Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура

– А это откуда известно? – подозрительно спросил Горчаков.

– А это уже мои домыслы, – ответил Сашка. – При таком росте и борцовских навыках, да еще и при явном физическом превосходстве над жертвой, он наносит столько ударов! Десять, двенадцать, причем это не вызывается необходимостью, если считать его целью достижение смерти жертвы.

– Это ты про трупы Ивановой и Антоничевой?

– А что еще можно считать его целью? Ребята, можно я включу диктофон, а то я запутаюсь в ваших построениях? – спросил журналист.

Синцов кивнул, и мы милостиво разрешили Антону включить аппаратуру.

– Такое впечатление, что он возбуждается от своих же действий. Очень похоже на психические отклонения…

– Кто бы сомневался, – пробурчал Горчаков.

– Дело в том, что по другим трупам получается другая картина. Человек, убивший двух старушек – Шик и Базикову, – имеет совсем другую психическую организацию. Он спокоен, и жертва не провоцирует его на неоправданную жестокость. Я уж не говорю, что он гораздо ниже того типа, который замочил Иванову и Антоничеву.

– Стоп! Так что же мы имеем? – заволновалась я. – Я с таким еще не сталкивалась. Два психа действуют в группе? Такого не бывает.

– Подожди, Маша, – остановил меня Стеценко. – Я еще не все сказал. Хотя у нас мнения разошлись, я считаю, что неустановленную женщину на черной лестнице и Погосян убивал третий человек. Еще я долго возился с трупом Черкасовой…

– Ну?! – поторопила я его, а то пауза затянулась.

– Ну, похоже, что и он тоже…

– Саша, ты хорошо подумал? – простонала я. Но ответ я уже знала. За время, прожитое вместе с Сашкой, он много раз предоставлял мне возможность убедиться в своей интуиции и блестящей способности к логическому мышлению. Я чувствовала, что и на этот раз он не ошибается.

– Я хорошо подумал, иначе бы я не заикался об этом.

– Вот и славненько, – прогундосил Горчаков, – группа маньяков бродит по Питеру. И они по очереди сходят с ума по субботам в три часа.

– Интересно, почему по субботам? – в пространство сказал Сашка.

– Интересно, почему в три часа? – подхватил Синцов.

– Ребята, а мне все интересно, – тихо сказал журналист. – Так это серия или не серия? Я что-то ничего не понимаю…

Мужики разом загалдели.

– Между прочим, понятие «серийного преступления» нашей наукой еще не дано, – негромко сказала я. – А вот мне интересно, знаете что? Люди разные, а мотив один.

– Так-так, – сказал Синцов, и галдеж стих. И мне стало не по себе. – Продолжай, Маша.

– А что продолжать? Мотив один, способ действия одинаковый, исполнители разные. Что это значит?

Все уставились на меня.

– Руки разные. А мозг один, – сказала я после паузы.

– Так что это значит? – спросил Лешка.

Я посмотрела на часы. Была половина первого ночи. Скоро настанет утро. Утро четверга. И до следующего убийства останется два дня.

– Не знаю, Леша, – ответила я Горчакову. – Может, он перевоплощается. Принимает разные обличья. Может, мы имеем дело с сатаной. И нам надо определиться, что важнее: предотвратить убийство в эту субботу и упустить злодея…

– Или? – спросил журналист.

– Или вычислить и поймать этого дьявола, не спугнув его, – закончил вместо меня Синцов. – По домам, ребята. Машке надо отдохнуть.

Я обвела их взглядом. Вот они сидят, четверо мужиков, и у всех имена начинаются на «А».

Я вытянулась под пледом и закрыла глаза.

– Спасибо, ребята, – сказала я. – Закройте дверь сами, ладно?

Я слышала, как они собирались, перекидывались шутками в прихожей, как звякнул запор на двери. Глаза я закрыла специально, чтобы не видеть вопросительного взгляда Сашки, потому что я и с закрытыми глазами знала – он сейчас спросит: «Мне уйти?». И я не знаю, что я отвечу. Нет уж, потом разберемся. Если я позволю ему остаться, получится, что я признаю свою неправоту. И получится, что я согласна продолжать все так же, как было, и от чего я отказалась пять месяцев назад.

Когда в квартире стало тихо, я вдруг горько подумала, что лет мне уже много, сколько еще осталось на личную жизнь? А я вот так разбрасываюсь любящими меня людьми. Выставила бедного Сашку, он и сам не понял, за что. Он же не виноват, что мужчины такие недалекие богом созданы. Что, у меня убудет, если я ему прямо скажу, чего мне не хватает? Не убудет.

Но при всем этом я знала, что утром мне все покажется иным, я трезво посмотрю на вещи и пойму, что не желаю вечно закрывать глаза на то, что Александр Стеценко так и не стал взрослым и уютно устроился в тени моей юбки. Я нажала на кнопку телевизионного пульта и несколько минут понаблюдала за беседой степенного телеведущего с каким-то священнослужителем об отношении Церкви к брачному договору. Очень в тему, тоскливо подумала я, но невольно заслушалась.

Священник в полном облачении, но со светскими манерами, непринужденно вел себя перед телекамерой, объясняя, что Церковь не может лояльно относиться к брачному договору, поскольку брак – это жертвенный союз двух людей. Супруги дают обет друг другу и Господу, что будут жертвовать собой ради другого и выражают готовность на ежедневные жертвы. А если составляется брачный договор, то какие могут быть жертвы с условиями?

В моей голове, в данный момент занятой решением личных проблем, вдруг все прояснилось и встало на свои места. Вот что мне не нравилось в нашем совместном житье, которое Сашка обзывал семьей, а я была в этом не уверена. Это не был взаимно жертвенный союз. То, что Сашка приносил мне цветы и мыл посуду, не мешало ему в самый ответственный момент включить телевизор или уйти на всю ночь играть в бильярд, несмотря на то, что мне хотелось эту ночь провести с ним. Хотя это мелочи, из них складывался наш союз. Сашка все годы нашей совместной жизни ныл, что у него неудобная подушка. Конечно, я могла пойти в ближайший магазин и купить новую подушку, но мне хотелось, чтобы он что-то сделал для нашего гнезда. А он ждал, когда я это сделаю. Так что, по большому счету, дело не в подушке, а в модели поведения. А еще в том, что просить я не люблю. Так говорила одна незаурядная женщина, проходившая у меня по делу. Тогда я не поняла ее, потому что в тот момент в моих отношениях с Сашкой все было безоблачно. Мне все в нем нравилось, а что не нравилось – на то я закрывала глаза. А вот когда я стала задумываться о своей личной жизни, то постепенно стала понимать, что в экстремальной ситуации Сашка, конечно, все бросит и поможет мне, и спасет. Но в повседневных обстоятельствах он не желает задумываться о том, всегда ли мне хорошо и комфортно. Ему ведь ни разу в голову не пришло предложить мне выйти за него замуж, хотя он всегда называл меня именно женой. Не говорю я с ним об этом, ну и ладно. Хотя я отдаю себе полный отчет в том, что у девяноста процентов женщин эти мои претензии к мужчине – чтобы он угадывал мои желания и настроения без слов – вызвали бы искреннее непонимание или истерический смех. Как говорится, был бы милый рядом…

Ну почему я такая дура? Я расстроилась окончательно и попыталась отвлечься, перебирая в уме женские трупы. Завтра уже четверг. Четверг, пятница, а потом суббота. Как ни патрулируй, во всех парадных постового не поставишь.

Обзорная справка и мои выписки из дел лежали рядом с постелью, на журнальном столике. Я потянулась и взяла лист с адресами убийств и описанием подходов к парадным. Вот что мне непонятно: во все парадные вход с улицы, кроме той, где был обнаружен труп неустановленной женщины. Но эта так называемая черная лестница выходила во двор большого супермаркета, где всегда полно народа, в том числе и рабочих магазина. Так вот, суббота, три часа дня – и ни одного свидетеля. Как ему это удается? И в парадных он умудряется ни с кем не столкнуться. В единственном случае, с Ритой Антоничевой, возможные свидетели прошли по лестнице за считаные минуты до убийства, а его опять никто не видел.

Во всяком случае, в субботу надо ориентировать патрульно-постовые службы, в первую очередь, на осмотр парадных. Во дворах, так и быть, пускай не патрулируют. Хотя на это пресловутое патрулирование, честно говоря, надежды у меня не было никакой. Знаю я эти операции «Вихрь», как в анекдоте: «Товарищ милиционер, а на этой улице не опасно? – Конечно, нет! Было бы опасно, ходил бы я здесь».

Я стала обдумывать информацию о появлении Жени Черкасовой в парадной дома, где потом она была убита. Конечно, способ ее убийства несколько выпадает из общих признаков серии. Да и Сашка сказал, что внешние параметры ее убийцы не те, что в остальных случаях. Но ее рисунки, а теперь еще и данные о каком-то притяжении ее к этой парадной за несколько дней до убийства, бесспорно указывают, что это убийство надо рассматривать в контексте всех остальных. Вряд ли бомжи ошиблись, внешность у Жени действительно была запоминающаяся, да еще очень броская и стильная одежда; во всяком случае, я белые пальто вижу нечасто. А жильцов дома надо отрабатывать очень осторожно. Даже хорошо, что местные не провели поквартирного обхода: под эту марку можно будет обойти квартиры и, не возбуждая особых подозрений – ведь все знают, что в подвале дома была обнаружена жертва убийства, и поквартирный обход в таких случаях вещь вполне естественная, – по крайней мере, посмотреть своими глазами, кто что из себя представляет.

Черт! Я даже приподнялась в постели. Надо как-то исхитриться и допросить папу Риты Антоничевой. Хоть он и сотрудник администрации президента, то есть как бы вне подозрений, как жена Цезаря, в глаза-то ему посмотреть хочется. Вроде бы на месте происшествия он не изображал неутешное горе на потребу собравшейся публике, а был действительно раздавлен случившимся, но кто его знает?! Интересно, уехал он в Москву или еще здесь? Риту хоронят завтра, хорошо бы Синцов покрутился на похоронах… А с кем я тогда поеду с бомжами разговаривать?

Я и не заметила, как задремала, но вдруг проснулась, как будто меня подбросило. В комнате было темно; я на ощупь нашла будильник – пимпочка, означающая, что будильник заведен, торчала вверх, значит, я не проспала. На часах было шесть. Раздосадованная, я поворочалась в кровати, но сон не шел. Было понятно, что я уже не засну. Настроение было препоганое, и хотя я уже и так давно забыла, что такое душевный покой, в этом утреннем мраке мне просто хотелось биться головой о стену от того, как остро чувствовалось мое одиночество и вынужденная разлука с сыном, и невозможность (вот сейчас я отчетливо это поняла) повлиять на то, что в субботу наверняка будет убита еще одна женщина… Из коридора раздался невнятный шорох, потом еще. Прислушавшись, я догадалась, что это течет вода из неплотно закрытого крана. Из кухни раздался еще какой-то зловещий звук; я успокоила себя тем, что это включился холодильник. Что-то упало с шуршанием прямо рядом со мной.

Не выдержав, я зажгла свет. На полу лежали сползшие с моего одеяла листы обзорной справки по убийствам. Нет, заснуть я уже не смогу, зачем же я буду валяться в постели, если можно это время с толком использовать? Хоть приберусь в Гошкиной комнате и еще раз почитаю справку. Что-то там брезжило, не давая мне покоя, что-то, чего мы с Синцовым, да и не только мы, но и все остальные, еще до нас работавшие по этим убийствам, не заметили.

Я резво вскочила, набросила халат и пошла в душ. Глянув в зеркало, перед тем как забраться под горячие струи воды, я пришла в ужас от собственного серого лица с огромными синяками под глазами. Что уж говорить о том, что мне давно пора подстричься? Критически оглядев свою фигуру, я расстроилась окончательно. Какая там личная жизнь с такой складкой на животе! Придется целиком посвятить себя работе. И воспитанию ребенка. Но, подумав так, я не выдержала и прыснула. Нет, я так не смогу. Ну что, я буду, как клуша, встречать ребенка из школы с тарелкой манной каши? А потом смотреть ему в рот и проверять уроки? Нет уж, по моему глубокому убеждению, ничего хорошего для ребенка не получается от того, что разведенные мамы дают торжественный обет поставить крест на личной жизни и отдаться воспитанию чада. Некоторое время такие мамы держатся, но поневоле у них начинает формироваться неосознанное желание получить с ребенка за эту жертву сполна. А исключения только подтверждают правило. Впрочем, на эту тему уже всё исчерпывающе сказали глянцевые женские журналы, толстые и не очень. Теперь выражаемое ими общественное мнение не одобряет такого самоотречения, хотя еще двадцать лет назад оно было в моде.

Вот моя подруга Регина Шнайдер. Несмотря на то, что она после смерти мужа ведет бурную половую жизнь, причем все по большой любви и с разными партнерами, в общей массе младше ее лет на десять, совершенно не стесняясь своих детей, оба сына ее обожают, просто боготворят. Психологически это легко объяснимо: дети в таком возрасте тянутся к успешным личностям. И успех матери, все равно какой – хоть профессиональный, хоть личный, – только подогревает их интерес и уважение к ней.

Регинка только за последние полгода трижды собиралась замуж, причем по полной программе, с белым платьем и венчанием, и все срывалось только потому, что на горизонте появлялся следующий претендент, который был, как правило, еще моложе предыдущего, и уводил ее из-под венца к еще более сияющим амурным горизонтам. В общем, искренне завидую подруге, подумала я, поворачиваясь под горячим душем. Жалко, что у меня маленькая ванная. Поставить бы джакузи и устраивать тут оргии с любовником, пить шампанское и кидаться ароматной пеной, поскольку складка на животе под этой самой пеной будет не видна… Но увы, из перечисленного мне пока доступно лишь шампанское. Сначала надо похудеть, а потом заводить любовников. Хотя и в этом проявляется мой тщательно скрываемый комплекс неполноценности. Я сразу начинаю мучиться – а что подумает про меня NN? Может, он навсегда перестанет меня уважать из-за того, что я в талии на пять сантиметров шире принятых международных стандартов? Или его мнение о моих душевных качествах упадет ниже уровня городской канализации, когда он разглядит отсутствие в моей верхней челюсти крайнего зуба? При этом я отдаю себе отчет в том, что подобные вещи никогда не влияли на мое отношение к мужчинам, особенно если я к ним питала хоть какие-то чувства.

Вот Регина никогда не считает, что мужчина может о ней плохо подумать из-за каких-то дефектов внешности. Наоборот, она каждый раз искренне верит, что она осчастливила очередного мужика, и они тоже начинают проникаться этим чувством. Как бы мне так научиться?

В последний раз она мне рассказала, что ее новый поклонник, слишком долго ограничивавшийся целованием ручек, наконец взялся за ум и в подходящей обстановке решился на многозначительный поцелуй. И в самый кульминационный момент, лежа в его объятиях, Регина неосторожно распахнула глаза ему навстречу. А поскольку она была в цветных контактных линзах, а ее Ромео наивно полагал, что это она от природы такая ослепительно зеленоглазая, он, разглядев линзы, опешил, а наблюдательная Регина это заметила. И спасла ситуацию решительными словами: «Спокойно! Все остальное у меня свое!»

Так! Все! Вдохновленная осязаемым примером личного счастья ближайшей подруги, которая, слегка перефразируя Мичурина, уверяет, что мы не можем ждать милостей от мужчин, взять их у них – наша задача, я решила прямо сейчас начать новую жизнь. Вылезаю из душа, делаю зарядку, придаю своему облику максимальную привлекательность и… тут я остановилась в полете своей фантазии. И что дальше? А вот что: и еду на работу, и не покладая рук пытаюсь раскрыть серию убийств женщин. Тут уж не до личной жизни. Хотя все, что намечено для стабилизации личной жизни, само по себе полезно и должно быть выполнено.

И вообще, я вдруг осознала, что все мои неприятности и промахи происходят как раз тогда, когда я начинаю лезть вон из кожи и ставить себе несвойственные задачи. Иными словами, когда я начинаю изменять сама себе. Нет уж, у меня судьба такая – жить, как живется. И подчиняться тому, что мне душа подсказывает, а не практичный голос разума. Так вот, стоит мне начать прикидывать, что можно поступиться внутренним комфортом ради внешнего, как этот компромисс с самой собой оборачивается полнейшим фиаско. Слава богу, я это осознала не в девяносто лет, когда все потеряно… Хотя моя жизнь несется в таком бешеном темпе, что я даже боюсь оглядываться назад; и вполне может статься, что в один прекрасный день я проснусь и обнаружу – батюшки, а мне уже девяносто лет!..

Оказывается, ранний подъем может в корне перевернуть мировоззрение, думала я, весело соскакивая по ступенькам ровно в восемь тридцать, когда под окнами побибикал заехавший за мной, как и договаривались, Синцов.

Погода абсолютно соответствовала моему душевному настрою: было еще по-утреннему свежо, но солнце светило изо всех сил, разгоняя рассветную дымку. Я бодро плюхнулась в машину и предложила лететь в прокуратуру, поначалу даже не среагировав на слегка удивленный взгляд Синцова, а потом отнеся его за счет моего свежего внешнего вида. Но Синцов долго молчать не мог. Он спросил, подозрительно косясь на мои колени, едва прикрытые короткой юбкой.

– А как ты себя чувствуешь?

– Просто классно! И полна оптимизма! Почему-то сегодня мне кажется, что мы поймаем уродов.

– Да? – хмуро переспросил Синцов, не разделив моего оптимизма. – А вчера ты что, симулировала, что ты при смерти?

– В каком смысле? – удивилась теперь уже я и внезапно осознала, что нога у меня не болит совершенно. И опухоли никакой в помине нету.

– Андрей! У меня нога не болит! – ошеломленно сказала я.

– Видишь, на какой уровень вышла современная медицина, – буркнул Синцов, выруливая на проезжую часть.

– Да, но доктор мне говорил, что опухоль спадет не раньше, чем через неделю!

– Короче, вас обманули, вам подсунули шанхайского барса. А вы все недовольны, – без улыбки откликнулся самый мрачный сыщик нашей планеты.

Я для верности ощупала свою коленку со всех сторон, но больные в прошлом места не реагировали даже на силовое воздействие. Неужели это Стелла?.. Да нет, ерунда. Я же в это не верю.

– Ну что ты мучаешься? – спросил, не глядя на меня, Синцов. – Прошла нога и прошла. Куда? В прокуратуру?

Я кивнула.

– А потом?

– Хотелось бы посмотреть остальные места происшествий, допросить бомжей по Черкасовой, доехать до морга – эксперты должны мне данные собрать по параметрам убийц, потом к криминалистам, они мне сделают таблицу посторонних микроналожений по одежде с двух трупов, и нужно допросить мать Риты Антоничевой, – добросовестно перечислила я.

– Классно. На места происшествий я тебя сопровожу, а потом брошу до убойного отдела, организую допрос бомжей и поеду на похороны Риты.

– Ох, елки! Сегодня же похороны, как же я не подумала, что сегодня Ритину маму допросить не удастся! – я расстроилась.

– Ладно, завтра допросишь. Это было бы актуально, если бы мы по личной версии работали. А если маньяк ее грохнул, то что тебе мама интересного скажет?

– Тоже верно. К прокурору со мной пойдешь?

– Схожу.

У прокуратуры Синцов припарковал машину и поднялся со мной на наш четвертый этаж. Доехали мы быстро, рабочий день еще не начался, но шеф уже, как всегда, был на месте и поливал цветы. Он, деловито кивая, выслушал мой доклад, одобрил нашу идею насчет патрулирования и заметил, что еще сам позвонит начальнику главка, назвав его Гришей и пояснив, что знает его с молодых лет, они в одном районе работали. Я в который раз подивилась, сколько народа из нынешних руководителей шеф знает с молодых лет. И благодаря этому многие деловые вопросы в нашей прокуратуре решаются быстро и безболезненно. А вот уйдет шеф, и что тогда? Пришлют какого-нибудь молодого скороспелку, и будет он за наш счет самоутверждаться. Тьфу, даже думать об этом не хочется. Начнет противопоставлять прокуратуру милиции, становиться в позу, изображать, что он святее Папы Римского… Вон, в соседнем районе ребята жалуются, что пришел юный прокурор, уголовного дела в руках не державший, и первое, что сделал, вызвал к себе начальника убойного отдела из РУВД и потребовал дать слово, что жалоб на убойный отдел больше не будет. Я еще посмеялась – и что, начальник убойного такое слово дал? Следователи говорят – а что делать? Прокурор пригрозил, что иначе возбудит уголовное дело с немедленным арестом двух оперов, которые при задержании убийцы сломали ему палец. А получив требуемое слово, прокурор потребовал немедленного улучшения показателей по раскрытию умышленных убийств.

Я тогда еще пожала плечами – ладно, можно требовать, чтобы, когда с задержанным работают, не били, поскольку применять насилие к человеку, прикованному наручниками к сейфу, – последнее дело, недостойное мужчин. Но при задержании… Человеку, всю жизнь сидящему в кабинете, не понять, что такое задержание. Это из кабинета кажется – а что такого, пошел и задержал: предъявил удостоверение, объявил злодею, что он задержан и должен пройти в отдел милиции, и злодей, покорно склонив выю и вытянув руки для наручников, готов. Может, и такое бывает, но в большинстве случаев задержание – это сумбур из-за сопротивления злодея, который почему-то не хочет идти в милицию, да еще и сумбур, помноженный на мужской азарт и на реальные опасения, что злодей запросто всунет нож в живот кому-нибудь из оперативников или просто уйдет, и тогда найти его будет намного сложнее, и неизвестно, кого он еще грохнет по дороге. Вон в области два опера явились к вору с обыском. По дороге выпили, слегка расслабились. Пришли к клиенту, тот их впустил, и пока один на кухне писал протокол, вор другого оперативника зарезал, забрал у него пистолет и расстрелял из него того, кто протокол писал. А вроде бы ничто не предвещало, даже не задержание было, а рядовое следственное действие.

От воспоминаний меня отвлек шеф, спросив, чью одежду я отвезла криминалистам.

– Ивановой и Антоничевой, – принялась объяснять я. – Дело в том, что про эти два случая мы точно знаем, что между потерпевшей и преступником был тесный контакт, он ее прижимал к себе, нанося удары, да и, по словам медиков, антропометрические характеристики убийц в основном совпадают…

– Это все хорошо, – прервал меня шеф, – но ведь остальные убийства вы тоже рассматриваете как элементы серии? Или я неправильно понял?

– Да, – подтвердила я.

– А почему тогда вы не отдали криминалистам одежду всех потерпевших?

– Потому что… – начала я и осеклась. А действительно, почему? Уж коль скоро я рассматриваю все убийства как одну серию, то простая логика подсказывает проверить одежду всех потерпевших. Ну и что, что медики считают, что убивали разные люди? Шеф прав, все вещдоки по этим делам надо исследовать в комплексе. – Владимир Иванович, а машину дадите? Мне ж надо до морга доехать, одежду собрать и до экспертизы довезти…

Шеф вздохнул.

– И рад бы, Мария Сергеевна, только мы опять сломались. Я на работу на трамвае ехал. Сейчас попробую договориться с РУВД…

Но попытки выцыганить машину у милиции успеха не имели. У них там свои проблемы. Из кабинета шефа я вышла опечаленная. В канцелярии меня ждал Горчаков. Он за руку поздоровался с Андреем и повел нас к себе в кабинет.

– Значит, так, Маша, тебя искал твой старый друг Леня Кораблев.

– Это РУБОП? – спросил Андрей. Горчаков кивнул.

– А что ему надо? – поинтересовалась я.

– У него какая-то информация по одному из наших убийств.

– Вот как? А по какому?

– Ну ты же знаешь Кораблева. Мне он говорить не захотел. Он же весь зашифрованный с головы до ног, – язвительно сказал Горчаков.

– А ты же говорил, что его увольняют? – припомнила я.

– Тем более, – отозвался Горчаков. – Он теперь всех подозревает в провокациях. У него после контузии крыша вообще съехала. Хотя он и до контузии был не совсем адекватен.

– Да ладно, – запротестовала я. – Вполне он был адекватен. Ну странен, а не странен кто ж?

– Ой-ой-ой, – сказал Горчаков. – Это у Машки комплекс вины в отношении Кораблева. Он по ее делу контузию получил.

– Как это ему удалось? – заинтересовался Андрей.

– А вот так. – Горчаков загадочно надул щеки. – Поработаешь с Машкой, еще и контуженным останешься. Она – женщина опасная, имей в виду.

– Да он пошел в адрес злодеев задерживать, а два урода из ваших руководящих органов обещали ему спину прикрыть и обманули, – объяснила я Синцову.

– Ах, это он по делу взрывников подорвался? – вспомнил Синцов.

– Ну да, – сказала я с досадой. Очень долго эта история с контузией Кораблева причиняла мне душевные муки: я винила себя в том, что ненадлежащим образом организовала работу по делу, поскольку все это произошло практически в моем присутствии.

Правда, Кораблев, подорвавшись на закладке взрывчатки в квартире, где сидел злодей, отделался контузией, но легко говорить об этом, а когда посмотришь на мелко трясущуюся голову Леньки, контузия не кажется легким испугом. Теперь он приобрел привычку часто покашливать, пытаясь хоть так скрыть свой физический недостаток, и когда я его встречала, у меня разрывалось сердце от жалости. Его чудом не комиссовали, а вот теперь из-за чего-то увольняют, и, зная об особенностях его частной жизни – нет ни семьи, ни родных (жена с дочкой уехали во Францию несколько лет назад), живет он в густонаселенной коммуналке, и даже кот его бросил, по его же собственному признанию, – я чуть не до слез переживала.