Школа сердец

– Я привык, что взрослые игры – это не про справедливость. Это про контроль.

Соловьёва сжала папку сильнее.

– Я не умею “играть”, Андрей Викторович, – сказала она.

– Умеете, – ответил я. – Просто не называете это игрой.

– Ладно. Планёрка сегодня после уроков. В учительской не получится – там шум.

– Пойдёмте в актовый зал. Там есть стол и тишина.

Она кивнула.

И в этом кивке было не согласие со мной – согласие с необходимостью.

После уроков актовый зал встретил нас пустотой.

Сцена, занавес, ряд пустых кресел – всё выглядело так, будто школа сама ждала спектакля и заранее знала: будет неудобно.

Мы сели за стол у сцены. Я разложил блокнот, открыл ноутбук, поставил на стол бутылку воды.

Соловьёва достала свою папку и маркеры, будто собралась рисовать мир заново.

– С чего начнём? – спросила она.

– С цели, – ответил я. – Цель – провести мероприятие без эксцессов, уложиться в бюджет и не получить жалоб.

Она прищурилась.

– Это цель директора, – сказала она. – А наша?

Я посмотрел на неё.

– Наша – та же, – отрезал я. – Если мы провалимся, виноваты будем мы.

– Если мы сделаем “без эксцессов”, но дети будут стоять по углам и бояться дышать – это тоже провал, – спокойно сказала она.

Я почувствовал раздражение: опять “душа”.

Но теперь это раздражение было… рабочим.

Не враждой. Спором о подходе.

– Хорошо, – сказал я. – Формулируйте вашу цель.

Соловьёва взяла маркер и написала на листе крупно: “БАЛ = СОБЫТИЕ ДЛЯ ДЕТЕЙ”.

– Чтобы они почувствовали, что школа – не только контроль, – сказала она. – Что они могут быть красивыми, смелыми, живыми, и при этом – в безопасных рамках.

– Безопасные рамки – это моя часть, – отрезал я. – И они будут жёсткими: охрана, список приглашённых, запрет алкоголя, контроль выходов, дежурные учителя, правила поведения.

– Согласна, – неожиданно легко сказала она. – Я как раз не хочу романтизировать.

– Но я хочу, чтобы у этого была идея.

– Идея? – я скептически поднял бровь.

– Тема, – уточнила она. – Концепция. Чтобы не было “просто дискотека и фотозона”.

– И чтобы дети не отрывались агрессией, потому что другого выхода эмоциям нет.

Я поймал себя на том, что слушаю.

Не потому, что согласен, а потому что она говорила конкретно.

Не “давайте любовь”, а “давайте структуру смысла”.

– Предлагайте, – сказал я.

Она быстро набросала варианты: “Ночь кино”, “Время героев”, “Школа будущего”, “Ретро без пошлости”.

Писала ровно, сдержанно, без лишнего восторга – как человек, который давно понял: восторг не аргумент.

– Что-то из этого можно собрать в сценарий, – сказала она. – Плюс: блок выступлений, но добровольный.

– Плюс: спокойная зона для тех, кто не танцует.

– Плюс: правила заранее, не в момент скандала.

Я отметил “спокойная зона”.

Это было умно: часть конфликтов на школьных праздниках начинается с того, что интровертов загоняют в общий шум, а потом удивляются, почему они срываются или исчезают.

Но вслух я этого, конечно, не сказал.

– Сценарий – это люди, – заметил я. – Люди косячат.

– Кто будет ответственным за каждый блок?

Соловьёва посмотрела на меня.

– Вы уже распределяете, – сказала она. – Как будто это производство.

– Так и есть, – ответил я. – Бал – это производство.

– Только продукт – репутация.

Она на секунду задумалась.

– А продукт – ещё и память, – сказала она. – У подростков память сильнее репутации.

Эта фраза задела.

Потому что в ней была правда, которую взрослые не любят: дети запоминают не то, как “прилично” выглядел праздник, а то, как им было внутри.

И потом это возвращается.

– Ладно, – сказал я, чтобы не дать себе углубиться. – Делаем так.

– Вы – концепция и наполнение.

– Я – тайминг, безопасность, смета, контроль ответственных.

– И договоримся, что вы не будете выкидывать мои идеи только потому, что они “про чувства”, – сказала она.

– А вы договоритесь, что не будете добавлять “глубину”, когда нужно просто, – парировал я.

Она вдруг улыбнулась – впервые за вечер по-настоящему.

– Договорились.

Мы работали почти два часа.

Спорили. Резали идеи.

Я ругался на её “зоны поддержки”, она – на мои “регламенты”.

Но в какой-то момент случилось странное: мы начали не бодаться, а дополнять.

Она предлагала – я считал.

Я ограничивал – она делала это человеческим.

И это было… эффективно.

Когда мы уже собирали итоговый каркас, она произнесла:

– Можно сделать начало не с диджея, а с короткой церемонии.

– Не пафосной. Просто: директор говорит две минуты, и всё.

– И важно, чтобы дети понимали: это их вечер.

– Громов две минуты не умеет, – сказал я автоматически.

Она тихо засмеялась.

Я поймал себя на том, что этот смех мне нравится.

Не как женщине мужчине – рано.

Как звуку в моей системе, который не ломает её, а делает терпимее.

Соловьёва закрыла папку и посмотрела на меня:

– Мы правда сейчас договорились?

– Пока да, – ответил я. – Не радуйтесь раньше времени.