Попроси меня. Т. III

По поводу же группировки, искавшей Михаила, историк С. Соловьев считает, что Сусанина замучили не поляки, а свои разбойники. Он после изучения архивов пришел к выводу, что никаких регулярных войск интервентов в тот период поблизости от Костромы не было. Исследователь и почетный гражданин г. Костромы А.А. Григоров тоже полагал, что «осенние» поляки были какой–нибудь обычной группой, промышлявшей грабежом и разбоем, узнавшей каким–то образом про Михаила и решившей захватить его, например, для того, чтобы потребовать у родителей выкуп. Н. Костомаров так излагает свою точку зрения: «Страдание Сусанина есть происшествие само–по–себе очень обыкновенное. Тогда козаки таскались по деревням и жгли и мучили крестьян… Вероятно, разбойники, напавшие на Сусанина, были такого же рода воришки, и событие, столь громко прославленное впоследствии, было одним из многих в тот год»175. Впрочем, Костомаров оговаривается: «Могло быть, однако, что в числе воров, напавших на Сусанина, были литовские люди, но уж никак тут не был какой–нибудь отряд, посланный с политическою целью схватить, или убить Михаила. Это могла быть мелкая стая воришек, в которую затесались отсталые от своих отрядов литовские люди. А такая стая в то время и не могла быть опасна для Михаила Федоровича, сидевшаго в укрепленном монастыре и окруженнаго детьми боярскими»176.

«В истории Сусанина, — пишет Костомаров, — достоверно только то, что этот крестьянин был одною из безчисленных жертв, погибших от разбойников, бродивших по России в смутное время; действительно ли он погиб за то, что не хотел сказать, где находился новоизбранный царь Михаил Федорович — остается под сомнением…»177.

Несколько прояснить запутанную историю помогает могила Сусанина, которая оказалась под церковью в Домнино. Протоиерей А. Домнинский сообщает: «Сусанин погребен под церковию, и туда каждаго дня ходили в старину петь панихиды…1 Все сии предания известны мне большею частию от крестьян села Домнина, наипаче таких, кои близки были расположением своим к моему родителю2»178. Это, в свою очередь, показывает, что отношение к Сусанину было в высшей степени почтительное, — под церковью хоронили не всякого помещика или государственного деятеля.

В заключение следует отметить, что за известной легендой скрывается подлинное происшествие. Однако Михаила Фёдоровича преследовала не польская диверсионная группа, а банда обыкновенных мародеров, решивших похитить отпрыска аристократического рода с целью получения выкупа. Что же касается укрепленного монастыря, то в него можно было попасть, просто проявив хитрость. Из всего получается, что Сусанин действительно совершил спасение, но не царя, а юного барина. В целом отличие от общепринятой версии незначительное, но акцент несколько смещен, повествование теряет свою напряженность, захватывающий остросюжетный характер. Однако факт гибели за Михаила остается неизменным. Поэтому потомкам Собинина и церковнослужителям не было необходимости сильно искажать факты, достаточно было перенести случившееся на пару месяцев вперед — в конце концов, умереть за будущего царя это то же самое, что умереть за царя.

Со временем рассказ распространился, обогащаясь народными преданиями. В них появились и коровьи ясли, и овин, в которых укрывался Михаил Фёдорович, соответственно, и сам он, превратившийся в новоизбранного царя, матушка «Оксинья Ивановна» (мать Михаила, в миру Ксения), поляки с собаками, село Домнино и деревня Деревищи. Стараниями местного народного колорита история спасения превратилась в легенду. Еще позже, уже легендой, эта история была воспета К.Ф. Рылеевым в стихотворении «Иван Сусанин» и в опере М.И. Глинки «Жизнь за царя».

МИХАИЛ РОМАНОВ

ОРИЕНТАЦИЯ НА СТАРИНУ.

ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ

Древней летописи мало известно о происхождении рода Романовых. Существующее предание о том, что первый из этого рода, кого мы знаем по имени, Андрей Иванович Кобыла, был выходцем на московскую службу «из Прусс» владетелем, далеко от достоверности. Позднее, один из потомков Андрея Кобылы, С.А. Колычев, составляя в 1722 г. свою «Историографию, вкратце собранную из разных хроник и летописей», истолковал его прозвище, как искажение имени мнимого литовского князя Камбилы. В XVI в. рассказывали иначе: Курбский называет предком Шереметевых и Колычевых выехавшего «из Немец» светлого и знаменитого мужа Михаила, «с роду княжат решских», то есть имперских. Со всей очевидностью, перед нами одно из проявлений моды, столь распространённой в московских родословиях — производить боярские роды от въезжих на русскую службу знатных иностранцев; она имела смысл возвеличивания «прирождённого» благородства фамилий, которые стремились занять место наряду с княжатами владетельных родов, так называемых Рюриковичей и Гедиминовичей.

Летопись знает Андрея Кобылу среди бояр великого князя Симеона Ивановича Гордого: в 1347 г. он ездил присматривать невесту великому князю тверскую княжну Марью Александровну. У Андрея Ивановича было пять сыновей: Семён Жеребец, Александр Ёлка, Василий Ивантей, Гавриил Гавша и Фёдор Кошка. Влиятельным сотрудником Дмитрия Донского был сын Андрея, Фёдор Кошка, которого встречаем и на воеводстве, и в посольствах; он занимал одно из первых мест среди бояр, с которыми Дмитрий «держал землю русскую», на его дочери женил своего сына тверской великий князь Михаил Александрович, а его смерти князь ордынский Едигей приписывал перемену московской политики относительно татар.

«Добрые нравы и добраа дела и добраа доума к орде была от Федора от Кошки, добрыи был человек: которыи добрыи дела ординскии, то тьи тебе поминал, — писал Едигей великому князю Василию Дмитриевичу в декабре 1408 г. — И то ся миноуло, и нынеча же оу тебе сын его Иван казначеи, любовник [любимец] и старишина [старейшина]; и ты нынеча ис того слова и думы не высьтупаешь: котораа его доума недобра и слово, и ты ис того слова не выступаешь, и старцев земскых доумы ни слова не слоушаешь, которыи ведают; ипо то[го] доумою оучинилася оулусоу пакость»179. Так Иван Фёдорович унаследовал влияние отца. Он стал писаться по отцу Кошкиным, и это прозвище перешло к его потомству на два поколения. Сын Ивана, Захар, известен, как главный инициатор ссоры Василия I с двоюродными братьями по поводу золотого пояса. Дети Захара, Яков и Юрий, были видными полководцами, дипломатами и государственными деятелями при Иване III. Яков находился в Новгороде наместником, воевал со шведами и Литвой, закреплял за Москвой Северную землю; Юрий — победитель при Ведроше. Их называли Захарьиными–Кошкиными. По родовитости Кошкины не могли тягаться ни с Рюриковичами, ни с Гедиминовичами, такими, как Шуйские, Вяземские, Трубецкие, Воротынские. Но благодаря своим личным качествам они занимали в государстве далеко не последние места. Сын Юрия, Михаил, за особую близость к Василию III был прозван «оком государевым». Авторитет всего рода был настолько велик, что Анастасия, дочь Романа, младшего брата Михаила, в 1547 г. стала первой женой царя Ивана Грозного. Поколение же Романа утратило память о смысле прозвища Кошка и стало зваться по деду и отцу Захарьиными–Юрьевыми. Сын Романа, Никита Романович, прозывался Юрий Захарьевич. Замужество сестры Никиты, Анастасии, за Ивана Грозного возвысило нетитулованный род Юрьевых–Захарьиных в первые ряды боярства. Братья царицы, Даниил и Никита, также занимали при царском дворе самое высокое положение. Никита был очень близок молодому Ивану IV, а при его сыне Фёдоре стал одним из фактических правителей страны и мог поспорить влиянием с Б. Годуновым. Но через два года, в 1586 г., Никита Романович скончался, оставив после себя сына Фёдора Никитича, который стал зваться по деду Романовым. От него же произошёл Михаил Фёдорович Романов.

Анализируя характер частой смены семейного прозвища, можно прийти к выводу, что это был древний род княжих бояр–дружинников, у которых значение имени основано не на самодовлеющем общественном весе княжеского происхождения и удельных традиций, а на отдельных семейных приметах, происходящих на ратной службе, в близости к великокняжескому дворцу и Боярской думе (например, «воевода Волъчий Хвост»180).

Михаил Фёдорович стал тем компромиссом, который объединил различные политические силы и сословия государства. Романовы находились в свойственном родстве с прежней династией, в их пользу оказались старые слухи, что Фёдор Иванович завещал престол отцу Михаила. Они были своими для родовитого боярства, для людей, связанных с опричниной, и в то же время для лиц, пострадавших от опричнины, поскольку не участвовали в терроре 1570–х гг. Пребывание Филарета в Тушине рождало у казачества и крестьянства иллюзии о «справедливой» власти. Романовы имели обширные связи в среде боярства, но сам их род оказался сильно ослаблен, и поэтому боярские династии могли не опасаться, что от имени молодого царя начнут править многочисленные родственники. Боярин Шереметев писал в Польшу князю Голицыну: «Миша–де Романов молод, разумом ещё не дошел и нам будет поваден»181. За Романовых выступало духовенство, поддерживающее отца Филарета. Для знати при дворе не могло произойти каких–либо кардинальных изменений, поскольку Михаил был связан родственными узами и с Ф.И. Мстиславским (жена его деда и мать князя были родными сёстрами), и с Ф.И. Шереметевым (оба принадлежали к одному роду А. Кобылы), и с Морозовыми–Салтыковыми (из их рода была мать Михаила), и со многими другими наиболее знатными вельможами. Личность Михаила Фёдоровича была симпатична тем, что с детских лет терпел лишения, голод, был разлучён с родителями, поскольку Б. Годунов объявил его уже в 4 года государственным преступником и отправил в Белозёрскую тюрьму. В 1611–1612 гг. он находился вместе с поляками в осаждённом Кремле, но в услужении к ним не пошёл и вместе со всеми «невольными сидельцами» голодал и терпел всяческие унижения. Трагедией для него стал арест и заточение в Польше отца Филарета.

Суть происходивших событий в России, её освободительного движения, прекрасно пояснил И.Е. Забелин: Пожарский и Минин шли с последними людьми от Земли «не для того, чтобы перекроить государство на новый лад, а напротив шли с одною мыслью и одним желаньем возстановить прежний порядок, расшатавшийся от неправды правительства»182.

Первоосновой прежнего уклада является устаревшая система ценностей, былое восприятие божественного и, как закономерный результат, ниспосланное благословение свыше живущим на земле в соответствии с их религиозными убеждениями. Опираясь на известные устремления русского народа, можно довольно точно спрогнозировать дальнейший ход истории страны. А именно: период нестабильности останется позади. Государство начнет прогрессировать, адаптируясь посредством преобразований к меняющимся условиям. Однако стержень холодного отношения к человеку и обществу по–прежнему будет главным элементом всех последующих преобразований, искажая суть любых реформ в глазах простого человека и превращая их в новую форму угнетения. Практически каждый период правления Романовых отмечен народными волнениями, жестоко подавляемыми армией. Помимо этого, в XVII и XVIII веках вспыхнули масштабные мятежи под предводительством С. Разина и Е. Пугачёва, потерпевшие неудачу лишь благодаря тому, что армия целиком оказалась на стороне правительства. Таким образом, можно говорить об утверждении новой династии как о продолжении политики ужесточения давления на свой народ, перерастающего на местах порой в открытую тиранию. По определению Радищева, государство превратится в «чудовище» — с благословения православия романовская эпоха станет одной сплошной трехсотлетней эпохой потрясений, завершившейся полным помрачением сознания русского народа.

Избранный молодой царь не стал спешить в столицу, где его ждал только разорённый и разграбленный царский дворец. Кроме того, в городе стояли две рати, военачальники которых также имели виды на престол. Поэтому почти два месяца Михаил медленно двигался к Москве, собирая вокруг себя верных людей, сносясь с городами и убеждаясь в их желании ему служить, формируя новое правительство и прибирая власть к рукам.

10 марта Государь вместе с матерью выступил на свой «подвиг», как говорили современники, из Костромы в Москву, и 21 числа остановились в Ярославле. Вскоре сюда стали прибывать люди всякого звания, чтобы лично «бить челом» государю. Из Ярославля Михаил начал отдавать свои царские распоряжения.

23 марта Михаил Фёдорович послал Земскому собору свой первый указ, выразив в нём, что «у нас того и в мыслях не было, что на таких великих государствах быть». Он обращался затем к боярам и всяким чинам государства с требованием: «И вам бы… стоять в крепости разума своего, безо всякаго позыбания нам служить, прямить, воров царским именем не называть, ворам не служить, грабежей бы у вас и убийств на Москве и в городах и по дорогам не было; быть бы вам между собою в соединеньи и любви; на чем вы нам души свои дали и крест целовали, — на том бы и стояли, а мы вас за вашу правду и службу рады жаловать»183.

Затем, на приглашение собора поспешить государю своим приходом в Москву, Михаил Фёдорович отправил из Ярославля боярина князя Троекурова с запросом к членам собора: «К царскому приезду есть ли на Москве во дворце запасы, и послано ли собирать запасы по городам, и откуда надеются их получить… Бьют Государю челом стольники, дворяне и дети боярские, что у них дворцовыя села отписаны и государю от челобитчиков докука большая: как с этим быть; чтоб на Москве и по дорогам грабежей никаких не было. Дворяне и дети боярские и всякие люди с Москвы разъехались, — великому государю неизвестно, по вашему ли отпуску они разъехались, или самовольством?»184

На эти запросы собор отвечал, что он старается делать всё от него зависящее, хотя в действительности положение его было крайне затруднительным ввиду общего оскудения и безначалия, царившего в стране.

8 апреля царь пояснил, что он медлит своим походом в Москву, ввиду её неготовности, и сообщал, между прочим, собору: «Сборщики, которые посланы вами по городам для кормов, в Москву еще не приезжали; денег ни в котором приказе в сборе нет… Атаманы и казаки безпрестанно нам бьют челом и докучают о денежном жалованьи, о своих и конских кормах, а нам их пожаловать нечем и кормов давать нечего… И вам бы, богомольцам нашим, и боярам, и окольничим, и приказным людям, о том приговор учинить… чем нам всяких ратных людей жаловать, свои обиходы полнить, бедных служилых людей чем кормить и поить…»185

17 апреля государь прибыл в Ростов, посылая сообщения в Москву: «А идем медленно затем, что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, казаки и дворовые люди многие идут пешком»186. 25 числа царь приказал сделать в походе, в селе Любимове, поверку стольникам, стряпчим и жильцам, назначенным для его охраны. Оказалось, что 42 человек нет. Михаил решил положить конец такому порядку вещей, являвшемуся следствием общей распущенности Смутного времени, и послал в Москву приказ отобрать у нетчиков их поместья и вотчины в казну.

Тогда же, по приказу царя, бояре отправили отряд против Заруцкого. Атаман был настигнут под Воронежем, который ушёл туда, разграбив Рязанскую землю. «Он же многих Воронежцов побил и перелезе через Дон с Маринкою и пойде к Астрахани степью»187. Кроме Заруцкого, Михаила беспокоило и шведское присутствие на северо–западе. «А под Тихвину на Немец» — царь «посла воевод своих: князя Семена Васильевича Прозоровского, да Леонтья Андреевича Вельяминова со многою ратью»188.

Однако больше царя тревожили продолжающиеся грабежи и разбои казачества. 26 апреля в обители Троице–Сергиевой лавры Михаил и его мать призвали митрополита Казанского Ефрема и других членов собора, присоединившихся к «походу», говорили «с большим гневом и со слезами, что воры кровь христианскую льют безпрестанно; выбрали его, государя, всем государством, обещали служить и прямить и быть всем в любви и соединении, — а теперь на Москве, по городам и по дорогам грабежи и убийства; позабыв добровольное крестное целованье, воры дороги все затворили гонцам, служилых и торговых людей с товарами и ни с какими запасами не пропускают»189. Сознавая главную угрозу для себя со стороны казачества, «и государь и мать его, видя такое воровство, из Троицкаго монастыря идти не хотят, если всех чинов люди в соединение не придут и кровь христианская литься не перестанет»190.

28 апреля Михаил Фёдорович послал собору грамоту. «Писал к вам государь много раз, чтобы у вас на Москве, по городам и по дорогам убийств, грабежей и никакого насильства не было; а вот 23 апреля приехали к Государю на стан в село Сватково дворяне и дети боярские разных городов переграблены до–нага и сечены… и на дороге, на Мытищах и на Клязьме, казаки их перехватили, переграбили, саблями секли и держали у себя в станах два дня, хотели побить, и они у них, ночью, развязавшись, убежали… Писали к государю из Димитрова приказные люди, что прибежали к ним из сел и деревень крестьяне жженые и мученые огнем; жгли их и мучили казаки»191.

Промедление государя с прибытием в Москву заставило собор 30 апреля решить отправить посольство с выборными из всяких чинов «бить челом» царю, чтобы «он умилосердился над православными христианами, походом своим на Москву не замешкал; а про воровство про всякое митрополит и бояре заказ учинили крепкий, атаманы и казаки между собою уговорились, что два атамана через день осматривают каждую станицу, и чье воровство сыщут, тотчас про него скажут и за воров в челобитчиках быть не хотят»192. Челобитье это, подкреплённое просьбой вождей ополчения, Трубецкого и Пожарского, которые смиренно просили государя, «чтобы им видеть твои царские очи на встрече», возымело своё действие.

Царь ожидал от Земского собора восстановления государственных средств и порядка, чтобы принять государство в своё управление. Руководители собора делали, что могли, но всем собором «били» государю челом, чтобы он сам «шёл к Москве вскоре», в нём видели тот необходимый центр, вокруг которого сложится правильная государственная работа. Не прошло двух месяцев со дня избрания, и соборное правительство уступило место царской думе, а Земский собор стал распадаться; отдельные элементы его потянулись к царю, и прежде всего, московские служилые люди — стольники, стряпчие, дворяне большие, а за ними весь «из городов выбор» дворянский уже в апреле собрались при государе; иные и по деревням разъехались. И постепенно, ряд дел, назначение воевод, раздача поместий и др., начинает вершить государь, ещё находясь в походе.

1 мая Михаил Фёдорович с матерью прибыли в село Тайнинское, а на следующий день последовало их торжественное вступление в столицу. «Царь же государь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии приде под Москву. Люди же Московского государства встретоша ево с хлебами, а власти и бояре встретоша за городом со крестами. И прииде государь к Москве на свой царский престол в лето 7121 [1613] году после Велика дни в другое воскресение Святых жен Мироносиц. На Москве же пали бысть радость велия, и пеша молебны»193. Михаил и мать его присутствовали на молебне в Успенском соборе, приняли благословение от митрополита и архиепископов. После этого царь отправился в свои покои — золотую палату и две маленькие комнаты Ивана Грозного. Марфа Ивановна поселилась в Вознесенском монастыре. Это всё, что смогли отремонтировать бояре. (Ранее Михаил желал поселиться в палатах царицы Ирины Фёдоровны, а для матери приказывал приготовить хоромы царя В.И. Шуйского).

По примеру Фёдора Ивановича Михаил Фёдорович решил венчаться в канун своего дня рождения, 11 июля 1613 г. (12 июля ему исполнилось 17 лет), причём, чтобы не было никаких обид и пререканий, он указал «для своего царскаго венца, во всех чинах быть без мест»194. 10 июля по всем церквам были отслужены всенощные.

Образцом для церемонии стал чин венчания того же Фёдора Ивановича. Отличие было лишь в том, что Михаила, из–за отсутствия патриарха, венчал старейший из русских архиереев, Казанский митрополит Ефрем, а в церемонии принимали участие многие светские лица. «А венчал ево государя царским венцом, — рассказывает летописец, — Казанский митрополит Ефрем и все власти Московского государства. А в чинах были бояре: с каруной и осыпал [золотыми деньгами] боярин князь Федор Иванович Мстиславской, с скифетром боярин князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой, с шапкою — Иван Никитич Романов, с яблоком — Василий Петрович Морозов. По царское платье ходил на Казенный двор князь Дмитрей Михайлович Пожарский да казначей Никифор Васильевич Траханиотов. И как платье принесли в палату в золотую и в Соборную церковь платья послаша з боярином Васильем Петровичем Морозовым да с казначеем с Никифором Траханиотовым, а с яблоком был боярин князь Дмитрей Михайлович Пожарский»195.

После венчания все были приглашены на торжественный стол, так же как и в последующие два дня. Сразу после венчания Д.И. Пожарский получил боярский чин, а 12 июля, в день своего ангела, государь пожаловал Кузьму Минина в думные дворяне, что давало ему право, наряду с боярами, окольничими и именитыми людьми Строгановыми, писаться с «ичем», после чего он стал прозываться Козьмою Миничем Сухоруким.

«Это и было торжеством справедливости и великою почестью для пожалованных… — говорит И.Е. Забелин, по мысли которого царь ничего сделать больше не мог. — Наперекор желаниям даже самого государя, и Трубецкой, и очень многие другие бояре везде должны были первенствовать перед Пожарским. Однако и то было великим делом, что на коронации он держал по чину третью регалию [принадлежность торжественного царского облачения], весьма знаменательную, державу, яблоко владомое, великодержавное. Первую регалию — корону [шапку Мономаха] держал дядя царя, Ив. Никит. Романов, с которым было заспорил о месте Трубецкой, но был остановлен царем, который ему сказал, что действительно Романов меньше тебя Трубецкого, но он мне по родству дядя, и потому быть вам без мест… Трубецкой держал вторую регалию — скипетр. Спор Трубецкого о месте очень ясно свидетельствует, что здесь люди занимали между собой свои почётные места, не по личным заслугам и достоинствам, а по заслугам и достоинству своего рода. Если бы Пожарский был великороднее Трубецкого, он занял бы место почётнее. И не один Трубецкой первенствовал в это время перед Пожарским. Выше его стоял и подручный его воевода по ополчению, боярин Василий Петр. Морозов…»196 В этом высказывании историк оправдывает Михаила утверждением, что он ничего не мог поделать в данной ситуации, и поэтому Пожарский, заслугой которого произошло освобождение страны, должен был оставаться на третьих ролях. Однако историка не смутила ловкая выборочность «без мест», которое, конечно, легко могло относиться ко всем трем лицам.

С восстановлением старого порядка, как говорит И.Е. Забелин, «…старые жернова стали молотить по старому, как было прежде, как было при прежних государях. А потому весьма понятно, когда прежние порядки устанавливались на своих прежних местах, то и люди, возстановлявшие эти порядки, должны были остаться тоже на своих прежних местах, с прежним своим значением и положением в обществе, а особенно в службе»197. Поэтому при формировании правительства царь оставил на прежних местах должностных лиц, которые были на них раньше. Так, в Боярскую думу вошли служившие полякам «седьмочисленные бояре» Ф.И. Мстиславский, Ф.И. Шереметев, Б.И. Лыков, И.Н. Романов, И.М. Воротынский, казачий воровской атаман Д.Т. Трубецкой, недавний их враг, полководец–освободитель Д.М. Пожарский и Кузьма Минин, зачинатель освободительного движения, царские родственники, только что получившие боярство — И.Б. Черкасский (двоюродный брат по линии отца) и Б.М. Салтыков (двоюродный брат по линии матери).

В год своего избрания Михаилу Фёдоровичу исполнилось 16 лет, и заявить о себе он ничем не мог. Но и позднее облик Михаила остаётся бледным, затмевается крутой энергией родителей. Во многом это объясняется его слабым здоровьем: он был болезненным настолько, что ходьба и езда утомляли его, а от «много сиденья» ослабевал весь организм, по его собственным словам, он так «скорбел ножками», что в возрасте тридцати одного года его «до воска и из воска в креслах носят»198. Не было у Михаила и способных и энергичных советников, таких, какими были Сильвестр и Адашев при молодом Иване IV.

Ситуация в стране была крайне тяжёлой. Полувековые потрясения опричнины, несчастная Ливонская война и Смута вконец разорили страну, особенно западные и северо–западные, когда–то густонаселённые районы. Население бежало от постоянных войн, пашни были заброшены и уже заросли лесом. Навыки смуты сказывались теперь в поведении сборщиков, которые грабили и притесняли население, собирая государственные подати. Экономический кризис всё больше нарастал в разорённой стране. Казна была пуста, а хлебных и денежных запасов собирать было не с кого.