Инженер Пахомов. Сказка об утраченном времени. Главы из романа

Приглашающее начальство темнело в оконном проеме серым силуэтом: глаз, физиономических движений лица против света было не разобрать — только почти черная, как в тире, вырезанная из жести плоская фигура, издающая звуки.

— Ммммм…, — прозвучал от фигуры не оформленный в слова первый звук, имевший, видимо, значение камертона — чтобы задать правильную тональность предстоящей беседе. — Как вы отдохнули? Как выходные?

— Спасибо. Нормально. Не выспался только сегодня ночью. Комары…

— Хм… Комары? В мае? Где же это вы ночь проводили?

— Да дома, у нас же канал под окнами. Как только тепло приходит, летят с воды сволочи. Надо уже марлю вешать… А по какому, Анатолий Иванович, поводу вы меня, собственно, вызвали? Не про комаров же узнать?

— Верно, верно… не про комаров. Они пока нас не так беспокоят, как другие паразиты, с которыми вам, к сожалению, пришлось контактировать.

— Какие еще паразиты? Крыс, мышей, у нас дома нет вроде. Муравьев — тоже. Может, моль если…

— Не надо, Александр, не паясничайте. Вы прекрасно понимаете, кого я имел ввиду. Поступила информация, что вчера весь вечер вы провели в обществе гражданина капиталистической страны, а точнее ФРГ…

— И почему же его надо обзывать паразитом, — вклинился Пахомов.

— Ну, это пока — подчеркиваю, пока — образное обобщение. Все капдержавы являются в общем смысле паразитами, основывающими свое благополучие на эксплуатации сложившейся колониальной системы.

— Но не все же десятки миллионов граждан этих стран паразиты?

— Простые граждане только отчасти, безусловно. Есть там и прогрессивная общественность, есть и компартии… Но в вашем случае пока непонятно.

— А что непонятного? Он простой интурист. Я простой инженер, не имеющий, слава богу, никаких допусков и работающий в открытом НИИ. У нас вон из Симменса немцы из той же Западной Германии два года назад приезжали, три месяца сидели — помогали с монтажем и пуско-наладкой. Паша наш вон до сих пор на первых фиатовских жигулях ездит, не нарадуется — тоже капстрана, кстати. Не вижу ничего зазорного и запрещенного.

— Запрещенного — пока — может, и нет. А зазорного, как вы выразились, очень даже возможно. Вы знаете, чем этот Фотс занимается?

— Да чепухой какой-то, парапсихологией. А это, как известно, идеализм и лженаука, чуждая марксистскому материалистическому подходу.

— Мда… Конечно… конечно… Есть, однако, предположение, что западный военно-промышленный комплекс изыскивает возможности практического военного применения паранормальных явлений… Я сам читал… филадельфийский эксперимент вот… Никола Тесла…

— И я читал, в «Технике молодежи» на последней странице — научно-техническая белиберда. Телекинез этот, душа весит семь граммов — для домохозяек, недостойно внимания советских ученых и инженеров. Вон и в «Правде», в прошлом, по-моему, октябре, статья была о враждебной идеологической изнанке всей этой литературщины, телекинезов и телепортаций…

— Кхе, кхе, кхе… так-то оно так конечно. Но вы же член ВЛКСМ, возможно будете настоящим коммунистом. Поэтому рекомендация вам старшего товарища — будьте бдительны, это всегда актуально. Там с той стороны тоже не дураки. Вот в Калифорнии, слышали, наверное, про силиконовую долину — сплошные перебежчики и предатели, заманивают, скупают… мы их учили-учили, а они делают вид, что собрались на историческую родину, к Голде Мейер этой, а потом раз — и нате. Так что если что почувствуете… или узнаете… — то помните о своем комсомольском долге. Сразу ко мне!

— Не слышал. Но, разумеется. Если почувствую — обязательно. Я могу идти?

— Да. До свидания.

Пахомов ликовал и злорадствовал. Он был чрезвычайно доволен. Ему понравилось. То, как он подготовил свою часть протокола прошедшего допроса. И то, что он не видел физиономической реакции допрашивающего только помогло ему в его веселой, вежливой и пока безнаказанной наглости. В этом было специальное удовольствие — у них же всё было специальное: и зарплаты, и распределители, и санатории, и концерты, и даже тюрьмы… А он не позволил этому любителю целебного чая и научно-популярных статей заняться тем, что так любили (кроме чая) и умели делать в их специальном ведомстве — манипулировать, заниматься манипуляцией человеком так, что, он, этот человек, как бы сам — в свете очевидных обстоятельств и неизбежных последствий — ступал на указанную ему, и нужную им, дорожку.

«Интересно, он будет поднимать подписку „Правды“ за прошлый октябрь, чтобы проверить… — думал Пахомов. — А, пусть. Иди ты в свою баню, товарищ Вержбицкий».

Глава 4

В этот день совсем уж распогодилось. Пару дней назад всё вымочила и промыла редкая и несвойственная этим мглистым и сырым широтам тютчевская гроза, а теперь выглянуло не бледно-серое, а настоящее, желтое, как дефицитное сливочное масло, солнце, и город вбирал, впитывал — свежеотмытыми темными камнями; яркой, только народившейся зеленью; морщинистыми, худыми телами доморощенных йогов, закатывавших синие семейные трусы у бастионов Петропавловки; бледными, измученными лицами остальных своих обитателей, — первое, неустойчивое, но уже живое, уже почти летнее тепло.

Был четверг.

На скамейке парка герценовского института в вихлястой свободной позе, судя и по одежде, и по особой независимой манере держаться, сидел иностранец и весело оглядывал стаи окружавших его студенток. Нечастыми вкраплениями эти дамские кружки разбавлялись будущими учителями-мужчинами (была такая почти что отдельная профессия — школьный учитель-мужчина, — по главному своему существу практически не зависевшая от предмета, который тот вел).

Ну, а тебе, читатель, не обязательно быть ни учителем, ни даже доцентом упомянутого института, собственно, готовившего таких учителей, чтобы сделать несложное умозаключение и догадаться: мы вновь в схожих парковых экстерьерах описываем назойливого, странного интуриста с короткой фыркающей фамилией.

Позавчера, во вторник, как и положено театральному Мефистофелю, под такие же театральные раскаты грома и сверкание молний, Фотс набрал телефон Пахомова и поинтересовался:

— Аллё, Александр? Добрый вечер. Как у вас дела, настроение?

Эйфория после вчерашней моральной победы над бдящим Вержбицким у инженера Пахомова уже подулетучилась — будни и привычный распорядок брали свое, — и Саша в ответ промычал что-то неопределенно вежливое.

— Не унывайте, мой юный светило слаботочных систем. Конечно — солнце всходит и заходит, как поется в одном вашем оптимистическом тюремном куплете, но так же верно и то, что после захода наступит таки опять и восход светила… в смысле, не вас лично, разумеется, а солнца. Поэтому приглашаю вас на свидание — скажем, послезавтра, часов в пять, в парке герценовского института.

— Кнут, посмотрите, что творится на улице — потоп. Какое свидание на пленэре? — не капризно уже, но вполне раскованно отвечал Пахомов.

— Александр, всё специально для вас — ˝special for you˝. Я же должен иногда и образу соответствовать. Если бы можно было сейчас по телефонным проводам запустить запах серы, то вы бы уже узрели и учуяли характерный дым из микрофонных дырочек на вашей трубке.

И тут же Фотс по-шаляпински продекламировал:

— Ха… Ха-ха-ха… Да и фамилия моя — не обращали внимания? Фотс — в Мефистофеле слог посередине, только наоборот. Поэтому как же без грома и молний… — последовала пауза, но совсем короткая, чтобы самому и продолжить. — Шучу. Шучу-шучу. Я не сумасшедший. Точно. А то еще подумаете… Просто слышал прогноз. Будет отличная погода, теплее климатической нормы. Так что освобождайтесь пораньше с работы и пообщаемся живьем.

— Хорошо, — усмехнулся Пахомов, — живьем? А где конкретно в парке?

— Мм… В стороне к Казанскому, там у решетки полянка, которую собачатники удобряют — вот напротив.

Итак, наступило пять вечера условленного четверга.

Стаи девиц-курсисток бездифицитно присутствовали в парке, как консервы «Бычки в томате» в ленинградском гастрономе, дефицитные студиозусы мужского пола проглядывали в потемках парковой листвы, как заныканные банки эстонских шпрот, собачатников не наблюдалось вовсе. Как и молодого инженера Пахомова.

Фотс терпеливо ожидал, почти не меняя развалистой позы, и по своему обыкновению, как филин изредка проворачивал из стороны в сторону — вслед передвижению женских фигурок — свою фирменную стриженую голову.

Пахомова, однако, всё не было. Фотс встал и затекшей походкой пошел к ограде парка. В эти секунды позади него зашуршал песок дорожки и молодой голос окликнул его: «Кнут!»

Фотс обернулся. Перед ним стоял весь разметанный, в сбитой съехавшей рубашке, в каплях пота на мокрых висках, Саша Пахомов.

— Что с вами, мой друг? Вы сбежали, как князь Кропоткин, из тюремного госпиталя, но у вас сломалась пролетка и пришлось топать ногами? Нет. Вряд ли. Тогда мы бы слышали вой сирен, а у каменного Барклая7 стояли бы экипажи с проблесковыми маячками. Скорее всего всё прозаичнее и проще: долго не было троллейбуса — когда он пришел, был забит под завязку — было очень душно — но один вредный старикашка не давал открыть люк, утверждая, что так его просквозит, и он может умереть. В результате все потели и задыхались, как в наших западных финских банях. Старикашка же всё равно скоро умрет.

— Всё почти так, херр Фотс. Только перед этим еще начальству как назло попался на глаза, и подвис маленько — никак было не ушмыгнуть, почти до звонка пришлось отсидеть.

— Ничего, Саша, ничего, — доверительно сказал Фотс. — Начальство у вас — главный источник мироустройства и законов. Если его там, — он ткнул пальцем в небо, — как у вас в стране считают, нет, то остается начальство только тут — на земле. Поэтому начальство надо почитать. Слушаться не всегда обязательно — что там ему еще в голову взбредет? — но почитать полезно. Ну, да бог с ним, — произнеся этот фразеологизм, Фотс сделал мимолетную паузу, — я вот, что хотел спросить: как вы к Грину относитесь, к Александру?

— Какому Грину? Писателю? Да никак. Ерунда всякая романтическая.

— Это само собой. Так и знал. Куда ж ему, бедолаге, по-вашему против Гёссе и Дюрреманта. В крайнем случае, Стругацкие. А Грин — пионэрам: в «Артек», «Орленок» и разные другие «Вымпелы»…

И тем не менее я бы просил вас: полистайте вашего тёзку — дома наверняка в какой-нибудь Библиотеке приключений избранный томик имеется. И прежде всего «Блистающий мир», — Фотс опять сделал паузу и вопросительно уставился на Пахомова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Упоминаются игроки ленинградской футбольной команды «Зенит» и тренер Павел Садырин в 1984г.

2

Единственный отрезок реки Мойка в городе, что не одет в гранит, находится как раз между Марсовым полем и частью Михайловского сада за Русским музеем.

3

Шотландский киноактер. Главный воплотитель образа Джеймса Бонда

4

Бытовое сокращенное название универмага Гостиный двор на невском пр.

5

В помещении Казанского собора в советские годы размещался Музей религии и атеизма.

6

Имеется ввиду знаменитый роман антиутопия Дж. Оруэлла «1984» и комната допросов под номером 101

7

Памятник фельдмаршалу Барклаю де Толли у Казанского собора расположен в прямой видимости от решетки сада института Герцена через улицу