Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура

– А чего говорили на эту тему?

– А ничего. Про папу вообще не упоминали.

– Странно, что папа на похороны не пришел, – сказала я задумчиво, – хотя он на моих глазах скорбел неподдельно.

– Похоже, что он уже в Москву уехал.

– Хорошо бы это точно узнать.

– Да уж конечно, – вмешался Кораблев. – Давайте мне этот кусок, я буду Антоничева отрабатывать, а то на вас надежды мало.

Мы стерпели это от Кораблева. Они с Синцовым еще посекретничали, как именно следует отрабатывать Антоничева, чтобы не спугнуть, и Кораблев отбыл, ворча и покашливая.

– Мне не терпится маму Риты допросить, – поделилась я с Синцовым. – Как ты думаешь, она завтра будет в состоянии со мной общаться?

– Могу тебя обрадовать, она и сейчас уже в состоянии. Вообще она неплохо держится и даже спрашивала меня, почему ее еще не вызывали. Так что, если хочешь, можно к ней подъехать. Там с поминок уже все разошлись, а ей надо немного отвлечься.

Андрей оказался прав. Ритиной маме явно лучше было сегодня находиться в обществе. Она не рыдала и не билась в истерике, но я по опыту знала – такое горе, затаившееся в остекленевшем взгляде, переносится куда труднее.

Следы поминок уже были убраны, соседи по коммунальной квартире помогли вымыть посуду и уже растащили по своим комнатам одолженные стулья.

Конечно, Ритина мама показала нам альбом с фотографиями Риты, начиная от младенческих, кончая минувшим летом; конечно, все Ритины мягкие игрушки еще сидели на своих местах на Ритиной тахте, и ее школьные учебники были сложены аккуратной стопочкой на секретере рядом с тахтой. В комнате было чисто и очень уютно, и было видно, что еще недавно здесь жили два любящих друг друга человека, несмотря на то, что им приходилось в одной комнате и есть, и спать, и вообще проводить все свое время, а это спокойно выдерживают не все даже очень интеллигентные люди. Матери и почти взрослой дочери жить в одной комнате коммуналки – это будет покруче, чем летать в одном космическом корабле.

Мы с Андреем, конечно, выслушали почти спокойный рассказ Ритиной мамы о том, какой беспроблемной девочкой росла Рита: и в детстве особо не болела, и в школе училась очень хорошо, и помогала матери. Наталья Ивановна даже и тут не заплакала, хотя глаза ее заблестели еще более лихорадочным блеском.

– Наталья Ивановна, – мягко спросила я, – а кто был Ритин папа?

– Ритин папа? – переспросила она, в мыслях все еще обращенная к своей девочке. – Ах, Ритин папа… Мы же с ним развелись, когда Риточке было шесть. Как раз перед ее школой.

– И вы с тех пор с ним не виделись? – вступил Синцов.

– Нет, почему же… Несколько раз виделись, но он большим человеком стал, я и не навязывалась…

– А как он попал в администрацию президента? – как бы невзначай поинтересовалась я. – Вы же вместе учились?

– Да, в Техноложке. Мы и в школе с ним вместе учились, в базовой школе Технологического института. Я-то в этой школе училась с первого класса, по месту жительства, а он в девятом классе к нам перевелся, с Петроградки ездил. У нас все в Техноложку поступали, кто нашу школу кончал. А тогда, сами знаете, высшее образование было не так доступно, поэтому к нам в старшие классы стекались со всего города.

Мы с Андреем покивали головами.

– Вот мы вместе в Техноложку и поступили, на втором курсе поженились, закончили вуз. Сергей Иваныч всегда тяготел к общественной работе, был секретарем комсомольской организации, потом стал внештатным инструктором обкома, а там и вообще в гору пошел.

– А что он за человек вообще, Наталья Ивановна? – тихо спросила я.

– Человек? – Она задумалась. – Вообще-то он человек хороший. Рита в него пошла характером. Я немножко взрывная, а она, как отец. Ровная, рассудительная.

– А чего ж развелись? – будто бы невзначай включился Синцов.

– Ой, – Наталья Ивановна махнула рукой, – даже вспоминать не хочется. Вот вспоминаю и думаю, что теперь бы не развелась, перетерпела бы. А тогда, в молодости, все были максималисты.

– Пил, что ли? – продолжал Синцов.

– Да ну, какое там пил! – махнула рукой Наталья Ивановна. – И в рот не брал, даже по большим праздникам.

– Застукали, что ли, с кем-то? – совсем уже освоившись, в лоб спросил Андрей.

– Да нет, – посерьезнела Наталья Ивановна, совершенно не обидевшись на Андрея. – Хуже.

– А что ж хуже-то? – теперь уже я проявила настойчивость.

– Ой, даже говорить неловко. Все у нас хорошо было, только Сергей играл.

– Играл? – переспросили мы с Синцовым в один голос.

– Играл, причем жутко. Уходил на всю ночь, в какие-то картежные притоны, проигрывал все, даже одежду с себя. Ритка была маленькая, и я каждый раз не знала, на что ей молоко покупать. Все проигрывал, и свое, и мое, и дочкино. Один раз ее сережки проиграл. Сам же ей на пять лет подарил, маленькие такие, золотые шарики. А потом ушел в пятницу играть, а в субботу утром прибежал, забрал их и опять убежал. Потом каялся, прощения просил. Я, говорит, как больной, не могу без этого, просто разум теряю. Вот после этого я и развелась.

– А он? – Мне пришлось потребовать продолжения, поскольку Наталья Ивановна умолкла, видимо, погрузилась в воспоминания десятилетней давности.

– А что он… Вот если бы не это, какой был человек! Красивый, добрый, талантливый. Я и не удивилась, что он так быстро сделал карьеру. В Москву перевелся.

– Наталья Ивановна, а с кем он играл? И где, в каких таких притонах?

– Ой, был у него какой-то знакомый, старше его намного, лет на десять. Тоже Техноложку заканчивал. У него они и собирались.

– А кто они? – продолжал допытываться Синцов.

– А я не знаю, кто-то из его приятелей, наверное, еще институтских. Хотя нет, если бы институтские, я бы их знала, – задумалась Наталья Ивановна. – Наверное, какие-то чужие.

– А знакомого, у которого играли, вы сами видели? Они, кстати, что – у него дома собирались?

– Знакомого я видела пару раз, – медленно сказала Наталья Ивановна. – Да, они у него дома играли. Он жил где-то на Фонтанке, во дворах. Дом потом расселили.

– А как же Сергею Ивановичу удалось с такой пагубной страстью сделать карьеру? – поинтересовалась я. – Или он потом прекратил играть?

– Вы знаете, думаю, что прекратил. Слышала, что знакомый этот вскоре после нашего с Сергеем развода разбился на машине. Видимо, Сергею не с кем стало играть, а потом он и вообще в Москву уехал.

– А как знакомого звали? – задал невинный вопрос Синцов.

– Звали его Евгением, отчества не помню, а фамилии и не знала, – добросовестно ответила Наталья Ивановна. – А что? Он имеет какое-то отношение к делу?

– Да нет, просто спрашиваем, – успокоила я ее. – Странно, что Ритин папа на похороны не пришел, вот и хочется о нем побольше узнать.

– Вы, наверное, думаете, что он забыл про Риту? Что вы, он всегда к Рите прекрасно относился, даже после развода. Конечно, виделся он с Ритой за эти десять лет раза три всего, но деньги присылал всегда, звонил часто, у меня интересовался, как Рита растет, нет ли проблем. Я вот думаю, что он стеснялся к Рите приходить, чувствовал свою вину за наш развод.

– А чего ж он на похороны не пришел? – продолжал гнуть свое Синцов. – Вы с ним виделись после Ритиной смерти?

– Конечно. Он как раз был здесь в командировке. Днем, как всегда, мне позвонил, поинтересовался, как Рита, сказал, что деньги за октябрь уже перевел – он мне на книжку слал переводы. А потом уже утром звонил, плакал. – На глазах у Натальи Ивановны тоже показались слезы.

– Значит, он вам позвонил утром в воскресенье? А откуда он узнал о смерти Риты? – Мне это показалось странным. Я промолчала о том, что Ритин папа приходил на место происшествия, когда еще не был закончен осмотр трупа.

Наталья Ивановна задумалась. Видно было, что этот вопрос не приходил ей в голову.

– Даже и не знаю. Во всяком случае, не от меня. А что, это имеет значение?

– Да нет, просто странно, что он на похороны не пришел, раз оказался как раз в это время в Питере, – сказал Андрей.

– А его вызвали в Москву срочно. Ничего в этом странного нет. А потом – ну как бы он себя чувствовал среди моих родных? Его уж все забыли… Но он денег оставил. Все похороны на его деньги и поминки тоже. Мне бы не потянуть было…

– Наталья Ивановна, а где он останавливался, приезжая из Москвы? В гостинице? Или где-то в семье?

– Ой, а я и не знаю, – задумчиво сказала Наталья Ивановна. – Я же ему не звонила, это он мне звонил всегда. В гости-то я к нему не ходила, вот и не знаю.

– Наталья Ивановна, скажите, а Рита могла встречаться с отцом так, что вы об этом не знали? – вступил Синцов. И я мысленно ему поаплодировала за этот вопрос.

Ритина мама задумалась, и я поняла, что она ответит по-честному. До того как она задумалась, я боялась, что она может с ходу сказать «ни за что», просто потому, что ей это не приходило в голову. И Андрей тоже ждал, затаив дыхание. Все-таки это была версия, и ее нужно было проверить.

– Не думаю, – медленно сказала она после паузы. – И не потому, что я ничего об этом не знаю. Конечно, Ритка могла встретиться с отцом без моего ведома и могла ничего не говорить, просто чтобы меня не расстраивать. Только я бы почувствовала, что ее что-то тревожит. Или волнует. Не могла бы она спокойной оставаться. А она как раз такая безмятежная была в последнее время…

И Наталья Ивановна зарыдала. Андрей обнял ее за плечи. Я накапала корвалола, стоявшего на столе наготове. И пока считала капли, думала, стиснув зубы, что я очень хочу посмотреть в глаза тому, кто убил Риту Антоничеву. В его бессмысленные наркоманские глаза. Я очень хочу его поймать.

Так кончился четверг.

* * *

В пятницу я проснулась в шесть утра. За полтора часа до звонка будильника. Сна не было ни в одном глазу. Лежа на спине и разглядывая потолок, я привычно стала перебирать в уме всех моих потерпевших: и старушку Цилю Шик, и художницу Базикову, и молодых девушек – Анжелу Погосян, Женю Черкасову и Риту Антоничеву, и маму трехлетнего сына Иванову. Зачем их убили? Во имя какой цели? У меня в практике был случай, когда некий урод влюбился в красивую молодую женщину, которая была замужем, счастлива в браке и воспитывала маленького сынишку. Этот псих ее преследовал изощреннейшими способами: подкарауливал на улице, прыгал на нее с крыши, лазил в окно, а когда она недвусмысленно дала ему от ворот поворот, стал расклеивать по институту, где она работала, листовки – мол, такая-то больна венерическими болезнями. Ей, несчастной, пришлось даже сходить в вендиспансер и предъявить коллективу справку, что она здорова. В итоге он явился к ней домой с охотничьим ружьем, хладнокровно застрелил ее, разворотив всю грудную клетку, а потом пошел в милицию и сказал, что она насылала на него порчу, и он вынужден был ее убить. А дальше – заключение психиатрической экспертизы о невменяемости субъекта, принудлечение, психбольница специального типа на несколько лет, а потом – снятие принудлечения и освобождение. И овдовевший муж потерпевшей, и осиротевший мальчик.

Только сослуживцы погибшей не поверили в его невменяемость. Они провели собственное расследование и писали во все инстанции, что злодей незадолго до убийства посещал Публичную библиотеку, где брал труды по психиатрии и даже делал в них пометки, а дома у него при обыске обнаружили тетради с выписками из учебников по психиатрии, и что комиссиям врачей он выдавал цитаты из этих выписок…

Но, вменяемым он был или нет, зациклен он был на одной женщине и целью имел если не овладеть ею, то ее извести. А тут? Шесть абсолютно разных женщин, сходства между ними никакого. На чем зациклен убийца? Не педофил, не геронтофил – есть такие, которые испытывают сексуальное влечение к старушкам…

Валяться я больше не могла и встала. На часах было двадцать минут седьмого. Если так пойдет и дальше, мне гарантировано психическое расстройство. Я, жуткая соня, стопроцентная сова, вскакиваю ни свет ни заря, не поспав и шести часов – это для меня невероятно. Если бы дома был Хрюндик, то я бы тихонько встала, приготовила завтрак и в семь часов пошла бы его будить. Мы провозились бы до полвосьмого, я бы сначала уговаривала его подниматься, целуя в теплую макушку, потом стала бы стаскивать с него одеяло и щекотать пятки…

Но Хрюндика не было, и я бесцельно бродила по квартире, потому что в такую рань мне некуда было идти. Прокуратура была закрыта, даже наш жаворонок шеф еще не открыл дверь своего кабинета, экспертные учреждения еще не начинали свою работу, и Синцов сладко спал на своем продавленном диване в кабинете.

Мне казалось, что спали все, весь мир, несмотря на такое славное утро, тихое и солнечное, и только я одна зачем-то вскочила и не знаю, чем себя занять. Такого вселенского одиночества я не испытывала еще никогда. И даже не сразу поняла, что происходит, когда тихо и деликатно звякнул телефон. И тут сердце у меня ухнуло вниз. За время работы следователем я привыкла к тому, что звонки в шесть утра или в три часа ночи могут означать только одно: надо ехать на место происшествия. Неужели маньяк изменил своим правилам и стал убивать по пятницам? Нет, раз труп нашли только сейчас, значит, женщина, скорее всего, убита вчера. Вчера, пока я ездила по экспертизам и сидела у матери одной из потерпевших… Вчера, когда я считала, что у нас еще целые сутки в запасе и еще кусочек… Сердце бешено заколотилось, дрожащей рукой я сняла трубку.

– Алло, – тихо позвал знакомый голос. – Мария Сергеевна! Это Антон Старосельцев.

Я перевела дух.

– Господи, Антон, как вы меня напугали!

Старосельцев приглушенно засмеялся.

– Вам ли, следователю, бояться ранних звонков?

– А может, я спала, и вы своим звонком меня разбудили?

– Вряд ли. Трубку вы взяли сразу. И голос у вас не сонный. Не спится? Ждете субботы?

– Шутка неудачная, – хмуро ответила я.

– Мне тоже не спится, – посерьезнел Старосельцев. – Хотите, я приеду, и мы сходим куда-нибудь позавтракать?

– Приезжайте, – сказала я.

– Буду через пятнадцать минут, – заверил он и положил трубку.

Я лихорадочно начала собираться. Ровно через пятнадцать минут раздался звонок в дверь. Застегивая манжеты на блузке, я открыла. На лестничной площадке, чуть покачиваясь на носках, стоял журналист Старосельцев.

– Мария Сергеевна, – спросил он вкрадчиво, – а почему вы не спрашиваете, кто за дверью?

Я пожала плечами:

– Ну мы же договаривались…

– Вы же следователь, неужели вы не владеете правилами безопасного поведения?

– Вы что, меня пугаете? – удивилась я.

– Да ну, нет, конечно, но вдруг за дверью враги, которые хотят воспрепятствовать следствию?

– И поэтому в полседьмого утра звонят следователю в дверь, ожидая, что он доверчиво откроет? Самое время, чтобы его расстрелять или похитить.

– А вы что думаете? Что в полседьмого утра преступник не может позвонить в дверь следователю?

– Надеюсь, вы не себя имеете в виду? – ехидно спросила я.

От неожиданности журналист перестал покачиваться и резко опустился на пятки.

– Вы готовы? – спросил он после паузы. – Если да, то прошу! – И он выставил руку крендельком, приглашая меня на выход. – Тут за углом есть чудесная круглосуточная едальня. Блинчики, салатики и все такое.

Но не тут-то было. За моей спиной зазвонил телефон. И вздрогнули мы оба. Я повернулась на каблуках и бросилась к телефону.

– Не спит прокуратурка? Это РУБОПчик беспокоит. – В трубке раздалось знакомое покашливание.

– Что случилось, Леня?!

– Чего это вы так перепугались? – Он засмеялся и закашлялся.

– Ну ты звонишь ни свет ни заря…

– Так пора работать! Вы еще что, в постели валяетесь?

– Нет, я уже давно на ногах.

– Ну-у, хоть к старости стали понимать, что к чему! Сейчас приеду.

– Леня, я собралась пойти позавтракать…

– Не понял! Что, деньги лишние завелись? Уже и чай заварить не в состоянии? Деньги лучше мне отдайте.

– Может, я не одна…

– Тем более, мужику надо кофе в постель подавать, а не в столовку волочить. В общем, я приеду и научу вас жить.

– Заодно и посмотришь, с кем я завтракаю, так? – язвительно сказала я. – Говори лучше, что случилось?

– Приеду – расскажу. – И он повесил трубку. Я повернулась к терпеливо ожидающему меня журналисту:

– Завтрак отменяется.

– Что, совсем? – Он казался разочарованным.

– Нет, просто придется попить чай у меня на кухне. Сейчас Кораблев приедет. Это оперативник из РУБОПа.

– А-а. – Журналист заметно повеселел.

А я побежала на кухню готовиться к приходу придирчивого Кораблева, который наверняка отметит, что коврик перед входной дверью недостаточно стерилен, а сама дверь в пыли, и вообще соль у меня не соленая, а сахар не сладкий. В рекордные сроки из подсобных продуктов я соорудила канапе со шпротами и свежим огурцом, перелила в молочник сливки из бумажного пакета и только что не стояла с крахмальной салфеткой наперевес, ожидая высокого гостя. Антон снял ботинки и пошел за мной, но в процесс приготовления завтрака не вмешивался, позволив себе только спросить, как моя нога, и выразить удовлетворение по поводу моего полного выздоровления.

Меня удивило, что и Кораблев, как ранее Синцов, за руку поздоровался с журналистом, как со старым знакомым. В ответ на мой вопросительный взгляд Кораблев, наклонившись к моему уху, сообщил, что журналист пару раз выезжал с ними на реализации и вообще парень надежный. Такая рекомендация от Кораблева дорогого стоила, в моих глазах это выглядело равносильно тому, что Старосельцев отныне причислен к лику святых. Они, как старые знакомые, перекинулись несколькими фразами о делах, только им понятных, и я пригласила их к столу.

У Кораблева даже сомнений не возникло, можно ли обсуждать добытые им сведения в присутствии журналиста, ну а раз сам Кораблев счел Антона допущенным к секретной информации, то мне и сам бог велел, я даже и не задумывалась об этом.

Но Кораблев не был бы Кораблевым, если бы сразу вывалил то, за чем приехал. Сначала он с чувством, с толком, с расстановкой попробовал канапе, высказал мне ряд рекомендаций, как в приличных домах положено заваривать чай, и попенял на то, что бумажные салфетки в салфетнице сложены поперек, а надо по диагонали. И только потом сообщил, что вообще-то он еще с вечера не ложился, поскольку без отдыха занимается оперативной работой по моему, между прочим, делу. При этом, глядя на свежевыбритого и отглаженного Леню, даже самому выдающемуся физиономисту не пришло бы в голову, что он бодрствует уже более тридцати часов. Хотя я в этом совершенно не сомневалась.

– В общем, Мария Сергеевна, пишите-ка письмо начальнику РУБОПа, что старшего оперуполномоченного по особо важным делам Кораблева Леонида Викторовича надо бы поощрить. – Леня изящно промокнул губы салфеткой.

– Хоть сейчас, – заверила я его. – Я даже не буду спрашивать, за что.

– Да за раскрытие, – лениво сказал Леня и шумно прихлебнул чай.

– Диктуйте, Леонид Викторович. – Я вытащила бумагу и ручку и приготовилась писать.

– Как же, дождешься от вас, – ответил Леня, вытаскивая из кармана микрокассету. – Журналист, у тебя ведь диктофон есть? Давай-ка, подсуетись.

Старосельцев достал диктофон, и через три секунды мы уже слушали, изо всех сил напрягаясь, отвратительную, судя по всему, оперативную запись, к тому же на три четверти состоящую из мата, но Кораблева это ни капли не смущало. Разговаривали двое мужчин, один из которых уверял другого, что кого-то должны грохнуть в субботу, если еще не в пятницу.

«Да говорю тебе, … твою мать, там меры приняты, – сердился его собеседник. – Как бы его, … не грохнули…» – «А вы-то дураки …ные, что отказались, денег бы срубили», – пенял первый. «Надо идиотом быть, чтобы этот заказ взять, – объяснял второй, – там на этой …ной Озерной народищу, что грязи». В этом месте разговора Антон нажал на «стоп».

– Подождите, – сказал он, – а ведь Озерная пересекается с Героев Комсомольцев, там, где был обнаружен один из трупов. Я читал в вашей обзорной справке.

– Да, труп Жени Черкасовой, – подтвердила я. – Значит, все-таки она неслучайно оказалась в том доме? Было какое-то притяжение…

– Интересно, – Кораблев стал пытливо заглядывать нам в глаза, – вы и труп Черкасовой в серию записали?

– Записали, – кивнула я. – А ты откуда знаешь про труп Черкасовой, Леня? Мы ж с тобой про него не говорили.

– Вы плохо знаете старого сыщика, – вздохнул Леня. – Что я должен был делать, получив эту запись? – Он кивнул на диктофон. – Получив эту запись, старый сыщик первым делом сводки посмотрел за последние месяцы, нет ли чего-нибудь интересного в окрестностях упомянутого места, ан есть.

– Ну, Леня! – восхищенно сказала я. – И когда ты только успел?

– Ну так я ж работаю, Мария Сергеевна. – Леня сделал многозначительное лицо. – Не как отдельные следователи, не будем называть имен, которые только и ждут, когда старые сыщики подадут им раскрытие на блюдечке с голубой каемочкой…

Я сделала смиренное лицо, и Леня тут же отреагировал:

– Вот только не надо на меня так смотреть! Не заслужил! Антоша, нажми на кнопочку, поехали дальше.

Антоша нажал на кнопочку, и мы стали дальше слушать нецензурную брань, изредка перемежающуюся литературными словами. Но других жемчужных зерен в этой навозной куче мы, к сожалению, не выловили.

– Леня, я не спрашиваю тебя, откуда эта запись, – сказала я Кораблеву, – но хоть ответь, о какой субботе или пятнице идет речь?

– Ну о грядущей, конечно. А пятница уже сегодня. Антоша, дай-ка кассету.

Леня еще раз промокнул салфеткой рот, запихал во внутренний карман протянутую Старосельцевым кассету и откланялся.

– Леня, – судорожно воззвала я к нему уже в дверях, – а что ты предлагаешь мне делать в связи со всем этим?!

– Ну, Мария Сергеевна, вы следователь, вы и решайте, – обернувшись, успокоил меня Кораблев. – А со своим дружком Синцовым договоритесь, пускай он организует в эту субботу патрулирование вокруг Озерной. И Героев Комсомольцев прихватит. Ну, пока.

– Леня! – в отчаянии крикнула я ему в спину, но отклика не дождалась.

Надо звонить Синцову, подумала я и направилась к телефонному аппарату, но он меня опередил. Только я протянула руку к трубке, аппарат звякнул, и, приложив трубку к уху, я услышала голос Синцова:

– Спишь?

– Завтракаю.

– А чая нальешь? Я сейчас подъеду.

Положив трубку, я поняла, что решительно заблуждалась насчет того, что в это ясное утро все спят. Все не только не спали, но и беззастенчиво стекались ко мне в квартиру, как будто у меня тут филиал дежурной части.

Старосельцев терпеливо сидел на кухне.

– Мария Сергеевна, – спросил он, когда я вошла с сообщением, что сейчас подъедет Синцов, – а мы будем предупреждать преступление? Я уже с телевидением договорился.

– Нет, Антон, – медленно ответила я. – Похоже, что не будем. Тут уже такой клубок заплелся, что никакие публикации никого не спасут.

– Ну вот, – вздохнул он, – а я уже материальчик набросал… Ну ладно, нет так нет. – Он покладисто опустил стриженную ежиком голову.

– Еще чая, Антон?

– Да, если можно. – Он подвинул мне свою чашку. – Вы очень вкусно чай завариваете.

Я рассеянно налила Антону чая, думая о своем. От информации, привезенной Кораблевым, меня скрутило нервное напряжение. Я знала это состояние, когда и сердцем, и умом завладевает одна мысль, и все происходящее вокруг воспринимается всего лишь фоном. Я уже знала, что пока мы не раскрутим этот дьявольский клубок, я буду ходить, сидеть, участвовать в разговорах, даже смеяться, но через пять минут и не вспомню, почему смеялась и на что кивала. Вот и сейчас журналист что-то говорит мне, а я вроде бы поддерживаю беседу.

– Вы хорошая хозяйка, у вас так уютно… Но домовушечка у вас обиженный…

– Что это значит?

– Про домовушечку? Просто в каждом доме есть такое существо, которое или охраняет хозяев, или ссорится с ними и пакостит. Да вы знаете, домовой. Просто не все понимают, что с домовым надо дружить, надо уважительно к нему относиться. Уложить в уголок, сказать: «Домовушечка, это тебе».

– И что, он съест?

– Съест – не съест, а ему будет приятно. Тогда и он что-то приятное хозяевам сделает.

– Хозяина вернет… – машинально сказала я.

– Это Сашу-то? Вполне возможно. Вы вообще со стороны кажетесь идеальной парой, вы очень подходите друг другу.

– Куда положить конфетку? – спросила я и взяла из вазы шоколадную конфету.

Антон показал на край подоконника за занавеской, и я послушно спрятала туда конфету, пробормотав: «Домовушечка, это тебе, угощайся».

– А что же мы тогда не вместе, раз мы такая идеальная пара? – спросила я журналиста, поправляя занавеску после жертвоприношения домовому.

– Размолвки бывают даже у идеальных пар. Но я не знаю, почему вы разошлись. Если вы считаете возможным со мной это обсудить, я попробую найти причину. Я немножко разбираюсь в психологии, имею кое-какое образование…