1927 Последний рейс Синано-мару

- Настоящая мясная тушенка! - негромко, озираясь по сторонам, зазывала она покупателей. - Маркировку на складе содрали, но… - она наклонилась ближе к клиенту и заговорщически понизила голос, - видите этот выбитый на крышке код «Ц-456»? Любой знающий человек вам подтвердит: это означает говядину высшего армейского сорта. Только для особых гостей.

Такэо, проходивший мимо, резко остановился. Внутри у него все похолодело. Этот буквенный код - «Ц-456»… Он точно помнил его. Точно такие же зловещие черные литеры были выбиты на тяжелых, окованных сталью ящиках Особого отдела, которые под покровом ночи привозили на секретные полигоны в Маньчжурии, где служил его взвод.

Пока сержант судорожно пытался совладать с нахлынувшими воспоминаниями, стоявший рядом старый рыбак Мацуда, чьи руки были сплошь покрыты шрамами от жестких сетей и осколков снарядов, яростно плюнул под ноги на грязную землю:

- В прошлый месяц твой «высший сорт» с такой же маркировкой живем отправил на тот свет троих парней из нашего портового барака! У несчастных животы за час раздулись так, словно они тухлой морской водой захлебнулись! Воротит от вашей заграничной дряни!

Женщина-торговка даже бровью не повела. Она с ледяным спокойствием убрала банку под прилавок и достала другую, на железном боку которой едва читались выдавленные буквы иностранного ведомства:

- Не нравится этот код - берите вот эту, стандартную. Проверено лично мной в госпитале. Мои собственные голодные дети её ели - и, как видите, до сих пор живы.

Барак №5 для перемещенных лиц

Доктор Сато, чей некогда белоснежный медицинский халат за годы войны превратился в жуткое лоскутное одеяло из въевшейся грязи, засохшей крови и застарелых лекарственных пятен, неподвижно стоял на коленях перед умирающим стариком. Его старый фибровый чемоданчик был практически пуст: на самом дне сиротливо ютились несколько пустых стеклянных флаконов из-под импортного пенициллина, грязные марлевые бинты, которые санитары уже пятый раз подряд стирали в мутной речной воде, и початая бутылка дешевого сакэ с едва различимой полустертой армейской надписью «Для нужд Императорских сил».

- У меня больше нет лекарств, отец. Нет даже чистых повязок, - голос доктора звучал бесконечно устало, но в нем не было ни капли упрека судьбе. - Всё, что я могу сейчас тебе предложить, - это вот это сакэ. Сделай глоток. Оно хотя бы немного притупит твою боль.

Старик - в прошлом потомственный мастер по изготовлению традиционных сямисэнов, чьи узловатые руки когда-то создавали великолепные инструменты для сцены Императорского театра, - из последних сил слабо, отрешенно улыбнулся:

- В моей родной деревне… там, на севере… сакуры… они ведь как раз сейчас должны вовсю цвести…

Его сухие пальцы судорожно сжали обломок костяного колка - всё, что уцелело от его последнего, разбитого бомбой инструмента. Доктор Сато поспешно отвернулся, пряча лицо, но Такэо, молча стоявший у самого входа в барак, отчетливо заметил, как тяжело дрогнули плечи врача. Ровно через час старый мастер затих навсегда. В ту самую секунду, когда его пальцы разжались, обломок струны в его ладони издал тихий, едва слышный металлический звон - словно прощальный, надрывный аккорд уходящего человека.

«Когда великая культура обречена на гибель, первыми из мира бесследно исчезают музыкальные инструменты. Следом за ними в сырую землю уходят те, кто еще умел на них искусно играть. И только в самом конце умирают последние старики, которые хотя бы помнили их истинное звучание».

(Из дневника неизвестного штабного офицера, найденного в руинах сожженной Осаки)

Уличная сцена

Тяжелый американский армейский джип Willys MB с оглушительным рёвом и копотью пронесся через огромную мазутную лужу у разбомбленного здания центрального почтамта, подняв высокую волну грязной жижи. Брызги, густо смешанные с отработанным машинным маслом и серым пеплом, широким веером обрушились на покорную толпу изможденных людей, часами стоявших в очереди за скудным пайком.

Женщина в рваном кимоно, наспех перешитом из кусков заграничного парашютного шелка, испуганно вскрикнула, закрывая лицо тонкими руками. Грязная вода попала прямо в открытую железную банку с выбитыми буквами «Заграничная говядина. Консервация 1944 года», которую несчастная мать бережно прижимала к груди для своей тяжелобольной дочери.

- Лови, джап! Праздник пришел! - весело крикнул конопатый рыжий сержант, перевесившись через борт джипа, и небрежно швырнул в толпу несколько плиток дефицитного заграничного шоколада «Либерти».

Одна из них, завернутая в кричащую ярко-красную обертку с белыми звездами, со шлепком упала прямо в мазутную лужу, где плавали раскисшие окурки сигарет «Белая звезда» и стреляные ржавые гильзы.

Семилетний Кэн, обутый в рваные, разваливающиеся на ходу соломенные сандалии-дзори, инстинктивно рванулся вперед. Его худые грязные пальцы уже почти коснулись яркой заграничной обертки, когда старый профессор Ито - ныне лишившийся своих знаменитых очков, поскольку одно стекло разбилось во время весенней бомбежки, а второе он вчера продал на рынке за миску пустого бульона, - резко и властно перехватил запястье ребенка.

- Не смей брать это, сынок, - едва слышно прошептал старик. Голос профессора, когда-то громогласно звучавший в просторных университетских аудиториях, теперь напоминал зловещий скрип ржавой тюремной двери. - Ты хоть знаешь, что эти чужаки на самом деле подмешивают в свой сладкий шоколад? Там далеко не одно какао, мальчик. Там сокрыто кое-что другое… Хитрый яд, от которого наши дети мгновенно забывают, кем они были рождены на свет. Эти победители покупают наши израненные души по кусочкам, Кэн. Сначала они забирают их за шоколад. Потом - за новые заграничные джинсы. А в самом конце - за свои пустые, грошовые обещания.

Из остановившегося джипа тем временем вальяжно вылез штабной военный переводчик - холеный японец родом с Гавайских островов, облаченный в идеально отглаженную форму с шевроном оккупационных сил. Его японская речь звучат неестественно, мёртво, напоминая заезженную граммофонную пластинку с глубокими царапинами:

- Демократо! Демократо ва, кодомо-га тэмпура о табэру кото дэсу! - он явно безбожно перепутал сложные иностранные термины, пытаясь заявить, будто «демократия - это когда дети сытно едят темпуру», но сидевшим в машине солдатам было абсолютно все равно. Они заливисто хохотали, азартно снимая на новенькую зеркальную камеру «Матсуда», как голодные японские сироты униженно тянутся за брошенными в грязь конфетами.

Такэо, неподвижно стоявший в глубокой тени полуразрушенной кирпичной стены, до боли в суставах сжал в кармане шинели свое единственное сокровище - пожелтевшую армейскую фотографию своего погибшего взвода в Маньчжурии.

Внутри у бывшего сержанта всё выжгло ледяным огнем:

«Мы с треском проиграли вовсе не эту проклятую войну. Мы проиграли право даже на свою собственную, честную боль. Наши несчастные мертвецы теперь вынуждены заново умирать в бесчестии - на бесконечных трибуналах сытых победителей. Их будут высокомерно судить те самые люди, которые заживо сжигали напалмом мирный Токио и цинично называли это великим освобождением».

Кто-то хладнокровно превратил цветущую Хиросиму в жестокий лабораторный эксперимент, а затем с легким сердцем написал в секретном отчете: «Результаты полностью превзошли все наши ожидания».

Рядом в пыли валялся свежий номер оккупационной газеты «Stars and Stripes» с вызывающим, кричащим заголовком: «Японцы радостно приветствуют американских освободителей!». На первой полосе красовалась крупная фотография толпы искренне улыбающихся детей. Но Такэо слишком хорошо знал эту уродливую правду: этот снимок заграничные корреспонденты сделали в закрытом лагере для интернированных, где скудная еда была только у тех сирот, кто «улыбался» на камеру достаточно широко.

Диалог у разрушенного фонтана

Бывший капитан третьего ранга Кадзумару одиноко сидел на замшелом краю разбитого фонтана, чьи уцелевшие мраморные ступени теперь пугающе напоминали выбитые зубы. Его пальцы, привыкшие в прежние времена твердо держать бинокуляр на командирском мостике боевого эсминца, теперь мелко дрожали. Он разворачивал помятый номер газеты «Асахи» с портретом императора в европейском костюме. Дешевые типографские чернила мгновенно отпечатались на его коже, словно несмываемое позорное клеймо.

- Ты видел это, сержант? - голос Кадзумару звучал хрипло, надрывно, будто пропущенный через ржавую сточную трубу. - Наш тэнно… наш священный живой бог… теперь, оказывается, просто обычный лысеющий человек в круглых нелепых очках. Выглядит как мелкий бухгалтер из Осаки.

Такэо медленно перевел взгляд на газетную полосу. Фотография была сделана в чисто американском, развязном стиле - резкий, бьющий в глаза свет вспышки, никакого почтения к монарху. Император Хирохито стоял рядом с двухметровым генералом Макартуром, и эта колоссальная разница в росте казалась Такэо особенно унизительной, бьющей наотмашь по остаткам национальной гордости.

- Нет, Кадзумару-сан, - негромко произнес сержант, бережно проводя пальцем по портрету. - Напротив. Теперь мы все с вами стали богами. Потому что только истинные божества способны пережить собственную смерть и продолжать как-то существовать. Мы все здесь просто переживаем собственную гибель.

Грязная вода в чаше фонтана была ржаво-коричневой, подернутой радужными разводами отработанного машинного масла. Такэо вытащил из нагрудного кармана свой серебряный боевой медальон с выгравированными именами парней из его погибшей в Маньчжурии роты. На обратной стороне тусклого диска все еще читалась старинная надпись: «Честь не умирает вместе с телом».

- Помнишь, Кадзумару-сан, до войны здесь плавали великолепные карпы кои? - тихо спросил он, глядя в мутную жижу. - Золотые, огненно-красные, бархатно-черные… Столичные детишки со смехом бросали им хлебные крошки. А теперь…

Медальон соскользнул с его ладони и упал в воду с коротким, тяжелым плеском. На самом дне фонтана, среди ила, сиротливо виднелись обрывки заграничных газет, пустые жестяные банки из-под американской шипучки и измятая обертка от шоколада с издевательской надписью: «Вкус победы».

Кадзумару вдруг зашелся в тяжелом, лающем кашле - его легкие, жестоко отравленные китайскими газами еще в Шанхае, физически не выносили удушливого токийского смога. Когда приступ наконец прошел, он утер губы и прошептал:

- Они полностью переписывают наше прошлое, Такэо. Все наши страшные жертвы, весь наш несокрушимый дух… всё это новые хозяева превращают в пошлый анекдот для своих пьяных солдат. Вчера своими глазами видел, как сытый морпех со смехом показывал маленькой японской девочке карикатуру на императора.

Из разбитого, чудом уцелевшего репродуктора на соседнем обгоревшем здании донеслись первые, бодрые аккорды «Столичного буги». Такэо бессильно закрыл глаза. В его памяти мгновенно всплыли пророческие слова старого преподавателя из Императорской военной академии: «Когда твою родную страну завоевывают чужаки, сержант, первым в ней беззвучно умирает её будущее. Следом за ним в небытие уходит прошлое. А всё настоящее превращается в жалких, бесплотных призраков, обреченных вечно бродить среди дымящихся руин».

Он поднял голову и увидел, как молоденькая японка в пышной заграничной юбке легкомысленно проходит мимо руин, заливисто и неестественно смеясь под руку с белозубым американским сержантом. Её фальшивый смех звучал как скрип давно не смазанной тюремной двери.

- Мы просто стали тенями нашей собственной великой истории, - негромко произнес Такэо, поворачиваясь к товарищу. - Но помни: само наличие тени - это лучшее доказательство того, что ослепительный свет когда-то действительно существовал.

«Победители пишут историю чернилами, побеждённые - кровью. Но есть третья история - та, что написана слезами тех, кто помнит правду. Е ё не издать ни в одной типографии».

(Надпись, нацарапанная обломком штыка на руинах сожженной библиотеки в Нагое)

Глава 4 Прах и журавли

Токио, апрель 1946 года. 6:17 утра.

Сырой туман поднимался от мутных вод реки Сумида густыми, тяжелыми молочными клубами. Они пугающе напоминали безмолвных призраков тех несчастных, кто нашел здесь свою страшную смерть во время огненных мартовских бомбардировок сорок пятого года. Белесая пелена медленно, неохотно окутывала истерзанные руины бывшего ремесленного района Асакуса. Из тринадцати старинных храмов, некогда украшавших эти переулки, чудом уцелел лишь один-единственный. Да и тот теперь стоял, точно подраненная хищная птица - с уродливо провалившейся крышей и обгорелыми, покрытыми копотью деревянными колоннами.

Утренний воздух был буквально осязаем, пропитанный дикими, противоречивыми ароматами нового времени. Отовсюду тянуло тонким, горьковатым запахом горелой сакуры. Всего три уцелевших дерева, каким-то чудом пережившие адский заграничный напалм, теперь упрямо цвели прямо из глубоких трещин в изуродованном бетоне. Их нежные, бледно-розовые лепестки беззвучно падали на валявшиеся в дорожной пыли ржавые каски японских солдат, которые за долгие месяцы успели превратиться в причудливые цветочные горшки для сорной травы. Один одинокий старик, в прошлом - искусный садовник самого императорского дворца, бережно собирал эти опавшие лепестки в пустую жестяную банку из-под импортной армейской тушенки. «Для чая…» - едва слышно, испуганно шептал он себе под нос, озираясь по сторонам.

С вокзальной площади доносился резкий, въедливый запах свежей типографской краски. У полуразрушенной станции Уэно суетливый японец, облаченный в слишком новый, явно с чужого плеча европейский костюм, бойко раздавал прохожим свежие номера оккупационной газеты «Stars and Stripes», выкрикивая лозунги на ломаном, неестественном наречии. На первой полосе красовалась хвастливая заграничная статья «Новые демократические ценности для освобожденной Японии», а прямо рядом с ней, в самом нижнем углу, ютилось набранное мелким шрифтом объявление: «Срочно требуются молодые девушки от 18 до 25 лет для работы в закрытых офицерских клубах. Знание английского языка горячо приветствуется».

А чуть поодаль, прямо на сырой земле у входа на станцию, плыл терпкий аромат жареных соевых бобов. Старуха Сато, кутаясь в выцветшее до неузнаваемости кимоно, неподвижно сидела перед щербатой жестяной миской.

- Пять иен за горсть… Пять иен за горсть… - монотонно, словно заученную погребальную молитву, повторяла она в пустоту.

Ее огрубевшие пальцы, которые в довоенные годы искусно и нежно расписывали дорогие лаковые шкатулки перламутровыми красками, теперь были сплошь покрыты глубокими болезненными трещинами и черными следами давних ожогов.

- Сато-сан, - негромко окликнул ее прохожий, старый плотник, бывший ее довоенный сосед по кварталу. - Побойся богов, разве можно в такое тяжелое время продавать простые бобы по такой грабительской цене?

- Когда-то очень давно за те же самые пять иен я могла без труда купить моток чистейшего заграничного шелка для лучшей вышивки, - ответила старуха, так и не подняв на него своих усталых глаз. - А теперь в нашей растоптанной Империи на эти деньги можно приобрести либо скромную горсть сухих бобов, либо призрачную надежду на завтрашний день. Поверь мне, сосед, бобы выходят куда сытнее.

Внезапно из густого молочного тумана с резким рёвом вынырнул приземистый американский армейский джип. Из установленного на его капоте мощного металлического громкоговорителя на всю улицу разнеслось хриплое объявление:

«Внимание всем гражданам! Сегодня ровно в четырнадцать ноль-ноль в центральном парке Хибия начнется раздача бесплатной гуманитарной помощи. При себе в обязательном порядке иметь официальное удостоверение личности!»

Старуха Сато медленно, с трудом подняла голову, провожая глазами удаляющуюся машину победителей:

- Гуманитарная помощь… Подумать только. Еще в прошлом году эти же самые люди сбрасывали нам это с неба в виде зажигательных бомб.

« Когда приходят завоеватели, они сначала отнимают твою землю. Потом - твой язык. А потом требуют, чтобы ты улыбался, когда называешь их спасителями ».

(Надпись на обломке стены в Нагое, октябрь 1945 года)

Внутри у Сато-сан ворочались тяжелые, горькие мысли. Ее родная внучка теперь каждое утро подолгу красит губы яркой заграничной помадой, пытаясь походить на вульгарных актрис из заграничных кинолент. Единственный сын, вернувшийся с фронта инвалидом без обеих ног, целыми днями угрюмо молчит, глядя в стену, а ее племянник - доктор Сато - сутками напролет пропадает в грязном бараке для беженцев, безуспешно пытаясь спасать людей без лекарств и чистых бинтов.

«Мир окончательно перевернулся, словно тяжелый скользкий камень в бурном горном ручье, - думала старуха. - И теперь мы все вместе беспомощно скользим по его мокрой, холодной поверхности, из последних сил пытаясь не сорваться в бездну».

Туман над Асакусой постепенно рассеивался под лучами поднимающегося солнца, обнажая страшные серые руины. И где-то совсем рядом, в ветвях уцелевшей обгорелой вишни, вдруг заливисто, чисто запел соловей - самый первый этой долгожданной весной. Его звонкая песня звучала точно так же, как и сто лет назад, когда по этим тихим токийским улицам еще гордо ходили самураи с фамильными мечами за поясом, а не чужие солдаты, вальяжно жующие заграничную резинку.