Инженер Пахомов. Сказка об утраченном времени. Главы из романа

— Да. Конечно. Money, money, — и он похлопал себя по нагрудному карману пиджака, церемониально подтверждая платежеспособность предстоящих посиделок.

Прохиндей понимающе кивнул и снова растворился.

Как обычно, стол был хотя и чистый на вид, но по общепитовскому обыкновению с неисправимыми липкостями под локтями, Пахомову было неловко и потому он особо ждал должных закрыть собой это непотребство тарелок с заповедными сосисками. Впрочем, пива тоже уже хотелось.

Наконец, деловито и профессионально быстро, паря по пространству темного зала в сумрачно-белой рубашке словно служитель некоего храма, официант разместил снедь по лаковой плоскости стола. Сначала перед каждым появилось по тарелке с пивным набором. Набор был обыкновенно скромен: по копченой ставридке, несколько соленых сушек и горка соленой соломки. Всё. Это была обязательная программа. Дальше, видимо, была короткая произвольная — три обещанные сосиски в рассыпанном зеленом горошке венчал — как двойной или тройной лутц — соусник с кетчупом; ну, и в качестве уже полной произвольной программы жрецы подали по мясистой, во влажных жировых проблесках воблине на удлиненных тарелочках. Оккупацию стола довершили четыре классических кружки пива. Стол был покорен окончательно. Народ бросал уважительные взгляды, но никто не завидовал. В этом заведении было всем хорошо, за этим сюда и шли — чтобы было хорошо: храм и жрецы оправдывали свое назначение.

Кадыки Фотса и Пахомова, словно перекатывающиеся горбы испуганных убегающих верблюдов, быстро задвигались, продвигая первые свежие глотки — и им тоже стало хорошо.

Вечер длился.

Так любимый к лирическим воспеваниям белоночный свет ленинградского мая хоть и не проникал внутрь сквозь наглухо затонированные окна, но внутренние часы посетителей всё равно было не обмануть — не заглядываясь на циферблаты своих часов, по каким-то своим, еле уловимым наметанным глазом признакам, почти интуитивно, все понимали, что вечер уже поздний и дело идет к закрытию…

— Неплохо, — сказал Фотс, очень по-русски втягивая в себя легкую отрыжку, и тут же, заметив мелькнувшую фигуру прохиндея, опять переродился и отрывисто, властно-громко — как команду к расстрелу — произнес на своем исконном: «Zahlen, bitte! Zusammen.»

Прохиндей послушно вырос у стола. У Пахомова проскочила неприятная ассоциация.

Кнут вынул из кармана две бумажки красного цвета («Десятки», — вяло констатировал Пахомов), положил их на край стола, и мотнул головой — мол, свободен, сдачи не надо. Официант ровно и неслышно, как балерун со сцены в кулисы, удалился.

— Пойдемте, мой друг, — опять перешел на задушевный славянский Фотс. — Пойдемте подышим майским невским воздухом. Хорошего понемногу, — и он кивнул на расплывающееся в синих клубах табачного дыма чрево пивняка.

Пахомов осознал, что пиво всё-таки тоже алкоголь, когда на выходе отчего-то двуязычно ляпнул Фотсу: «Ein moment, я сейчас догоню».

Туалет был обыкновенно по-советски ужасен. Но Саша испытывал неизъяснимое наслаждение, освобождаясь от груза жигулевского. Одновременно он изучал местные наскальные рисунки и надписи. Один фрагмент фрески изображал волосатую вагину с подрисуночной подписью следующего содержания: « 279-32-40 Вера. Мужики, звоните, дает всем»

«Надо позвонить, —пьяно подумал Саша, — тем более Кнут вот обещал, что теперь всё тип-топ будет. Телефончик запомню».

Кнут ждал на улице.

— Ну, что? Вы изучали настенную телефонную книгу и проходили курс первичного сексуального образования? Только в Шотландии мне встречались подобные туалеты. Ужасно. Хоть и познавательно. В Гамбурге и Париже всё же поприличнее. Не напрягайте извилин, мой пытливый друг, телефон не пригодится. А вообще-то, мне тоже было бы неплохо… ммм… надо ехать. Ловим, как у вас выражаются, тачку и в «Москву», тут пять минут. Итак: Forwerts!

Мостовая Салтыкова-Щедрина была пустынна. Вдали за спиной громыхал Литейный; впереди на перекрестке суетились, спеша в метро, то ли припозднившиеся на работе, то ли с последнего киносеанса в «Ленинграде», совграждане.

Было около одиннадцати. «Смеркалось», как пописывал в свое время помещик Тургенев. Но стемнеть никак не получалось. Пахомову на минуту стало чуть тоскливо — завтра к восьми на работу, а тут желтые ботинки интуриста дразнили и звали ступать в их след. И куда заведет его этот след? Но если не сейчас, то, когда? Какое еще нужно стечение обстоятельств, чтобы тебя вытряхнуло из накатанной колеи?

Фотс поднял руку, и как по приказу немецкого фельдфебеля, на пустынной улице, со спины, через выступающие из асфальтовых колдобин рельсы, лихо развернулся красный «Москвич» — то ли четыреста восьмой, то ли четыреста двенадцатый, — Пахомов всегда путал их, хотя уже на второй год инженерства тихо подумывал, каким бы таким образом поднакопить на подержанное зиловское чудо…

«Москвич» тормознул, из треугольной форточки высунулся щербатый, с парой веселых стальных зубов, дядька, и весело же спросил:

— Чего? Куда?

— В «Москву», к Александра Невского, трёшка, — чисто отыграл ему Фотс.

— Садись!

«Москвич» ревел и пробивал амортизаторами задницы пассажиров, дядька закладывал виражи и не тормозил на ямах и рельсах: вылетели на Суворовский, повернули налево; «…барышня, Смольный», — весело процитировал классику дядька, завидев прямо по курсу желто-белые властные стены с темным силуэтом вождя посередине; но не доезжая священных чертогов, красный болид свернул направо, на Тульскую, мимо универсама, — рванул к Неве и опять повернул, не утыкаясь в Большеохтинский мост, на Красных Текстильщиков…

— Я бы назвал эту улицу не Красными Текстильщиками, а красными текстильщицами — вам бы, Александр, в студенческие поры сюда подрабатывать следовало устроиться. Может, денег бы много и не вышло, но другого интересного опыта точно бы поимели: «Денег бы не заработал, но либидо б разработал», — продекламировал Фотс, и сам почувствовав неудачную непритязательность экспромта, недовольно крякнул:

— Ээээ…

Неловкость стёр дядька:

— Да-да, поимел бы, точно. Или его бы поимели… — захмыкал он. — «Тётенька, пусти» — была у меня одна знакомая, в комбинатовской общаге, на той стороне Невы… ух, по выходным…

Веселый таксист не закончил и не пояснил, какие были «ух» по выходным в ткачиховой общаге, потому что их почти красный феррари выскочил уже на Синопскую и тормозил у угла с Херсонской:

— Всё дальше не поеду. Не хочу светиться — интуристовская… Да здесь рядом, — простодушно подытожил он.

Обижаться на такую сердечную простоту казалось совсем не к месту, особенно Пахомову, который в своей повседневности не был избалован ни услугами официальных шашечек, ни бомбежкой «тачек», и из всех средств городского передвижения предпочитал бесшумный и просторный троллейбус с его нетривиальными четырьмя копейками за проезд.

Конфиденты вышли из ландо.

Нева мерцала. «Москва» сверкала.

Фотс и Пахомов приближались к светящимся стеклянным вратам, за которыми, видимо, скрывались от непосвященных порок и наслаждение. Вход в чертоги сторожил цербер, в форменной одежде с золотыми позументами и высоком бело-синем картузе; возможно, у него были даже белые перчатки — Пахомов от волнения не обратил внимания.

«Со мной», — с тяжелым баварским акцентом бросил на входе, не поворачивая в сторону цербера головы, Фотс.

Пахомов прошмыгнул.

Наконец! — за свои двадцать четыре года он впервые попал в такие барные потемки, которые до этого наблюдал лишь на экранах. Конечно, он жил в Ленинграде, большом и почти столичном городе, и несколько раз ему доводилось бывать то ли в кафе, то ли в барах, где такими притягательными западными киношными атрибутами были и барная стойка с рядом высоких крутящихся стульев, и небольшие столики в уютных затемненных уголках, и настенный свет бра вместо потолочных светильников, но как-то ему, видимо, не везло, потому что неискоренимый, — прилипчивый, как запах ленинградской корюшки, — советский дух ложился на всю эту обстановку то ли слоем патины, то ли сопливым блеском дешевого лака, превращая ее вместе с посетителями и обслугой в неумелую имитацию. И недаром же homo sovetikus так любил и рвался в доступные по эту сторону занавеса прибалтийские кафешки с их еще неутраченным несоветским уютом.

Был Пахомов один раз и в дорогом престижном ресторане на свадьбе у родственницы. Это был ресторан с огромным чопорным залом с колоннами и куда-то вверх уходящими лепными сводами, с вольно расставленными по периметру столами с уже сервированными приборами на белых, свисающих до пола скатертях, с возвышением эстрады в торце зала, и даже плетеные кадки с высокими пальмами были там…

Но! И то, и то — было не то. Не то, что здесь. Здесь дух дешевой, но светскости, перемешивался в потемках с духом злачности, и это был самый пьянящий притягательный парфюм.

— Садимся, и промочим, как говорится, горло напитком грубых ковбоев и аморальных колонизаторов: виски?

— Виски? — отпопугаил Пахомов.

— Ну, да… Еще можно говорить «скотч»: ром с Кубы, коньяк из Еревана, шампанское Абрау-Дюрсо, портвейн Массандры — напитки замечательные и достойные, но все есть в соседнем гастрономе. А скотч — виски, — наливают только в кино и здесь.

— Всё равно, после пива, — бурчал Пахомов.

— А мы закусим горяченьким. Кроме жульена в качестве горячей закуски сейчас здесь вряд ли что имеется, но сейчас и это пойдет.

Виски Саше понравился. Пился он легко, без инстинктивных конвульсий, передергиваний и спешной потребности выдохнуть и чем-то закусить. Но тем не менее горячий жульен пошел тоже хорошо — Сашу приятно расслабило в их темном закоулке, и он стал самонадеянно осматриваться. Удивительно, но уже минут через пять кое-что для рассматривания появилось поблизости, вернее, кое-кто: худенькая, но грудастая, невысокого роста дива, в ботфортах на тонких вихлястых ногах расхаживала под рампой туда-сюда, часто бросая в их с Фотсом сторону смелые взгляды. Издалека макияжная мордашка дивы казалась симпотной и привлекательной.

— Запах денег, Саша… Запах денег — самый главный феромон. Уж, не знаю даже — не хочу обидеть — знакомо ли вам это легкомысленное слово, но в ваших пенатах, где официально господствует философия, по которой через несколько витков спирали общественного развития всё вернется к порядкам первобытного строя и денег не станет вовсе, — складывается так, что пузатый финский сантехник может чувствовать себя почти Шоном Коннери3 только потому, что на него натянуты теплые штаны Luhta, карманы которых набиты финскими марками. И этот финский феромон привлекает не только подобных ночных бабочек, — он кивнул в сторону дивы, — которых правильнее было бы называть ночными пчелками, что порхают поздней порой в поисках раскрывшихся бутонов в виде лопатников, набитых иноземными бумажками, — но вскружит голову и добропорядочной учительнице литературы детородного возраста, которая каким-то волшебным образом, совсем естественно, отодвинет свое взращенное духовное богатство, чтобы оно не заслоняло светлый образ скандинавского принца — даже с пивным животом, и даже в нетрезвом виде. Видите, какими глазами смотрит на вас эта ночная пчелка. А ведь вы абсолютно тот же. И не только в смысле одежды — вы сами еще не начали меняться… Но уже предчувствуете, предчувствуете… Ладно, это потом. А сейчас — сейчас просто дело в том, что у меня есть сто марок, и она об этом знает. Да! Но нам-вам это не нужно. Да и опасно. Ни к чему. Да… — Кнут как будто задумался, поднял свой бокал виски, просветил его желтыми лучами лампы напротив, вздохнул, как бы задавая новый тон, на понижение, от озорного к философски-печальному и прощальному, — и на работе могут быть неприятности — а вам завтра на работу… Впрочем, что говорить, сейчас увидите, — он резко прервался. — Я отойду на минуту. Ваше жигулевское такое настойчивое…

Фотс решительно и трезво встал. Ушел.

Пахомов не долго был один.

Погрузиться в расстройство чувств и любимую меланхоличность ему помешала серая костюмная пара с полосатым голубым галстуком на голубой же рубашке. Такими же голубыми (хотя, возможно, это была лишь игра воображения впечатлительного инженера Пахомова: кто его знает в этих потемках, какие на самом деле были глаза у этой рубашки с галстуком) — так вот, такими же голубыми, как рубашка глазами, серый костюм внимательно смотрел на инженера:

— Вы, позвольте поинтересоваться, кто?

Саше стало неуютно, но в тоже время он неожиданно для себя почувствовал закипающий внутри задор. Поэтому Саша пока промолчал.

— Кто? — повторили костюм, рубашка и галстук.

— Инженер, — дерзко ответил Саша.

— Фамилия?

— Инженер… — Пахомов подумал и решил не называться. С какой стати? — Инженер, Саша, — все-таки разбавил он и нагло протянул руку.

Рука была проигнорирована.

— Я у вас не имя, фамилию спрашивал. Странная фамилия получается: «Инженер». Кацманов и Лоцманов встречал, Ватманы были, Зингеров-Дизайнеров тоже бывало, а вот «Инженеров» — ни разу.

— А у вас какая? Петров? Сидоров? Иванов? Иван Иваныч?

— Какая у меня фамилия завтра узнаешь — тут недалеко на Литейном, когда утром привезут вместе с протоколом и фамилией.

В общем, дело накалилось за минуту. Саша чувствовал злость и удовольствие. Внезапно появился Фотс. Он просто постоял рядом в течение трех секунд неотрывно смотря на Иван Иваныча — три секунды: «кружка пива раз», «кружка пива два», «кружка пива три» — рассказывают, так учили начинающих парашютистов отсчитывать пресловутые три секунды до рывка заветным кольцом… — и как будто действительно кто-то дернул за кольцо и выдернул из серой фигуры ее стержень — Иван Иваныч обмяк, превратившись разом в обыкновенного рыхлого, нетрезвого персонажа и с невнятным проговором:».. перепутал, перепутал, извините..» пропал куда-то в темноту.

Пчелка в ботфортах стояла поодаль и с интересным блеском в глазах наблюдала.

— Во! — сказал Фотс. — Это уже кое-что. Куёмся помаленьку. Но на сегодня хватит. Пора. Дело к полуночи. Я отвезу вас домой. Это же недалеко? N`est pas?

— Недалеко. На метро две остановки. Так что я сам.

— Ну, и ладно. Сдержанная скромность. Как шериф Маккена Грегори Пека. Тогда до встречи — уверен, скорой.

Через двадцать минут Пахомов выходил из метро и переходил канал Грибоедова в сторону мерцающей башни Зингера. В ночном майском небе купол башни таинственно поблескивал стекольными чешуями. Бурую воду канала накрыли светящимся полотном. Фонтан напротив, через проспект, молчал и был пуст. Однако что-то было с той стороны, за фонтаном, под колоннадой собора — что-то и кто-то, кто не желал признавать общественные часы сна с будильниками, поставленными на семь часов: из-под колонн собора можно было различить жизнерадостно приглушаемые возгласы и сдавленный женский смех.

Миновав завернутого в тогу каменного фельдмаршала, Саша наконец узрел нарушителей тишины. Впрочем, он и так привычно знал их. Сегодня они кучковались среди воронихинского ампира — они и сами не понимали, с каким шиком выбрали сегодня площадку: куда круче, чем чаще выбираемые галереи Гостинки4 или вестибюль «Канала Грибоедова». Но сегодня была уж слишком погожая погода, народу потусоваться собралось необычно много, и казалось, сам господь с благодушной улыбкой приглашал этих молодых гедонистов, прожигателей жизни, веселых и легких девиц с модными и развязными кавалерами посидеть у себя на завалинке, в качестве которой предлагал им ступеньки своей галереи — галереи колонн отобранного у него храма5: словно утверждая так — вопреки скучному музейному атеизму насильно впихнутому в его стены — божественную радость жизни.

Пахомов не завидовал этим баловням судьбы. Наоборот, он ими искренне любовался. Особенно восхищал его один крендель, косивший под Карлссона — рыжий, кудрявый, немного полноватый парнишка, в коротких, чуть ниже колена, штанишках с помочами крест-накрест. Сейчас он что-то рассказывал девицам, стараясь их рассмешить. Девицы прыскали в сопровождении молодецкого ржания.

И тут, чуть поодаль в сторонке, Саша завидел чью-то сутулую спину в какую-то очень знакомую черно-желтую клетку.

«Фотс! Как!» — вскочило в голове.

Тем не менее Пахомов не подал вида, не запнулся, не сбавил хода, и не меняя направления, продолжал идти дальше — под своды собора, накрывавшие собой сквозной проход вдоль канала. Когда Саша поравнялся с колоннами, сутулая спина обернулась, и ухмыляющийся Фотс помахал ему рукой.

«Что еще за фокусы, как успел?… впрочем, пока я спускался-поднимался, то-сё… а тут по Невскому на авто пять минут… да ничего особенного… шут гороховый, эффектики, впечатления интурист добавляет… вечер, конечно, замечательный, не зря к нам интурист этот прётся… комаров в комнате интересно, много уже… да, наверное, налетело порядочно… тепло, да от воды…», — таким потоком сознания Саша пытался отвлечься, оставить за спиной вместе с паранормальным профессором удивительную суету прошедшего вечера и вернуться в свои будни, в свой привычный меланхолический лад.

Город помог ему. Выморочный белоночный город заполнил собой вокруг не только всё видимое. Своим матовым свечением воды, своими нечеткими контурами чугунных решеток и грифонами на мосту, своей нависающей громадой темного собора, он отгородил сознание бредущего в этом мороке человека и ото всего происшедшего с ним, и ото всего предстоящего — оставляя ему, бредущему, только одно свое пространство, и возможность изумленно, изнутри, взирать на себя.

За Банковским мостиком этот чарующий морок наконец оборвался — Саша свернул в подворотню, зашел в загаженный подъезд и поднялся к себе на этаж.

Все домашние уже спали, было тихо, только свистящее сопение отца шипело через тонкую перегородку, а внутри каморки фоном ему стоял комариный звон.

«Налетели все-таки», — вздохнул Пахомов.

Глава 3

Утром следующего, рабочего дня, невыспаный инженер Пахомов, сидя в кубрике общего рабочего зала (кубрик этот представлял из себя два составленных буквой «Г» стола в углу помещения с традиционными одомашнивающими аксессуарами вроде чайника и персональных чашек), вполуха слушал дежурные обмены мнениями о вчерашних матчах и вспоминал — свой, как теперь вполне очевидно казалось, необычный вечер.

Девственность его от него никуда не убежала, осталась, как всегда, при нем, но предчувствие перемен пробивалось даже через эти сонливые минуты.

Новым предвестником перемен явилась Людка — разбитная веселая уборщица, непонятных средних лет и неопределенной комплекции. Она любила забредать в их кубрик, чтобы предаться озорной нецензурной перебранке с Лёней, старшим инженером их смены — пока еще молодым, пока еще кровь с молоком детиной, только недавно женившимся и обзаведшимся потомством, но пока еще сохранявшим свой колпинский дворовый задор и здоровый непритязательный юмор.

— Людк, а Людк? Кому дала в эти выходные? — начинал он свой обычный понедельничный заход. — Этому дала? Этому дала? А этому..?

Далее по распорядку — как в джазовом ансамбле идет дуэль-соревнование двух солистов на кем-то же из них предложенную музыкальную тему, — должна была идти импровизация из пикировки двух сторон с применением разнообразных композиционных приемов, линий развития темы и ударных синкоп в виде нижепоясных терминов.

Ответная реприза Людмилы на эту тему могла бы звучать как-нибудь так: «…кому захотела, тому и дала. А твоему писюну и того не дадут: жена разве что — раз в квартал, если домой принесешь квартальную премию…»

Но сегодня, на удивление, Людка была серьезна и джаз проигнорировала — первым ее адресатом был Пахомов:

— Саша, тебя что-то Вержбицкий с самого утра искал — два раза спрашивал, просил в Первый зайти.

«Нехорошо…, — первым делом цепануло Сашу, — началось… как по заказу… Иван Иваныч этот?… вполне», — Пахомов сейчас с тоской рассматривал красно-желто-голубые джунгли трубопроводов, причудливыми изгибами заполнявших от пола до потолка пространство цехового зала, в уголке которого прятался их маленький уютный кубрик.

Саша любил медитировать, рассматривая эти разноцветные изгибы, всякий раз удивляясь почему, например, вот эта желтая трубка делала здесь крутой поворот направо, под девяносто градусов, соединяясь затем переходником с красной трубкой, а та в свою очередь закладывала нереальную петлю в стиле Мебиуса, чтобы воткнуться затем вентилем в толстый зеленый обрубок, плотоядно примыкавший к магистральной трубопроводной матке. Разглядывая временами это хозяйство, Пахомов осознавал, что действительно оно подобно настоящему лесу, произрастающему по своим природным, глубинным законам. И это на самом деле было так: трубопроводы подсоединялись, прокладывались последовательно, по мере необходимости — методом буриме, — изгибаясь так или эдак в том месте воздушного пространства, где для этого еще было место.

Но сейчас этот красно-желто-голубой лес не вдохновлял инженера Пахомова — он смотрел на его яркие, разноцветные лианы как на плоскую стену с размытым граффити. Пахомов закрыл глаза, и в ответ в темноте под веками всплыл насмешливый взгляд в черно-желтом клеточном обрамлении. Почти тут же, молниеносно, обрамление оформилось в четкие, контрастные очертания на фоне по-прежнему размытого граффити и… Фотс под веками вдруг развернулся к трубопроводам и послал туда характерный жест: стукнув левой рукой по сгибу согнутой в локте правой.

Саша очнулся. Встал. Наглухо застегнул рубашку, белый рабочий халат, затянул ремень на расслабленных брюках, поправил застежки на растоптанных сандалиях — в общем, ни дать-ни взять офицер на вызов в штаб армии, — взял в руки, для солидности, кстати валявшуюся под столом картонную папочку с тесемками, и направился в комнату номер 101.

Анатолий Иванович Вержбицкий был жлобом интеллигентского разлива.

Он во множестве читал научно-популярные статьи — при этом строение атома он представлял себе по стилизованной детской картинке планеты Сатурн; не имел никаких познаний ни в классической физике, ни в химии, а из математики знал только про угол в 90 градусов — и именно поэтому Анатолий Иванович легко и с энтузиазмом вверялся ошеломляющим и шокирующим научным гипотезам с конспирологической закваской, а также сенсационным открытиям ранее скрываемого от публики тайного знания.

То есть даже в переносном смысле пресловутый бином Ньютона был совсем не про него. Впрочем, для работы это ему и не требовалось — свою карьеру он всю жизнь делал по линии Первых отделов. Тем не менее Вержбицкий страстно любил порассуждать на естественно-научные темы, а если беседа протекала еще и в родных институтских пенатах, то непринужденно сопрягал это с посылом бдить, бдить, и бдить.

Судя по фамилии, какая-то шляхетская или профессорско-инженерная родословная в нем всё же присутствовала, что и прорывалось в его публичном интересе к устройству мироздания. По субботам он сооружал громадный термос с целебным чаем и полдня проводил в бане, по-хлестаковски делясь с закутанными в простыни соседями тем, что является замдиректора по науке одного НИИ-ящика.

Многие верили.

Саша спустился на первый этаж, замельтешила нумерация помещений и кабинетов, начинавшаяся с единички… и вот она — зловещая комната номер 101. Пахомов Оруэлла не читал, и потому в его честной голове никогда не возникал вопрос — простое ли это совпадение, чья-то фига в кармане, или это издевательская ирония кого-то циничного, образованного и облеченного властью.6

Саша постучал.

«Войдите», — прогудело увесисто-строго в ответ.

Перед входящим открывалась продолговатая комната. В противоположном от входной двери торце — окно; по правой стороне стена, заставленная библиотекарскими картотечными ящичками — как положено, с буковками и циферками на фасадах. «Картотека, наверное. В парткоме почти такая же», — сделал очевидный вывод Пахомов.

Слева — глухие шкафы. Стол хозяина вдали, вдоль окна. Три стула для посетителей сразу справа, при входе. Специальное гостевое полукресло (видимо, для уважаемых людей или нужных задушевных бесед) спрятано в проход между столом и шкафами.

Поскольку гостевое кресло находилось в недоступности, то естественным образом предполагалось, что входящему следовало даже не садиться (это еще рановато — успеется), а скромно присаживаться на краешек одного из стульев у входа.