Лермонтов. Дело поручика Тенгинского полка

— Ах, как я вас понимаю, — проворковала вдова томным голосом. — Но Мартынов не мог поступить иначе. Надо же было кому‑то образумить этого зарвавшегося мальчишку.

Мы с дядюшкой опешили от её слов.

— Простите, а что он тут натворил? — осторожно спросил дядюшка.

— Известно что, — фыркнула генеральская вдова. — Сколотил банду из офицеров. Молоденьким девушкам проходу не давали. Кутили с утра до ночи. Шумел… А в нашем городке не любят шума: здесь больные отдыхают.

— Так тут же все молодые офицеры этим занимаются, — возразил дядюшка. — Шумят, празднуют день и ночь и девушкам проходу не дают. Чем им ещё заниматься?

— Точно‑с! — вставил Марушевский. — Полное безобразие!

Это дядюшкино утверждение поставило вдову в тупик.

— Вы уж говорите о своих мужских делах, а мне пора своими заняться, — решила уйти от разговора генеральша, медленно встала и уплыла в соседнюю комнату.

— Что она сейчас сказала? — спросил дядюшка у Марушевского.

— Екатерина Ивановна… — пожал плечами квартальный надзиратель, мол, что с одинокой дамы взять? — С молодёжью действительно тяжело справляться. После экспедиций офицеры приезжают сюда отдохнуть. Но отдыхают уж слишком бурно, что и вызывает недовольство благородных господ. А Лермонтов всегда был во главе любого кутежа, любой попойки.

***

После чая мы с дядюшкой переместились на узкую деревянную веранду, с которой открывался чудный вид на горы под угасающим летним небом.

— Ох, и хорошо тут! — крякнул дядюшка, устраиваясь на мягком диване. Меркин подал ему длинный чубук с его любимым турецким табаком. Дядюшка философски затянулся. Лицо размякло, взгляд подобрел.

— Вы же говорили, что вам не нравятся курортные местечки, — напомнил я.

— Говорил, — согласился он. — Не нравятся. Но это когда — работать, а когда отдохнуть — даже очень нравятся.

Мы рассмеялись.

— Что скажешь, Серёженка, о друге своём, Мишеле Лермонтове? — мягко обратился он ко мне. Передо мной снова был любящий дядюшка, добрый и ласковый. — Ты его хорошо знал?

— Мало кто его хорошо знал, — ответил я неопределённо. — Разве только бабушка его, Елизавета Алексеевна. Он мне как‑то рассказывал, что родился в Москве, холодной осенней ночью. И ночь эта прошла без чудес, и осень была обыкновенная.

— Да, — кивнул дядюшка. — В тот год пал Париж; Бонапарт низвергнут, и наши доблестные богатыри вернулись на родину победителями. А в Москве ещё пахло гарью. Пожарища до конца не разобрали. Стаи голодных собак, толпы нищих, госпитальные дома переполнены… Тяжёлое времечко.

— Гувернёром у него был офицер из наполеоновской гвардии, — вспомнил я.

— Вот как?

— Человек строгий, но мягкий. Жан Капэ. Высокий, сильный, как и положено быть гвардейцу. Говорил мало, но всегда взвешенно и по делу. Он прошёл с Великой армией весь путь от Парижа до Москвы, а на обратном пути, когда французов гнали, был ранен где‑то под Смоленском. Местные крестьяне его подобрали чуть живого, выходили. На этом его военная карьера закончилась. Но и во Францию он возвращаться побоялся. Однако очень тосковал по полям Прованса и был безнадёжно, до конца дней предан своему императору. До самой смерти верил, что Наполеон вновь поднимет победное знамя над Парижем. Но — увы…

— Знамя над Парижем! — усмехнулся дядюшка, выпуская колечко сизого дыма. — Нет, могущество Франции ушло навсегда. Но Европа тем и славна, что в ней периодически рождаются идиоты с мечтой о мировом господстве. Странный этот персонаж — Наполеон. Сумасшедший? Нет! Но столько стран разрушил, сотни тысяч французов послал на смерть, ещё больше обрёк на нищету, а его эти же французы боготворят. Да и не только они…

— Он подарил миру мечту, — попробовал возразить я. — Мечту о свободе.

— Скорее не мечту, а иллюзию, — поправил меня дядюшка. — Пока на свете существуют деньги, всегда будут сытые и голодные, богатые и бедные, свободные и подневольные. И ни один Бонапарт, каким бы могущественным ни был, не исправит порядок вещей. Пока золото блестит — забудь про свободу. Да Бог с ним, с Бонапартом. Что ещё Лермонтов рассказывал о себе?

— Как‑то Михаил мне поведал, что род его принадлежит к древнему шотландскому клану Лермонт, кажется, из Лоуленда. Забавная история. Якобы из этого клана происходил легендарный бард Томас Лермонт. Слыхали о таком?

— Конечно. Томас‑Рифмач. Припоминаю, что он якобы общался с эльфами, а эти эльфы ему открывали тайны будущего.

— Да‑да. Он обладал сладкозвучным голосом, которым очаровал королеву фей. И Томас‑Рифмач вовсе не умер, а отправился в волшебную страну к своей возлюбленной королеве в сопровождении фей и белых оленей.

— Какой шотландский клан? Лоуленд? — Дядюшка вновь затянулся. Подумал. — Вообще, фамилия его должна писаться через «а»: Лермантов. И к тому есть доказательства. Родословная его идёт не из Шотландии, а из Испании, от герцога Лерма. Не знал? Вот, я сейчас тебе расскажу. Ещё в семнадцатом веке Лерма пригласили в Россию как знатока пушкарского дела. Имя его было непроизносимое, потому герцога заморского нарекли Юрием. Знаешь же, что у Лермонтовых через поколение мальчиков Юрием нарекают. И отец его Юрием был.

Дядюшка ненадолго замолчал, наблюдая чудную картину заката. Солнце пропало за горами. Вершины окрасились в огненно‑красный. Причудливые тени от скал напоминали застывших гигантских чудовищ. Из соседского сада доносилось благоухание роз, перебивая запах серы с лечебных источников.

— А ты, Серёжа, задумывался, почему имение Елизаветы Арсеньевой называется Тарханы? Что за Тарханы? Какие такие Тарханы? Откуда взялось столь странное название в Пензенской губернии? Название‑то татарское. «Тархан» — свободный человек по‑татарски. А имение это изначально принадлежало Якову Долгорукому и называлось оно Яковлевское. Потом перешло к Нарышкиным, а те переименовали его в Васильевское. У них его выкупил Арсеньев, дядька мой и твоего папеньки. Он зачем‑то его переделал в Тарханы. Отец тебе не рассказывал? Мы, Арсеньевы, из татар. А вот послушай! Дело было ещё при Дмитрии Донском. К Великому князю на службу перешёл тогда Ослан‑Мурза Челубей.

— Да что же вы, дядюшка, всё эти байки повторяете! — возмутился я. — Кого ни послушаешь, так у нас половина русского дворянства пошла от Челубеев.

— Ничего это не байки! — Дядюшка осуждающе взглянул на меня. — Старший сын Челубея, когда крестился, взял себе имя Арсений. Вот от него и пошли Арсеньевы. Истинно тебе говорю. Но я не о том всё! О Лермонтове хотел сказать. Вот, ты заметил, что Михаил, как бы деликатно сказать, не походил внешностью на русского человека?

— Объясните! — насторожился я.

— Посуди сам: отец, Юрий Лермонтов, да и все в роду его — высокие, светлые. Тётки его, хоть и не блещут красотой, но все статные, дородные. Если линию Арсеньевых взять: бабушка Елизавета Александровна — истинно русская красавица; дед Столыпин — богатырь, аршин в плечах… А Михаил невысок, смугл, глаза чёрные… Странно.

— Ничего странного. Матушка его, Мария Михайловна, была смуглой и с такими же чёрными глазами. Я портрет её видел.

— Да? Ну хорошо, будь по‑твоему, — замкнулся дядюшка. Он специально так вёл беседу, чтобы я его стал упрашивать.

— Нет уж, давайте выкладывайте, что у вас там за пазухой, — потребовал я.

— Да слухи всё это, — отмахнулся он.

— Какие слухи?

— Нехорошие. Я бы даже сказал — мерзкие.

— Я готов их узнать. Говорите.

— Ну хорошо, — нехотя ответил дядюшка. — Вот дело как было! В тысяча восемьсот одиннадцатом в имение Кропотково вернулся раненый отставной капитан Юрий Петрович Лермонтов. Если бы ты видел, что это за имение! Барский дом разваливается. Крестьяне оголодавшие, половина — безлошадные. В общем, хозяйство запущено. Дохода имение давало ровно столько, чтобы платить по закладным. Да ещё три сестры у этого капитана Лермонтова засиделись в девках. А кто их возьмёт без приданного? Надо было как‑то поправлять дела. А как? Способ известный для нищих капитанов: посвататься к богатой невесте, что и сделал наш Юрий Петрович.

Кто‑то его надоумил попросить руки у молодой, красивой девицы из рода Арсеньевых. А мы, Арсеньевы, сам знаешь, род непростой. Дарья Арсеньева при Петре Великом кем была? Правильно — супругой Александра Меншикова. И, кстати, супруг Елизаветы Алексеевны, бабушки Михаила, был на короткой ноге с братьями Орловыми. А с другой стороны, она в девичестве — Столыпина. Брат её — адъютантом у Суворова служил. Другой брат, Аркадий Столыпин, — сенатор. Со Сперанским дружил. Ещё один брат — комендант Севастополя, генерал.

А Лермонтов кто? Капитанишка — за душой ни гроша. Елизавета Алексеевна выперла с треском наглого жениха и запретила ему нос показывать на пороге. Да, вот так‑то было. Арсеньева намеревалась ехать с дочерью в Москву, дабы там разыскать жениха, как говорят, при чинах и при деньгах. Так этот капитан оказался настойчив. Куда ни приедут Арсеньевы — на бал или на приём какой‑нибудь, — он всюду их преследовал.

Тогда Елизавета Алексеевна, ссылаясь на слабое здоровье дочери, отправилась на воды. Хотела до поры до времени спрятать дочь на Кавказе. А там зима настанет — тогда можно будет переехать в Москву и дела обстряпать. Ты же знаешь, к зиме весь свет из поместий перебирается в города. Закатывают балы. Открывают театральные сезоны. И вдруг Елизавета Алексеевна, спустя три месяца, возвращается в Тарханы, вызывает к себе капитана Лермонтова и соглашается на брак. Мало того, берёт на себя все долги его семейства. А долги немалые. Тебе не кажется это весьма странным?

— Нет. Нисколечко. Михаил утверждал, что мать очень любила отца и со слезами уговорила бабушку не мешать их счастью.

— Красивая история, — дядюшка неопределённо покачал головой, мол, всякое бывает. — Но многие, кто знал Марию, утверждали, что она была тихой, робкой девочкой и никогда не смела перечить властной матери. Я‑то видел кузину Марию всего лишь пару раз в детстве. Ничего сказать не могу. Помню её замкнутой, неразговорчивой. Любила играть на пианино. Но чтобы она уговорила Елизавету Алексеевну на брак с нищим капитаном — никогда не поверю! Это какой настырной надо быть! Железный Бенкендорф — и тот долго не выдерживает, когда к нему на приём является Елизавета Алексеевна. Соглашается на всё! Непреклонный Бенкендорф сдаётся! Но чтобы эта тихая девочка уговорила Арсеньеву выдать её за нищего Лермонтова… Это ж какая сила любви должна быть? Ромео и Джульетта позавидуют!

— Так что же произошло, по‑вашему?

— Вот, дальше начинается грязная история, в которую я, сразу признаюсь, нисколечко не верю, — дядюшка оживился и заёрзал на диване. — Прямо грязь и грязь…

— Так говорите, наконец!

— А ты готов услышать неподобающие вещи?

— Готов. Не томите. Не ради любопытства. Я хочу понять — что произошло.

— Хорошо. Изволь. Свадьба свершилась, и Мария родила сына. Но родила через шесть, ну, почти через семь месяцев. Как тебе пикантность?

— Действительно, похоже на грязь, — согласился я.

— Нет, это ещё не грязь. Самое мерзкое — дальше. Случилось так: отдыхали они на Кавказе, да ещё в очень неспокойные времена. Кучер у них был из черкесов, молодой, горячий. Ходят слухи, что он похитил Марию и увёз её в горный аул.

— Дядюшка! — воскликнул я, негодуя. — Да что вы, в самом деле?

— Сам хотел услышать. Я не заставлял.

— Ну хорошо, — сдался я. — Что дальше было?

— Удалось её выкупить за большие деньги, да ещё в придачу освободили из темницы каких‑то абреков. Выкупить‑то выкупили, но тут выяснилось, что бедная девушка беременна.

— Да что вы такое говорите! — возмутился я. — Ну, это уже ни в какие ворота не лезет!

— Я же твержу — всего лишь грязные слухи. Мне самому в это не верится, потому рассказываю только тебе. Так вот, что было делать Елизавете Алексеевне? Решение: отдать дочь в жёны нищему капитану и заплатить хорошенько, чтобы он помалкивал.

Ты же не видел его отца. Извини, но Лермонтов‑младший ни капельки не похож на старшего. Ты, кстати, знал, что Юрий Петрович частенько бил жену? После брака как‑то сразу вся любовь у него прошла. Пил, кутил, гулял, словно гусар на постое. На Машеньку руку поднимал… И заметь: Елизавета Алексеевна, грозная и властная, не вмешивалась. И ещё одно странное обстоятельство: Михаилу Лермонтову долго не давали дворянское звание. Тебе и это не известно? В Московский университет его не приняли на нравственно‑политическое отделение, где обучаются только дети дворянского сословия. Он вынужден был идти на словесное. Словесное, знаешь? На этом отделении принимают детей мещан, духовников и прочей голытьбы. Что на это скажешь?

Я пожал плечами:

— Ерунда какая‑то…

— А когда ты учился с ним в юнкерской школе, как он отзывался об отце?

— Не помню. Он вообще о нём старался не говорить. Действительно, когда кто‑то заводил речь, какой у него хороший и любящий батюшка, Михаил жестоко осмеивал того или просто вставал и уходил. Но я знаю точно: любил он отца по‑сыновьему. Горевал, когда тот умер.

— Расскажу тебе интересный случай. Великий князь Михаил Павлович как‑то был на балу у княгини Дашковой, где заметил Лермонтова. При мне это было. Он отвёл фрейлину Дашкову в тихий угол и сказал ей: «Почему сюда пускают всех, кому не лень? Бал только для дворян».

— «Не понимаю вас, — удивилась Дашкова. — О чём вы?»

— «Не о чём, а о ком, — поправил её Великий князь и добавил: — Удалите Лермонтова».

— Постойте! Быть такого не может! Я точно знаю, что Мишель был дворянином, и тому полно доказательств. Я же лично привозил в Нижегородский драгунский полк приказ, где он числился офицером дворянского происхождения. Да он бы тогда в школу гвардейских подпрапорщиков не поступил.

— Дворянином он стал в тридцать втором, как раз перед поступлением в школу. Арсеньевы постарались, — ответил на это дядюшка, тыча себя мундштуком трубки в широкую грудь.

— Вы? Но как?

— Не забывай, где я служу. Третье отделение — это не конторка по выдаче бумажек. Да и ты, Серёжа, помалкивай, что я тебе тут наговорил. Кстати, хочешь о дедушке Лермонтова расскажу, о Михаиле Васильевиче Арсеньеве?

— Расскажите.

— Михаил Васильевич, царство ему небесное, ещё тот был шутник. Человек тихий, даже можно сказать — слабохарактерный. Любил театры, ярмарки, балы, особенно маскарады. Получил невесту — красавицу. Да! Бабушка Лермонтова в юности многим голову вскружила. Кто к ней только не сватался. А он, видишь, как вышло… Имение Тарханы неплохое: пятьсот душ крепостных. Земля ухоженная. Леса богатые. Чего ещё надо для счастья? Однако невеста была из породы Столыпиных: властная, гордая, в общем — с норовом.

— Да бросьте вы, дядюшка! — не согласился я. — Я много раз с ней встречался. Милая старушка. Добрая, ласковая. Мишеньку своего любила больше жизни. А вы такое о ней говорите.

— Ты эту старушку в молодости не знал. Попробуй ей слово поперёк скажи! Да и сейчас, когда она к Бенкендорфу с просьбой приходит — все разбегаются. Так что Михаил Васильевич оказался, как говорится, под твёрдым каблучком.

А тут в соседнем имении жила прекрасная Мансырова, замечательная барышня, общительная, хлебосольная. Муж у неё находился на воинской службе. Михаил Васильевич, на горе своё, потянулся к ней, да в конце концов угораздило его влюбиться без памяти. Много всяких басней про них навыдумывали. Что на самом деле происходило — покрыто тайной.

Но вот однажды, под Рождество, боевой офицер Мансыров вернулся домой. Решил подать в отставку и спокойно встретить старость. Арсеньева эта весть сразила наповал. Во время домашнего приёма он призвал дочь Марию и жену в отдельную комнату и говорит:

— Машенька, ты готова побыть сироткой? А как тебе, Лизавета, роль вдовушки?

Мария с матушкой ничего не поняли. Девочка спрашивает:

— Папенька, мы будем «Гамлета» играть? Ты получил новый перевод?

— «Гамлета», милая, — с улыбкой отвечает папенька и уходит в кладовую.

Подумали: костюм примерить отправился. Но вскоре его нашли мёртвым, а в руке — пузырёк из‑под яда.

— Что‑то слышал об этом случае, — кивнул я.

— Кто‑то Елизавете Петровне скажет уже потом, когда Машенька умрёт, что дом стоит на проклятом месте. Она снесёт его, не задумываясь, и построит на том фундаменте церковь Марии Египетской. А уже рядом с церковью повелит возвести небольшой барский домик с мезонином.

— Но, дядюшка, расскажите, что вы знаете о Юрии Лермонтове? Вы так и не договорили: каков был отец у Михаила?

— Что сказать? Настоящий капитан. Капитаном был и капитаном остался до конца дней своих. Умел красоваться перед дамами. В карты ему частенько везло. А бывало, спускал всё до копейки. Вино любил, и не абы какое. Но барин из него никудышный. Пустоват он в хозяйственных делах.

Да мало ли таких капитанов у нас по России? Его под каблук пыталась запихать тёща. Но у Юрия Петровича была капитанская гордость. Он никак не желал в чём‑то уступать.

Накануне рождения сына Юрий Петрович заявил, что назовёт первенца Петром. Традиция такая в роду Лермонтовых: или Юрий, или Пётр — и никто ему не указ. Елизавета Алексеевна сунула Лермонтову под нос расписку на восемьсот рублей, которую Юрий Петрович дал князю Севскому — в карты продулся. Тёща выплатила долг, и первенца назвали Михаилом.

После рождения сына Юрий Петрович загулял пуще прежнего. Как я уже тебе говорил, любовь внезапно и окончательно испарилась. Амуры улетели, так как боялись, что и их он в карты спустит. Привезёт его кучер на рассвете, в дом внесёт, спать уложит. Проснётся наш отставной капитан, рассольчику хлебнёт — и вон из Тархан, никому ничего не говоря. Так неделями пропадал. Вот таков он был, отставной капитан Лермонтов, Юрий Петрович.

Вконец стемнело. Стихло всё вокруг. Город уснул. Где‑то в горах слышалось жалобное тявканье шакалов и перекличка казаков из пикетов.

— Пора в опочивальню, — решил дядюшка и поднялся. — Помолюсь, да вина выпью — и спать.

***

На следующее утро Меркин доложил о прибытии ординатора Пятигорского военного госпиталя — Иоганна Егоровича Барклай‑де Толли.

Высокий, худой, немного нескладный доктор обладал чудесной тёмно‑рыжей головой с аккуратной стрижкой и ясными светло‑синими глазами — истинный шотландец. Узкий тёмно‑зелёный сюртук из армейского сукна подчёркивал его худобу. Он принёс с собой потёртый кожаный портфель с бумагами.

Дядюшка пригласил доктора выпить чаю, сам принялся за чтение экспертного доклада об осмотре тела. Читал внимательно. Брови его то взлетали удивлённо вверх, то сосредоточенно хмурились. Дочитав до последней точки, дядюшка сказал:

— Спасибо вам, Иван Егорович, что приняли в этом деле самое живое участие.

— Это моя работа, — скромно ответил шотландец на столь неожиданную похвалу.

— Коль ваша работа, то по правилам надо было вскрытие делать, — как бы между прочим заметил дядюшка. — Вы же одним внешним осмотром обошлись. Почему?

— Но, Павел Иванович, там и так всё ясно, — уверенно ответил доктор. — Сквозная рана. Пробиты оба лёгких. Потеря крови… Умер на месте мгновенно. Чего зря усопшего ковырять?

— Извините, Иван Егорович, но мне не всё ясно. Вот здесь, — дядюшка ткнул пухлым пальцем на строчку в середине доклада, — пуля вошла под нижнее правое ребро, пробила оба лёгких и вышла между пятым и шестым ребром в противоположной стороне.

— Так оно и было, — не понял доктор, к чему клонит дядюшка.

— Как Мартынов так умудрился попасть? Он должен был стрелять в него лёжа, снизу вверх. Или Лермонтов сидел на коне?

— Такое случается. Пуля задела кость и сменила траекторию. Когда я осматривал входную рану, нащупал, что нижнее ребро треснуло.

— Но постойте! Если пуля ударилась в ребро, насколько я разбираюсь в баллистике, она бы отклонилась вниз, но не вверх.

— Ничего сказать не могу, — развёл руками доктор. — Я только делал осмотр. Даже если бы вскрыл тело, ничего иного бы не обнаружил.

— А пулю вы нашли?

— Нет. Пулю никто не искал. Зачем? Пули — все одинаковые.

***

После ухода ординатора дядюшка решил:

— Мальчишек местных мне надо в помощь.

— Знаю одного, смышлёного, — вспомнил я.

Через десять минут перед нами в гостиной, застенчиво переминаясь босыми ногами, стоял белобрысый Прошка.

— Вот! — дядюшка торжественно положил перед ним на стол серебряный рубль.

— Ого! — только и мог сказать мальчик, удивлённо хлопая глазёнками.

— Перкальскую скалу знаешь?

— Само собой! Где господа стрелялись намедни.

— Был там?

— Был, — кивнул мальчик. — Кровь видел.

— Значит, знаешь, где убитый лежал.

— Знаю.

— Найди мне пульку, которой его убили.

— Дак как же? Ну, вы задачку задали, вашбродие! — почесал затылок мальчишка.

— Своих собери, просейте все камушки… Рублик хочешь?

— Хорошо. Сделаю, — кивнул казачонок, не отрывая взгляда от сверкающей монетки.

— И никому не вздумай взболтнуть! — строго погрозил пальцем дядюшка.

— Нем, как могила, — поклялся Прошка.

Меркин выпроводил мальчишку, но тут же доложил, что какой‑то господин, по виду из местных чиновников, просит принять его. Якобы он знает, кто на самом деле убил Лермонтова.

— Интересно! — удивился дядюшка. — Зови этого гуся. Послушаем.

— Что же вы мне хотели такое тайное поведать, сударь? — встретил дядюшка щуплого невзрачного чиновника лет сорока, в затасканном форменном сюртуке с медными пуговицами. По бегающим глазкам можно было предположить, что он не совсем здоров в душевном плане.

— Убийство! Да‑с, господа, хладнокровное убийство! — торжественно произнёс чиновник.

— А вы?

— Ах, простите! Касторов, Иван Дмитриевич. Работаю в почтовом ведомстве, — представился он, краснея.

— Хорошо, — дядюшка оглядел его с ног до головы. Задержал взгляд на истоптанных туфлях, жирно смазанных ваксой. — Поподробнее об убийстве, пожалуйста, Иван Дмитриевич.

— Я был там, всё просчитал, всё измерил и сделал определённые выводы.

— Так вы были на месте дуэли именно во время дуэли? — попросил уточнить дядюшка.

— Нет. Был на следующее утро. Всё проверил…

— Кто вам позволил? — строго сдвинул брови дядюшка.

— Я… Я был там уже после осмотра жандармами, — попытался выкрутиться чиновник.

— Бог с ним. Продолжайте, — разрешил дядюшка.

— Я всё прекрасно понял, — обрадованно продолжил Касторов. — Вы заметили то обстоятельство, что пуля попала господину Лермонтову в живот, а вышла через плечо?

— Ну, не через плечо… А откуда вам это известно?

— У меня в следственной комиссии свой человек.

— Хотелось бы знать, кто?

— Извините, не могу‑с.

— Давайте к делу. Так что вы там нашли?

— Лермонтов погиб от пули убийцы. Тот прятался в кустах, под пригорком. Возможно, нанятый казак.

— Почему же остальные присутствующие его не заметили?

— Они разбежались!

— Разбежались? — дядюшка чуть не подскочил на месте.

— Да! Подумали, что напали горцы, — продолжал уверенно врать почтмейстер.

— Предположим. Но кто, по‑вашему, подослал убийцу?

— Князь Голицын.

— Господи, да с чего вы это взяли? — дядюшке такой оборот дела показался забавным.

— Здесь, в Пятигорске, имеется банда влиятельных врагов Лермонтова.

— Прямо‑таки банда?

— Уверяю вас! И возглавляет банду генеральша Мерлини, — почти шёпотом закончил чиновник, боязливо косясь на дверь.

— Да что вы такое говорите? — дядюшка изо всех сил сдерживал себя, стараясь не расхохотаться.

— Это они подговорили Мартынова вызвать поручика Лермонтова на дуэль и подослали убийцу.

— Так, кто убийца?

— Так… Мартынов! Они договорились о встрече у Перкальской скалы. Лермонтов приехал на коне, а Мартынов выстрелил в него, стоя на земле. Потому траектория пули такая странная. А затем бросился к корнету Глебову, мол: «Выручай. Скажи, что была дуэль без секундантов. Я его убил».

— Постойте, вы же давеча говорили, что убийца сидел в засаде.