Лермонтов. Дело поручика Тенгинского полка

— Я?

— Вы. Точно же, Серж, — повернулся дядюшка ко мне. — Убийца сидел в засаде, выстрелил, а все разбежались, испугавшись нападения горцев.

— Не совсем так…

— Пошёл вон! — грозно рыкнул дядюшка.

— Я? — растерялся Касторов.

— Ты! Вон пошёл, пока я тебя тростью не поколотил!

Очень шустро служащий почты юркнул за дверь.

— Господи, Серёженька, с какими идиотами приходится иметь дело, — устало произнёс дядюшка. — Нагородит какую‑нибудь чушь, следствие запутает, а потом попросит награды: мол, помогал, из кожи лез вон. А самое скверное: он сейчас распустит невероятные слухи, в которые вот такие же дураки поверят. — Подумав, он сказал: — А не прогуляться ли нам до гауптвахты?

***

Гулять по праздному Пятигорску — сплошное удовольствие. Кругом звучит музыка, весёлые голоса, уличные торговцы… Словно ты на ярмарке или карнавале.

Жизнь Водяного общества, не сказать чтобы проходила скучно, но и разнообразием не баловала. Обычно часов в пять утра, с первыми лучами, больные тянулись к лечебным источникам: кто в экипажах, кто пешком, иные — верхом.

У источников — один из них находился недалеко от дома генеральши Мерлини — обычно дежурил отставной солдат. У солдата имелся ящик со стаканчиками. Он черпал целебную воду и подавал страждущим. Вода имела зловонный серный дух, и вкус у неё был своеобразный — или, можно сказать, отвратительный.

То и дело слышались возгласы:

— Боже, какая гадость!

— Как можно пить эти помои?

— Уж лучше выпить ведро касторки, чем стакан этой вонючей жижи!

Дамы грациозно окунали свои изящные стаканчики на белых снурочках, нюхали воду и морщили носики. Офицеры перед тем, как выпить, делали мужественное лицо, словно готовились броситься в атаку. Помещики крестились, а когда пили, выкатывали от ужаса глаза.

Водопой продолжался часов до девяти. Больные пили воду стакан за стаканом. В перерывах гуляли по аллеям или сидели в беседках, проводя время за неторопливыми разговорами. После все расходились: иные — в ожидании очереди в ванны, другие — в ресторацию, утолить голод.

Так тянулись часы до обеда. После обеда, до пяти часов, город погружался в дремоту, но вечером вновь оживал уже совсем другими красками.

Повсюду звучала музыка. В ресторации было не протолкнуться. На центральной аллее устраивали танцы под духовой оркестр. Появлялись коробейники, предлагая пироги, какие‑то сувенирчики, ленты, заколки. Товар в лавках подсвечивали фонарями. Местные девчушки продавали букеты из садовых и полевых цветов.

Было весело и как‑то свободно. Но курортники ложились рано. Часам к одиннадцати всё смолкало: ведь завтра с рассветом вновь надо подниматься и отправляться к источникам.

***

— Ну что, к кому первому заглянем: к корнету Глебову или к князю Васильчикову?

— К Глебову надо сперва, — решил я. — Он моложе всех, к тому же ранен.

— К Глебову, так к Глебову, — согласился дядюшка. — Кстати, как тебе этот Глебов, Михаил Павлович? Миловидный юноша, не правда ли?

— В школе юнкеров товарищи о нём хорошо отзывались, и на службе проявил себя храбрым офицером.

— Достойный сын своего отца, — с уважением кивнул дядюшка. — Батюшка его — честнейший дворянин из Орловской губернии. В войне с Наполеоном участвовал. Маменька — богобоязненная милая барышня. Ты знал, Серёжа, что у Глебова шестеро братьев и три сестры?

— Он говорил, — что‑то припомнил я. — А папенька, к сожалению, беден. Но всё же Михаилу удалось поступить в школу гвардейских подпрапорщиков.

— И как учился?

— Весьма успешно. По окончании был принят в Лейб‑гвардии конный полк. Не каждого туда берут.

— А на Кавказе он за какие грехи оказался?

— Вызвался добровольцем к генералу Галафееву.

— Надо же! Герой! Сколько ему: двадцать два или двадцать три? Жаль, если карьера столь славного юноши рухнет так рано.

В комендатуре нас встретил военный комендант Пятигорска, полковник Ильяшенков. Грузный, пожилой, начинающий лысеть. От бывшего лейб‑гвардейца мало что осталось в его облике. Он с гордостью носил боевые награды и Георгиевский крест за выслугу лет.

— Мне необходимо побеседовать с корнетом Глебовым, — сказал дядюшка.

— Извольте, — согласился комендант.

— В докладе вы указали, что он сам явился с повинной?

— Точно так. Вечером шестнадцатого июля пришёл ко мне на квартиру и объявил, что у подножья Машука произошла дуэль между отставным майором Мартыновым и поручиком Тенгинского полка Лермонтовым, на которой последний был убит.

— Вас можно попросить подробнее рассказать? — настаивал дядюшка.

Полковник кивнул.

— Часов в семь дежурный офицер доложил, что явился корнет Глебов — весь мокрый, в грязи. Просит принять его. А я как раз собирался ужинать. Стол уже накрыт. Но что делать, пригласил. Глебов ввалился, действительно, весь промокший, в грязных сапогах. Ошарашил меня, сказав, что пришёл прямо с дуэли. Лермонтов убит. Представляете, каково было мне, коменданту мирного курортного городка, услышать такое? Признаюсь, слегка растерялся. Наорал на него: «Мальчишки! Вы что натворили?» Приказал плац‑майору Утилову всех участников дуэли арестовать. Потом сам допросил Глебова. Протокол срочно по эстафете отправил начальнику штаба Кавказской линии. Вот такие дела.

Михаил Глебов очень обрадовался, увидев меня.

— Серж, ты ли это!

— Как рана? — спросил я, указывая на подвязанную руку.

— Ничего. Ломит немного.

Слегка насторожился, когда я представил ему дядюшку.

— Хорошо себя чувствуете? — справился дядюшка с холодной казённой заботой.

— Как я могу себя чувствовать, когда у меня на руках умер мой товарищ? — вздохнул Глебов.

— В каких отношениях вы были с убитым?

— Я Мишеля знал хорошо. Мы встречались часто в Петербурге и в Москве.

— Учились вместе?

— В московском благородном пансионе. Правда, он старше меня на три класса. А когда я поступил в гвардейскую школу, он уже выпустился. Близко сошлись только в экспедиции Галафеева.

— Вы тоже сражались при Валерике?