Полночные сказки Итаки

— Он твой отец, да? — шёпотом спросил Одиссей.

Астинома с грустью кивнула.

— Он не хочет, чтобы я улетала с остальными.

— И всё же не понимаю: почему роза? Вы не пробовали его поджечь? Или, наоборот, полить? Может, он стал бы добрее.

— Для тебя это шутки? — возмутился Зверобой и стремительным шагом настиг Одиссея. — Давай-ка я расскажу тебе, насколько разрушительным может быть розовый принц.

В иссохшем замке, что вырос на увядающей силе леса, каждое утро собирается с полдюжины цирюльников вокруг этого уродливого создания. Они подстригают проросший мох под ногтями, срезают выступающие раструбом ветви из жил, а ещё, разумеется, срезают всю листву с нечёсаных волос. Говорят, что розовый куст внутри принца доставляет ему нестерпимую боль и с каждым днём всё ретивее, оттого он быстрее свирепеет. И слеп этот монстр на один глаз, потому как изнутри ему пробил склеру и выпустился наружу пушистый бутон розы. И сколько бы не срезал егопринц, завязь прорастает снова и снова. Когда-то тот самый глаз был оцарапан этим, — Зверобой выудил из ножен узкий меч с полуоткрытым эфесом. Блестящая рукоять и острый клинок — у Одиссея при беглом изучении не осталось никаких сомнений, что это был волшебный меч. Его лезвие, узкое, слегка изогнутое на конце, сияло в свете огней золочённым блеском. Округлая рукоять с витиеватыми дужками крепко сидела в руке Зверобоя. Тот продолжил: — Розового принца невозможно умертвить, покуда живо его узилище — Колыбель. Он питает свои силы от огромного куста, что растёт в саду в самом сердце замка. И пока жив тот скрюченный куст, принц будет возрождаться вновь и вновь.

— А если уничтожить куст?

— Можно, — протянул Зверобой.

— Дай угадаю: куст можно срубить только этим мечом? Он ведь волшебный, так?

— Да. Его зовут Нотунг. Но даже с ним нужно ещё добраться до принца, чтобы убить. А сделать это почти невозможно. Да и куст под надёжной защитой.

Одиссей заметил краем глаза, сколь бледным сделалось лицо Астиномы. В досаде она закусила губу, болезненно выкатились её округлые глаза. Дрожащие пальцы сжались в кулаки, и надорванный, почти трескучий голосок вскрикнул:

— Фафнира нельзя убивать!

— Тс-с! — шикнул Зверобой.

— Не шикай на меня, — отрезала Астинома. — Как смеете вы обсуждать при мне убийство моего отца?

— Фафнир — не твой отец, — отрезал Одиссей.

— Ты ничего не знаешь: ни про Фафнира, ни про меня.

— Заткнитесь! Не произносите его имя! — завопил Зверобой.

— Отчего же? Ты боишься? — глумился Одиссей. — Разве не мы здесь трусы?

— Я не боюсь! А ты ничего не понимаешь.

Одиссей, окружённый багровыми лицами ребятишек, осклабился и прыгнул на ближайший валежник. Поймав суровый взор Астиномы, он высунул язык и громко пролепетал:

— Фафнир! Фафнир!

— Умолкни! — Зверобой настиг Одиссея и стянул того на землю, зажав ладонью рот. — Розовый принц слышит каждого, кто рискует произнести его имя. Он со своей армией прознает, что мы прячемся здесь. И явится вместе с Сивиллой и этим злым гномом.

— Когда я встречу Альбериха... — начал Иниго.

— Замолкни, Иниго, никому не интересно слушать сказки про твою месть, — отрезал Зверобой и повернулся к Астиноме. — А ты прекрати дурачиться. Вы все — дети малые. Вам не понять одной очевидной вещи: если мы хотим улететь отсюда, то нам нужно отыскать ключ от твоих туфель. А заполучить их можно, лишь убив розового принца.

Глаза Астиномы заблестели влажной пеленой, и в уголках глазниц выступили слёзы. Но лицо её оставалось непроницаемым: лишь блёклость на щеках напугала Одиссея. Он тихо спросил:

— А когда мы достанем ключ, что тогда? Куда вы хотите полететь?

— В наши земли. В свободные и безграничные, где не будет тревожить нас ничего, кроме безмятежности, — мечтательным голосом пояснил Зверобой. — Там нам место.

Одиссей присел на землю. Лицо его замкнулось, побурело в висках. И в притупленном взоре мимолётом всплыло отчаяние. По одному из палаток и самодельных домиков из одеял стали выпрыгивать сонные головки самых маленьких разбойников. Лениво потирая глазки, они нетерпеливо осматривались вокруг. А когда толпа вдруг ожила в непредвиденном залпе живости, и каждый из ребят стал выступать с планом, как умертвить розового принца, Одиссей убитым голосом произнёс:

— А что станется со мной?

Все вокруг утихли. Зверобой, до того хвастливо размахивающий своим мечом, обернулся и рассмеялся. Ему вторили остальные.

— А нам какое дело? Мы поможем тебе проникнуть в Колыбель. Ты достанешь нам ключ и отыщешь Грессу. Затем наши пути разойдутся.

— А я могу полететь с вами?

— Зачем нам брать тебя с собой?

— Не знаю, — рассеянно отпустил Одиссей, но следом едва слышно добавил: — Я убью куст в Колыбели и розового принца. Тогда вы возьмёте меня с собой?

— Ты не убьёшь его без Нотунга. А я его ни за что не отдам. Это моя честь, — отмахнулся Зверобой. — Даже если ты сумеешь уничтожить его другим путём, то всё равно не сможешь полететь.

— Это почему?

— А вот почему...

Зверобой махнул руками в стороны, и толпа податливо расступилась. Тогда он бережно, почти заботливо отложил свой меч и встрепенулся. Прямо перед ним брызнула цветная пыльца — красная вперемешку с жёлтым и синим, — и тело старшего разбойника исчезло. Одиссей поднялся на ноги, обнаружив, как вместо Зверобоя перед ним предстала крошечная птичка, не более четырёх дюймов в размахе. Пёстрая, с красной грудкой и широким размахом высеченных перьев, на лице её блестел острый клюв и маленькие глазки. Одиссей признал в крошечной птичке колибри, но по-прежнему оставался огорошен увиденным.

— Это Зверобой, — угодливо объяснил Иниго.

— И ты так можешь?

— Могу. Все мы. Кроме тебя. Астинома тоже может, а потому розовый принц держал её в клетке.

Зверобой подлетел к чужаку совсем близко — ещё чуть-чуть и острый клюв уколол бы его по носу. Одиссей уклонился, но маленький колибри продолжал кружить вокруг него, притупляя слух шелестом быстро трепещущих крыльев.

— А я так не могу?

Одиссей отмахнулся от птицы. Монтойя не успел ответить. Тогда Зверобой вновь озарился яркой вспышкой пыльцы и принял свой прежний облик. Глумливо он указал пальцем на пришлого и с вызовом ответил:

— Нет, не можешь. Лишь в миг острой самоотверженности мы получаем дар принимать свой истинный вид. А ты — чужак и плут вдобавок, а потому тебе не дано обращаться.

— Я научился становиться птицей, когда пытался защитить отца...

— Не начинай, Иниго.

Одиссей поскрёб подбородок.

— А до ваших краёв можно только долететь? А если на самолёте?

— На чём?

— На летальном аппарате...

Рассматривая ватагу с вытянутым от удивления лицом, Одиссей решился на безумную идею. Ведь ничего в своей жизни он не знал лучше обуви: мастерил, зашивал и сколачивал, собирал воедино и усовершенствовал. И теперь глаза его получили награду за труды скрюченных рук — когда открыл он для себя, что башмачки его вдруг ожили и поплыли по бескрайнему и безымянному морю.

— Я мог бы заставить туфли-лодочки летать.

Первый миг по скопищу разлилась гробовая тишина. Во второй — сверчки уняли свой стрекот. И лишь на третий дети принялись хохотать над Одиссеем. Это был гулкий раскатистый смех волны, рассекающей небо в шторм. Она накатывала на маленькое тельце Одиссея, окидывала пенистыми гребнями, отчего конечности его заледенели, а плечи озябли от изнеможения. Он поёжился, но остался стоять на своём.

— Я могу соорудить нам самолёты. Из башмаков. Они будут летать.

Первым перестал смеяться Зверобой.

— Летать? То есть прямо как драконы?

— Да.

— Ты не сможешь.

— Давеча ты нарёк меня трусом. Однако я добровольно вызвался убить розового принца.

— Это просто слова.

Неожиданно гул утих, когда ребятишки услыхали крики в лесу. Это был дикий призыв, тревожащий густую листву пущи. Позади Зверобоя затрепетала листва кустарников, и прямо к центру стогны выбежал запыхавшийся Моби Дик.

— Ещё один из вас! — крикнул Зверобой. — Нарушитель обетов и плут.

От усталости Моби Дик рухнул на колени, запрокинув лоснящееся от пота лицо. Пропустив мимо ушей слова вожака, куцыми слогами мальчишка крикнул:

— Они нашли нас! Сивилла и её приспешницы. Летят сюда на стойках и швабрах.

С секунду все замерли на месте. А затем Зверобой, бросив злобный взгляд на Одиссея, крикнул:

— Спасаемся! Все к морю!

Одиссей бросился в толпу, хватая попадавшихся девчонок за руки и тут же отпуская. Среди них он искал Астиному. Её нигде не было.

— Астинома!

IV

Гулкий, неясной природы страх сковал сердце Одиссея. Он сжал его впалую грудь в тисках, скрутил рёбра, а затем спустился и к брюшине, сворачивая узлом желудок. В глазах у пришлого всё поплыло, искрами выскакивали перекошенные ужасом детские лики. Тонкие голоски озаряли вспышками молний застланный листвой небосвод, торопливые короткие ножки неслись в разные стороны, пока Зверобой отчаянно гнал их от лагеря к морю.

В трясущихся руках Иниго Одиссей усмотрел самодельную рогатку. Ребята постарше похватались за деревянные мечи. Некоторые брали на руки самых маленьких, что заливались горькими слезами. Это были самые прозрачные и невинные слёзы — они принадлежали тем, у кого в этом суровом мире не имелось заступников. А что Зверобой? В его помертвевшем лице Одиссей не нашёл ничего, кроме гаснущей уверенности. Он остался последним в лагере и с силой толкал ребят к тропе, ведущей к низинам. И тогда лицо его, трепещущее огнём первобытного страха, вдруг сделалось совсем детским.

Одиссей подбежал к нему и крикнул:

— Где Астинома?

— Я не видел её, — Зверобой толкнул ещё одного ребёнка. — Скорее! Спускайся с нами, лодки наверняка уже ждут.

Взяв малютку из рук Моби Дика — тот едва не уронил дитя, запыхавшись, — Зверобой нырнул в кусты. И тогда лагерь опустел навсегда.

Одиссей бежал за его долговязой фигурой, хлестаемый острыми ветвями паразитаксусов. Пару раз он спотыкался и падал, но тотчас вскакивал и настигал вереницу детей. Вскоре нос его уловил солоноватый аромат моря, и когда все разбойники почти настигли берега, он уже было выбежал вперёд, но тотчас упал на спину — за шиворот в сень его затянул Иниго. Тогда Одиссей обнаружил, что дети не рассыпались по причалу. Все спрятались. Подняв взор к небу, онпонял почему: клином рассекали облака парящие ведьмы. Пара по паре на самых настоящих швабрах, а во главе их — Сивилла. Одиссей, прищурившись, вдруг понял, что летала она на вытянутой металлической палке на ножках с одной стороны и крючками — на другой, и на миг ему показалось, что это был штатив от капельницы.

Все они по силуэту казались вовсе не злобными колдуньями, а феями. Сивилла среди них отличалась особенной красотой. Высокая, сухопарая, с лицом в обрамлении золотистых прямых волос и мягким контуром профиля. Её чёрное платье развевалось на ветру, украшенное на рукавах и лифе бутонами роз. Однако стоило клину ведьм настигнуть лунного света, как Одиссей рассмотрел в их лицах печаль и усталость. Глубокие морщины избороздили их прекрасные лица, а под глазами залегли глубокие круги.

Все дети замолчали. Редкие всхлипы самых маленьких приглушались ладонями ребят постарше.

— Тихо, не высовывайся на берег, не то схватят, — шепнул Иниго. — Все люди розового рыцаря, как и он сам, боятся воды. Поэтому нам важно добраться до лодок невредимыми. А дальше мы в безопасности.

— Я не вижу здесь Астиномы, — с тревогой вставил Одиссей.

— Она, должно быть, спряталась.

— Я не могу её бросить, — вспыхнул он.

— Тихо, — Иниго приложил палец к губам. — Мы вернёмся за ней.

Одиссей не стал слушать Монтойя. Сбросив его руку, он вновь нырнул вглубь леса. Страх ниспадал по его телу ручьями пота, струился по жилам, отяжеляя и без того непослушные ноги. Лунный свет притупился за раскидистыми кронами, а вскоре беглец засёк, что все огни в лагере уже потушили. У одеял и спален вылепились фигуры солдат в сыромятной броне. В руках у них угрозой свисали тяжёлые палицы, а посреди них затерялся невысокого роста военачальник, в котором Одиссей сразу признал Альбериха. Когда дварф ступил в стогну, освещённую тусклым отблеском лунного неба, Одиссей разглядел его рыжую бороду, густые усы и торчащие в разные стороны волосы. Горбатый и толстый нос его свисал над тонкими губами, а по обе стороны от того низко уселись глаза с набрякшими веками, причём один оказался больше другого. Безобразие и дикость вырисовывались в его коренастой фигуре: ноги казались короче непропорционально длинных рук, выступающее брюхо достигало колен, а дебелые, бесформенные плечи почти ровным скатом соединяли шею и предплечья. Это было жалкое создание, отталкивающее всякого своими суетливыми, но вместе с тем бесконечно сметливыми глазами. Когда Альберих схватился за курчавую бородку, Одиссей обнаружил в нём ещё одно уродство: вместо пяти пальцев на руке у него значилось шесть.

— Сивилла сказала, что они здесь, — буркнул скрипучим голосом дварф.

— Ярл, они сбежали. Наверняка притаились где-то неподалёку от воды, — утробным голосом объявил один из солдат. Лицо его было прикрыто забралом. — Приспешницы Сивиллы сказали, что видели с Астиномой нового мальчишку.

— Мальчишку? Что ещё за мальчишка?

— Мы не знаем. Никто его не знает.

— Нужно отыскать Астиному и привести к нашему досточтимому и цветущему дофину Фафниру, — скрипнул Альберих, а затем пристально оглядел солдат. — Чего вы стоите, идиоты! Найдите её!

По одному головорезы розового принца разбрелись по сторонам. По их вялой походке Одиссей понял — никто в армии принца не уважал Альбериха, но был вынужден слушаться гнома, потому как тот попал в милость Фафниру.

Позади себя он услышал шелест, и сердце его пробило ледяной ритм. Кожу покрыли мурашки, стоило мягкой ладони лечь на плечо, и когда Одиссей уже хотел было вскрикнуть, сбоку него выплыло бледное лицо Астиномы. Бессознательно, почти инстинктивно он сжал её руку.

— Тс-с-с, — Астинома приложила палец к губам.

— Я искал тебя.

— Я знаю.

Даже в ночном полумраке Одиссей заметил её опухшие красные глаза. Она плакала, горько плакала. А его снова не оказалось рядом. Астинома с опаской поглядела на удаляющиеся силуэты солдат:

— Иной раз случается, как я просыпаюсь в удушье и ненависти к себе. Все эти дети не должны так рисковать из-за меня.

— Но они ждут тебя. По своей воле ждут.

— А ты?

Одиссей не задумываясь прошептал:

— Я одиннадцать лет жду.

Астинома, очевидно, не поняла, что имел в виду её соратник, а потому лишь мотнула головой. Тоненькие ножки выпрямились, и она тихонько хлопнула Одиссея по плечу. Беглецы огибали острые кусты и сторонились широких троп, добираясь до берега вприсядку. Маленькое, но выносливое тельце Одиссея почти не уставало: он вновь подивился своей способности видеть так хорошо, а главное, лицезреть снизу вверх этот поразительный мир — громадный и пугающий, но бесконечно манящий своими стезями приключений. И ведь это был мир, который лицезрела Астинома: жестокий, но и прекрасный одновременно. Как он мог не заметить этого раньше?

Задумавшегося Одиссея за рукав потянула девичья рука, и он замер, посмотрев вперёд. Взор его поймал силуэт двух солдат и низменного Альбериха на краю утёса. Все они пристально следили за песчаным берегом. Шестипалый гном проскрежетал:

— Посмотрите, погружаются на корабли, — злостно усмехнулся он. — Где эта дурочка Сивилла?

— Должно быть, огибает остров с другой стороны.

— Есть ли среди этих мазуриков Астинома?

— Мы не видим её, мессир, — заявил один из солдат. — Её нет. Дать им уйти?

— Зачем? Разве не они помогают Астиноме и воюют против Его Святейшества Фафнира? — Альберих выступил из сени деревьев и прогремел: — Изничтожить! Всех!

Одиссей тихонечко бросил через плечо:

— Нам нельзя идти к ребятам. Вот бы найти способ предупредить их...

Когда Одиссей уловил приглушённый крик Зверобоя, он обернулся, но не отыскал позади себя никого, кроме тягучих теней каштана. Астинома исчезла. Худшее опасение ещё не успело закрасться к нему в сердце, как тоненький девичий возглас отчаянным залпом озарил лес:

— Жалкое отродье, не меня ли ты потерял?!

Одиссей в опаске поглядел в сторону скалистого утёса и обнаружил Альбериха. Он смотрел куда-то за плечо Одиссею, не различая мальчишеской головы в зарослях. И когда глаз его — тот, что больше — сверкнул в темноте всей имеющейся злобой, гном пронзительно закричал и махнул солдатам у берега.

— Негодяйка здесь! Сюда, живо!

Поразительно резво невыразительное тельце Альбериха с его короткими ногами бросилось вдогонку за Астиномой. Её удаляющаяся фигура лишь эхом мелькнула у гряды, когда Альберих едва не наступил на Одиссея. Гном бы непременно догнал девчонку, не будь Одиссей рядом, что решился на неистовый шаг. Сжав плечи и собрав в маленьких кулаках всю имеющуюся силу, он выпрямился прямо перед носом преследователя и с особым остервенением толкнул того в грудь. Альберих крикнул от неожиданности и повалился на спину.

— Мазурик! Ещё один! Здесь!

Одиссей услышал лязг металлических сабатонов и разглядел у кряжа надвигающийся отряд солдат. Не раздумывая он бросился вслед за Астиномой. Грудь его расширяла гулкими ударами решимость, ноги, юркие и изворотливые, несли по валежникам и сухостоям, вели почти вслепую кривыми тропами. Передний обзор его сузился, вензелями и узорами застелили периферию зрения листья каштана. А гул шагов позади нарастал, креп в угрозе, будто ещё чуть-чуть, и злобный Альберих схватит беглеца за лодыжку. Одиссей размахивал руками, расчищая себе путь, пока вдруг не услышал шум прибоя — громовые раскаты волн разрушали неприступность сонного леса.

У самого края обрыва Одиссей различил Астиному. Потерянная отступница переминалась с ноги на ногу, пока вдруг не уловила надвигающийся топот. Не обернувшись, она ошибочно приняла Одиссея за шестипалого гнома, а потому не колеблясь бросилась со скалы.

— Нет! Астинома! — завопил Одиссей.

Едва устояв на краю утёса, он с трудом различил, как крошечная фигурка Астиномы уменьшалась в полутьме. В конце её жадно поглотили пугающие в размерах волны прибоя. Слёзы навернулись на глаза Одиссея, когда в памяти всплыли слова несчастной о том, сколь тяжелы были фаянсовые туфли.

— Она утонет в них, — на выдохе бросил он.

— Вон там! Ловите несносного мальчишку! — взревел позади Альберих.

Из лап злобного приспешника Фафнира Одиссей ещё имел шанс спастись, но в беспорядочно ворочающейся пучине моря — ни за что. У кряжистой синевы он отличил силуэт летящего клина во главе с Сивиллой. И всё же подгоняли к краю обрыва его, разумеется, не ведьмы и юркий гном. Он взглянул себе под ноги, пытаясь разглядеть голову Астиномы. Ничего. Беспокойное море плотной пеной набрасывало на скалы свои сети, что истово налетали на её острые зубья и рвались под натиском неумолимого на первый взгляд камня. Но если бы Одиссей смог видеть в темноте достаточно ясно, он бы обнаружил, как стачивали края вечных утёсов, словно сургучную наливку, могучие морские волны. Они несли погибель всякому, кто рискнул бы сунуться в их силки. И всё же Астинома предпочла погибнуть в слепой бирюзе, предпочла, чтобы тело её низвергло на острые пики скал, или, что хуже, оказаться погребённой под толщойморя. И всё это, чтобы не возвращаться к родному отцу. Насколько же плохо было ей с ним?

— Клянусь не бояться драконов, — пролепетал Одиссей, отходя на пару шагов от края берега. Он услыхал ворох маленьких ножек Альбериха и — кто знает? — если бы рискнул обернуться, то увидел бы гнома прямо за своей спиной, протягивающего пугающе длинную руку, чтобы схватить мальчишку. Но Одиссей не обернулся.

Проделав два широких шага и набрав полную грудь воздуха, он прыгнул с утёса, молясь воле случая, удачи и снисходительности моря, чтобы не разбиться о скалы.

А затем дитя поглотили волны.

Первым делом глаза его обожгло льдом, следом — сковало тело. Морозные валы обвили конечности мертвецкими узлами, один такой удавкой стиснул шею, отчего Одиссей имел неосторожность открыть рот, пытаясь вздохнуть. Однако грудь его обожгло стылым, и он беспомощно дёрнулся. Омрачённое сознание ощутило себя вовсе не под водой, но под землёй; тело перестало слушаться, и в панике Одиссей понял, что идёт ко дну. Но внезапно он ощутил, как голени его обвило нечто куда более заледенелое, чем холодная вода. Глаза не сразу стали видеть, но стоило ему моргнуть разок-другой, как в густой синеве он отличил эфир. Море под своими беспокойными валами разлилось ночным небом, а в нём тускло мерцало соцветие звёзд. Их отблески струились золочённой пергой, освещая блёклым сиянием безмерный и вневременный азур. Одиссей снова моргнул, и вот глаза узрели плавные очертания хвостов и волос, а стоило ему склонить голову, как под своими ногами он усмотрел двух русалок, бледных, почти прозрачных, что держали его в толще, не давая опуститься на дно. Лица их, круглые, почти плоские и безносые, с парой огромных блюдцев вместо глаз, с тревогой следили за поверхностью моря. Через водную гладь они пытались усмотреть злую Сивиллу с ведьмами, страшась высунуться наружу. Рука одной русалки взметнулась, и палец с перепончатыми краями приложился к плоским губам, а затем устремился куда-то в сторону. Одиссей, раздираемый бессознательным страхом, попытался вырваться из цепких русалочьих рук, однако, проследив за указанием, он отличил, как три другие сирены в нескольких футах впереди удерживали за пояс Астиному. Лица их, куда более тёмные, почти бурые, исказили потуги, и медленно они скопом погружались на дно. И всё из-за туфель Астиномы.

Одиссей вновь неуклюже шелохнулся и открыл рот, оттолкнув русалок. Руками он неумело и бездумно поскрёб волны, пытаясь добраться до бедной девочки, изнеможённой и уже потерявшей сознание. Он не мог открыть рот, грудь его, полная ледяной воды, тянула вниз, и тогда страждущее сердце крикнуло: "Нет!". На этот безмолвный вопль отпугнул разом всех русалок. Две, что удерживали его, в ужасе отстранились и тотчас прильнули к ногам Астиномы, в тщетных попытках помочь девочке.

А Одиссей, оставленный удачей и волей случая, повис в гибельной пустоте. Дочь его, его маленькая Гресса, медленно умирала в нескольких футах, но даже протянутой руки не хватило, чтобы встретить столь чудовищную кончину вместе с ней. Никто не слышал стенания Хриса, и покинуло его всякое мирское, но не человеческое, когда маленькое сердце вдруг разорвалось.

Тогда Одиссей ощутил, как душа его оставила тело, помчало уверенным рывками к Астиноме и, схватив её за холку на одежде, потянуло ввысь, к небу. Русалки отступили в стороны, и даже безымянное море низвергло свои волны перед ним. Стеклянная гладь припала к несчастным, и Одиссей с последними силами пробил её, оставив далеко позади. Устремляясь куда-то вперёд, он заметил, как море продолжало отдаляться, а оставленный остров уменьшался на брошенном пути. Вскоре до него донёсся шелест размашистых крыльев, и в ликующей эйфории Одиссей вдруг понял, что вовсе не умер, а обернулся маленьким колибри, прямо как Зверобой. И в его крохотном тельце и крыльях вдруг оказалось достаточно сил, чтобы вытянуть к луне Астиному вместе с её туфлями.

Одиссей заметил, как судорожно та закашляла, как широко распахнулись её глаза, когда она вдруг обнаружила себя парящей над водой. Затем лицо Астиномы устремилось кверху.

— Ты, — вскрикнула она. — Ты сделал это!

Астинома с трудом повернула голову в сторону острова. У гряды его с трудом отличались крохотные силуэты ведьм. Тогда Астинома сладко захохотала, так живо и бурляще, что Одиссей вдруг ощутил пущую силу в своих маленьких крыльях. Он ретивее захлопал ими, когда понял, что вовсе не погиб там, под толщей, а сумел спасти Астиному и спастись самому.

— Мы летаем! Я летаю! — крикнула малютка. Голос её сверкнул в грёзах, и она мечтательно раскинула руки. — Я летаю. Я свободна! У-у!

В восторге она начала улюлюкать и выть, хохотать и перебирать ногами по водной глади. Смех её, раскатистый и звонкий, отражался с одной стороны от моря, а с другой — от ясного неба. И не нашлось в тот миг ничего ярче и благостнее этого детского смеха. Одиссей смеялся вместе с ней где-то в груди. В тот миг могло показаться, что оба они были счастливы. А требовалось им для того немногое, но и оно оказалось несбыточным.

— Смотри!

Астинома указала в сторону, и Одиссей рассмотрел в морской бескрайности ряды суден-башмачков. А на них — спасшихся ребят. Завидев беглецов, те радостно замахали руками и засвистели, принялись ликующе кричать и скакать от борта к борту.

— Это Одиссей! Он стал птицей! — радостно крикнул Иниго.

— Они спаслись!

— Скорее, сюда!

— Давай к ним, — скомандовала Астинома.

Одиссей послушно стал оседать. Он уже знал, как это делать, но откуда этому пришлось научиться — неизвестно. Чтобы не рухнуть слишком круто, ему пришлось накинуть пару кругов вокруг самой пустой лодчонки, а затем приземлиться, выпустив из самых сильных коготков Астиному. Она ловко приземлилась на ноги, а затем прижалась к краю, когда за ней в исшитую бисером туфлю рухнул Одиссей.