Ювенилия Дюбуа

– Вот тут-то и оно. Кстати, – проводник озадаченно почесал голову, – у нас тут принцип космического единства, знаете ли. Путь на выдуманном вами корабле будет продолжаться ровно столько, покуда молодой не обретёт покоя.

– Корабль – это вестибюль?

– Почти. У вас на Земле это называют чистилищем.

Александр глянул на Петра:

– Вы это, молодой человек, успокаивайтесь, обретайте покой и давайте уже попадём в место, где можно хорошенько отдохнуть.

Пётр решил обороняться.

– А с чего вы взяли, что только у меня душа не на месте? Может, и у вас груз.

– Нет, – встрял Харон, – у этой души, которая ещё недавно была Александром, всё спокойно. Плохая работа, усталость от несправедливости, развод и…

– Убеждения!

– Да-да, убеждения, что он не тот, кем является. Пусть будет. В общем, вы тут оглянитесь, погуляйте. Ну и, в общем, Пётр, примиряйте свою душу с телесной потерей, а то никогда не прилетим. Да и другие души могут того, обозлиться.

Пётр снова хотел было броситься в бой, только уже с кулаками. Так приятно иногда дать кому-нибудь в морду, да чего получить в назидание, но Харон буквально растаял в воздухе, оставив драчуну чувство досады.

Молодой человек вцепился взглядом в Александра.

– А что вы на меня так смотрите, – простодушно возмутился Саня, – не я придумал правила. Давайте хоть осмотримся для начала.

Несмотря на патовую, казалось бы, ситуацию, Петя поймал себя на интересной мысли, которая дала небольшой импульс на возможное примирение.

Во-первых, из бесконечно панорамного окна, до которого дошли мужчины, открывался потрясающий вид на рукав Ориона. Вся солнечная система предстала в сжатом виде, словно кто-то просто взял её и аккуратно смял. Ещё не забытые школьные знания помогли Петру распознать Меркурий, Венеру, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и, конечно же, Землю, которая затесалась между Юпитером и Сатурном.

– Странно, во всех учебниках пишут, что Земля находится между Венерой и Марсом.

Александр, словно всю жизнь готовился к подобному разговору:

– Наша жизнь, молодой человек; жизнь людей – один большой заговор и вымысел.

Пётр, немного подумав:

– Так вымысел или заговор?

– Я понимаю, вам не хватает опыта, но поймите простую такую вещицу, что для высшего разума существование всего на свете – лишь одно слово или его отсутствие.

– Где-то я это уже слышал.

Наступило молчание. Собеседники снова сосредоточились на созерцании. Александр вдруг спросил:

– А вот этот оранжево-красный круг – это…

– Солнце.

– А я думал оно желтое.

– Господи, я так не могу! Как думаете, отсюда ещё можно сбежать?

Молодой человек больно уж резко возбудился, хотя лицо по ясным причинам оставалось фарфоровым.

Собрав всю имеющуюся концентрацию, Саня выдал:

– Не думаю. В лучшем случае станете призраком, молодой человек. Неупокоенная душа и всё такое. Как и сейчас, в общем-то, только ещё будете со сбитым ориентиром.

– Но я не могу… – Пётр прилип к стеклу, уставившись на Землю самым влюблённым (по внутренним переживаниям) взглядом. – Когда я смотрю на свою родину; когда вспоминаю близких, друзей, улицы и даже врагов… становится так тоскливо, словно без них и жизнь не моя, а чужая. Полная бессмыслица. Только сейчас, вот именно сейчас, когда я уставился на этот странный маленький шарик, я вдруг понял.

– Что же вы поняли?

– Таяние личности. Я как-то читал в худой книжонке по психологии, что только наше настроение окрашивает и формирует реальность, но на деле это без окружающей реальности нет нас. Я ведь и сейчас, когда говорил про близких и родных, уже больше имитировал тоску, даже для самого себя, понимаете? В действительности же я начинаю терять подлинность чувств…

– Поэтому вы и должны примкнуть к нам.

– К «нам»?

Пётр, который всё это время говорил, прилипнув к окну, вдруг обернулся, обнаружив вместо Сани инопланетянина.

– Куда вы дели мужичка этого?

– Это я, молодой человек, – отозвалась маска, – Александр.

– Вот чёрт, вы теперь вылитый Харон.

– Он сзади вас.

Пётр обернулся. Харон смиренно стоял там, где и сказал Харон 2 ака Саня. Проводник-инопланетянин ничем не отличался от преобразившегося гостя. И самое ужасное, они вдруг начали вместе говорить, как единое целое:

– Молодой человек, пришло время стать частью. Самое время слиться с общим фоном. Время стать крупицей высшего замысла.

– Но вы сами сказали, я должен для начала смириться. Я ещё не готов!

– Мы поможем. Мы поможем. Мы по-мо-жем.

Повинуясь лишь своим исчезающим инстинктам, Верзилов, этот самый ещё совсем мальчишка, уже и не испуганный вовсе, и не так чтобы всею душой стремящийся, всё равно дал дёру, ещё до конца не понимая куда.

Сцена погони приобрела довольно театрализованный порядок, скомпоновав преследуемого и преследуемых на том самом расстоянии, когда пришельцы ещё не могли дотянуться до зачинщика, но были так близки, что накал сцены возрастал с впечатляющей прогрессией.

В условных впопыхах, «запутываясь» в спирали спальных коек, на Петю то и дело бросались предполагаемые клешни других душ. Только чудом взбунтовавшемуся подростку удавалось уворачиваться от ловушек, попутно думая о том: «А что же дальше?»

Решение пришло не сказать, что быстро, но в самый важный момент, когда спальные нагромождения остались позади, открыв перед беглецом свободное пространство. Пётр вдруг вспомнил разговор об условном формировании видимого. Именно здесь, где лишь остатки наэлектризованного сигнала были способны на многое. Что есть его представление о теле? Что есть другие сигналы? И что есть сила?

Не сбавляя темпа, Верзилов мысленно закрыл свои кукольные глаза, представив командную (боевую) рубку, которая действительно буквально выросла из ниоткуда. Времени не оставалось. Сопровождающая действие нота «Ре» ускоряла своё грозное звучание.

В три прыжка Пётр преодолел лестницу, ведущую в комнату управления кораблём. Ещё неокрепшие руки ловко зацепились за судовую дверь наружного контура, с грохотом и скрипом затворив её и прокрутив вентиль гермозатвора. Наступила тишина, и лишь еле уловимое гудение приборных панелей начало приятно ласкать ум.

Пройдя к центральной панели, Петя уселся в капитанское кресло. Теперь можно было не спешить. Хотелось даже сказать «перевести дух», но у голой души его как раз и не наблюдалось.

Первым делом в глаза бросилась не вереница кнопок и рычагов, а иллюминатор, за которым во всей красе отобразилась поэтичность космических материй.

Завороженный Пётр инстинктивно дёрнул рукой аналоговый стик, выделяющийся среди прочих клавиш. Космический корабль резко боднул влево, остановившись ровно на планете Земля. Знак свыше либо случайность – сказать тяжело. Верзилов, вдруг почувствовавший какой-то внутренний прилив, интуитивно долбанул кулаком по большой красной кнопке. Он всё ещё держал в голове ту условность, где его мысли имели власть изменять структуру видимого.

В следующую секунду корабль задрожал. Петя начал искренне креститься, моля родные высшие силы помочь ему, а если и нет, то молодой человек обещал сам себе встретить любые испытания мужественно, как и полагается.

Космическая посудина с безумной скоростью выстрелила в сторону родных простор. Петю прижало к капитанскому креслу с такой силой, что создалось впечатление безвозвратного слияния. Кукольные глаза вместе с маской порвались, да так легко, словно были намоченным тетрадным листом. Перед молодым человеком образовалась белая пелена, поглотившая не только визуальный опыт, но и память о себе. Наступило безвременье.

Невыносимая боль в висках. Кислый привкус во рту. Ноющая поясница. Петя открывает глаза в переулке с полопавшимися сосудами на белках без каких-либо мыслей. Вот бы вспомнить, что он такое?

Перед плывущей картинкой появляется лицо сверстника, радостно хлопающего в ладоши:

– Живой, значит! А я было хотел уже скорую вызывать.

– Простите?

– Пацаны испугались и свалили под предлогом неожиданных муток. Посчитали, что ты отъехал. Я тоже так думал, но чувак с канала лайфхаков предложил зеркало к носу подставить. Правда, типа, зеркала не было, поэтому пришлось обойтись смартфоном.

– Что я?.. – К Верзилову потихоньку начало возвращаться сознание.

– Ты перегнул с «колпаками». А я тебе всё говорил: «Слышь, не надо ведь так, ты ещё и выпил со всеми, а ведь фигню эту никогда не пробовал, нельзя так резко начинать».

– Ага. Боже… – Пётр обнаружил рвоту прямо на своей груди, снова сделалось дурно.

– Сейчас пацанам напишу, пусть возвращаются, да прихватят тебе чего, а то по улице так идти… Сам понимаешь.

– Ага.

– А всё-таки, Петька, – тут товарищ романтично сощурился, – как полетал-то?

– Я эти ваши полёты е***.

С того дня, как Петя Верзилов впервые столкнулся с настоящим дьяволом, который имел не только образное выражение, но и скрывался в деталях повседневных соблазнов, парень осознал, сколь хрупка может быть жизнь человека, погрязшего в пороках.

Первым делом Петька, наш ещё молодой, но уже мудрец, бросил старую компанию приятелей, избрав для себя участь куда более сподручную. Наш Петька Верзилов железно взялся за развитие своего тела, ума и духа, отдав предпочтение сложной, но интересной жизни со всеми её тонкостями и поворотами.

С годами Пётр превратился в статного мужчину, который открыл целых две точки по продаже шаурмы со стабильным ежемесячным доходом. Также его ждали успехи и на любовном фронте. Спутницей Верзилова стала настоящая красавица. И хоть девушка не являлась моделью по профессии, но её неземная красота покоряла буквально всех, кто встречал её воздушный силуэт. Вскоре после свадьбы у молодой пары появились детки-зайки, а с ними и лужайка в виде квартиры на окраине мегаполиса да машины отечественного производства, взятой в кредит.

Жаль только, что жизнь, несмотря на свои поэтические настроения, до сих пор подкладывает «свинью» своим беспристрастным манером не только плохим, но и хорошим людям. Таким, как тот же Петя Верзилов, который мог ещё много чего сделать, если бы не пенсионер Александр, сбивший его на пешеходном переходе. Старый дурак вдруг вообразил, что он всё ещё инопланетянин в человеческой шкуре, и что он может это легко доказать, закрыв глаза за рулём и доверившись своим внеземным инстинктам.

Трезубец и Сеть

В Греции, на полуострове Пелопоннес, в долине Эврот, расположилось государство Спарта. Оно славится своими бравыми войнами, безукоризненной дисциплиной и самыми красивыми женщинами. В долине этой нет места трусам, ворам и прочим маргинальным прослойкам общества. Уже как с полвека всех негодяев предали земле, сбросив их с горы Тайгет.

Неподалёку от берегов Гиреона устроилось питейное заведение с очевидным названием «Рыба – Кость». Его двери круглосуточно находятся в движении. Рыбаки, которых приписывали к гипомейонам либо периэкам, что было вполне справедливо, составляли основную фауну трактира. Добрая сотня рук ловит рыбу и днём, и ночью, не давая лодкам просохнуть и не позволяя скуке сломить свой дух раньше времени. В этих прокуренных стенах обозначилось сразу два хозяина. Оба седовласые, гордые мужчины, которые из практических соображений делят одну спальню на втором этаже, отдыхая по очереди. Агис, тот, что пониже, работает за барной стойкой днём, а его чуть более высокий бизнес-партнёр Агесилай бодрствует ночью.

Сами же граждане Спарты в подобные трущобы заходили редко. Только раз в месяц два гоплита спускаются на корки владений своего царя, чтобы собрать подать с хозяев за право наполнять кружки крафтом. У рыбаков же имелся свой атаман, который скупал всю пойманную рыбу, а затем с подельниками отвозил товар на воскресную ярмарку в город, где и продавал втридорога. Атаман этот являлся полукровкой. Поговаривают, его отец был спартанцем, который по пьяни обрюхатил немощную женщину в ближайших кустах. Гражданства вожак не получил (да и не смог бы, таких сбрасывали обычно с вышеупомянутой скалы), зато он обзавёлся связями благодаря глупости своего папаши, за счёт чего и мог беспрепятственно проворачивать воскресные торги.

История же, наперекор положенному началу, будет слагаться не о колоритных персонажах, которым было бы что поведать, а о семье потомственных рыбаков, жившей чуть севернее описанного места.

Мать осталась с двумя сыновьями, так как муж её почил в прошлом году. Ему стукнул сорок седьмой год, когда непонятная хворь сломила сначала дух, а затем и тело. Местные ведуньи шептались, что это был затяжной триппер, но их, сумасшедших, редко кто слушает.

Отец покинул мирскую обитель, но оставил после себя двух чудесных сыновей: Аристида и Йоргоса. Молодые люди хоть и были индивидуальны почти по всем параметрам, но объединяла их страсть к ловле рыбы.

До того как испустить остаток духа, родитель успел обучить наследников фамильному ремеслу. Он поведал секреты и тонкости ловли рыбы разными способами. Поэтому после его кончины сыновья стали главными добытчиками в семье.

Можно было предположить, что общее дело сроднит мужей, но, вопреки ожиданиям, случилось иное. Между Аристидом и Йоргосом хоть и не было откровенной вражды, но на рыбалку они отправлялись порознь. И никто не мог ответить почему.

Во время редких встреч вне стен родного дома братьев видели в хорошем расположении духа, болтающими обо всём на свете, кроме рыбалки. Они настолько старательно избегали темы, что если не знать юношей лично, то можно было вообще принять их не за рыбаков, а за обыкновенных бездельников.

После смерти родителя Йоргос оставил себе его трезубец как главное орудие ловли. Аристид же облюбовал отцовскую сеть. Мальчики никогда не менялись инвентарём. Трезубец и сеть стали для них центральной философией и главным отличием даже больше, чем внешность. Йоргос, как и трезубец, острый, темпераментный, молниеносный. Аристид же, наоборот, обстоятельный и выжидающий. Каждое своё слово, каждое действие он строго обдумывал, прежде чем дать волю свершениям. И всё в жизни братьев шло бы своим чередом, если бы не один роковой разговор, повлекший за собой самые назидательные последствия.

Настал праздник поклонения и жертвоприношения матери-земли Гере. В этот день люди собрались у алтаря, где самые отчаянные и безумные отшельники произносили слова на непонятном языке вперемешку с дорийским диалектом, а затем перерезали овцам горло, дабы их тёплая кровь орошала землю, тем самым снискав благословение царицы на хороший урожай.

Вечером народ отправился в «Рыба – Кость». Собравшиеся изрядно пили и танцевали, но ближе к полуночи, уже не могшие более продолжать веселиться, начали разбредаться по своим экосам.

За стойкой остался подпитый Йоргос, который о чём-то сосредоточенно думал. Перед глазами, от горящей свечки, проскальзнула тень, рядом с рыбаком кто-то сел. Йоргос медленно поворачивает голову, чтобы оценить наглеца (он втайне надеется, что это может оказаться симпатичная особа), но, увидев гостя, умиряет пыл.

«Не ожидал тебя здесь встретить, Аристид».

«Приветствую, Йоргос».

Бармен поднялся с насиженного места, подойдя к молодым людям. Он вопросительно кивнул Аристиду, спрашивая, мол, будешь пить? На что юноша ответил:

«Стопку водки и кружку сидра, но лучше сразу три стопки».

Через минуту заказ был исполнен. Аристид по очереди закинул в себя все три горючие смеси. Немного покряхтев и поморщившись, он занюхал кулак, как это принято делать, когда нет настоящей закуски. К тому же его руки были пропитаны запахом рыбы и морской солью. Только после этого он начал неторопливо смаковать свой сидр, наслаждаясь каждым глотком.

«Хороший вечер, не правда ли?» – нарушил он молчание, обращаясь к брату.

«Ночь ещё лучше, полнолуние!» – выпалил Йоргос.

«Помнишь, как отец нас взял ночью на рыбалку? Тогда также сильно горела луна. Он ещё сказал, что в такую луну рыбачить прибыльно; что рыба в это время сама запрыгивает к тебе в сеть».

«Я помню этот день. Только не про сеть он тогда сказал, а, цитирую: «Рыба сама нанизывается на зубцы». Я это точно помню!» – парировал Йоргос, задумчиво уставившись в стенку.

«Не начинай, Йори…»

«Ты начал этот разговор».

«Всё-всё, успокойся, я так я. Признаю», – примирительно отозвался Аристид, смотря на сердитую физиономию брата, еле заметно улыбаясь кончиками губ.

Братья заказали по водке. Молча выпили.

«И всё-таки он говорил про сеть», – подытожил Аристид своим спокойным голосом.

«Как ты достал врать и перетягивать на себя одеяло, Ари! Если у тебя сеть головного мозга, так иди и возлежи с ней от меня подальше! Не позорь себя и не порочь память отца!» – Йоргос совсем вышел из себя.

«Не горячись, брат. Я всего лишь говорю правду, а отца позоришь ты своим неукротимым характером».

«Раз уж на то пошло, то трезубец действительно лучше! Это копьё, которое может проткнуть не только сердце рыбы, но и твоё!»

«Ха! Вы слышали? Родная кровь угрожает расправой. Может, это у тебя встают чувства на свой трезубец, а? Или ты возомнил себя спартанцем? Представляешь каждый раз, как бранишь персов! Может…» – Аристид не успел закончить мысль, как получил кулаком по лицу.

«Заткнись! Испражнение ты овцы! Я не буду терпеть такого отношения, кутос ты малодушный! – Лицо Йоргоса стало пунцовым, но больше от стыда, нежели от злости. Брат ненароком угадал его тайну. – Ещё одно слово, и я возьму свой трезубец, а затем убью тебя. Посмотрим тогда, как сеть тебе поможет!»

«Да я тебя! Щенка такого… Придушу ею на раз. Всем ясно, что сеть более искусна. Она лучше, чем твоя зубочистка», – дразнил распылённый бранью брат.

«Ты хочешь проверить?!»

«Может, и хочу».

«Хочешь почувствовать мою «зубочистку» у себя под рёбрами?»

«Говоришь как трэлос».

Йоргос сделался пугающе спокойным. Даже Аристиду показалось это странным, с его лица слезла издевательская улыбка, он ждал, что же выкинет его импульсивный братец.

«Аристид, – прошептал тот, – это была последняя капля. Во-первых, ты мне больше не брат. Во-вторых, я вызываю тебя на дуэль. Ты – со своей сетью. А я – с трезубцем. Посмотрим, что более эффективно в бою. Если ты не трус, приходи через час в заброшенный сквер, где мы раньше прятались от родителей, когда в чём-то провинились. Если же не примешь моё предложение, то лучше сразу уходи, ведь я тебя заколю до восхода солнца».

«Решил напоследок сыграть в спартанца? Я принимаю вызов», – храбро ответил Ари, допил остатки из своего стакана и направился к выходу.

Йоргос пришёл в сквер первым. Это была небольшая поляна, огороженная высокими и колючими кустами. Послышался треск сухих веток, и через мгновение, с противоположной стороны, появился Аристид. Юноши стояли молча, изучающе смотря друг на друга. Каждый в руках держал своё орудие.

«Ещё не поздно остановиться, Йоргос. Мы выпили, ты погорячился… Любой спор можно решить без кровопролития. Устроим сорев…»

«Заткнись, Ари, ты меня достал! Не строй из себя мудреца, малака! Ты хитрый и желчный ублюдок. Я устал от тебя и от этого места для неудачников. Меня тошнит от всех вас! Ты – олицетворение этой помойки! Я не должен был здесь родиться. Я воин, и я готов доказать тебе это!»

«Не смеши, Йори, ты…»

«Не смешить тебя?! Лучше не смеши ты меня, жалкая букашка, которая стоит с обрывком ткани от колготок!»

«Ах ты, малака эдакая! Ну ты напросился!»

Аристид скрутил край сети вокруг ладони и, сжав её в кулак, начал раскручивать на манер лассо. Его рука сделалась твёрдой. Он, словно гепард, сократил расстояние до брата за один прыжок и резким взмахом хлестнул Йоргоса по лицу. На щеке образовалось глубокое рассечение, из которого хлынула кровь. Брат не был готов к такой удачной атаке Аристида, поэтому, озверев, с рыком бросился вперёд.

Увернувшись от нового замаха, Йоргос опёрся левым коленом о землю, молниеносным выпадом разрезав варгу ногу. Тот взвыл от страшной боли. В заданном темпе бой продолжался ещё очень долго. Братья молчали, экономя силы. По очереди они наносили друг другу раны, но никто так и не смог выбить себе преимущество.

В какой-то момент соперники начали одновременно проводить атаку, да ещё и радиусы намеченных ударов оказались в одной точке соприкосновения. Трезубец и сеть запутались друг в друге. Некогда братья и сами потерялись в пространстве. Они начали тянуть орудия на себя. Трезубец и сеть вдруг выскользнули из уставших рук, упав на холодную землю.

В суматохе заклятые враги начали нащупывать оружие. Йоргос схватил сеть брата, а Аристид недоуменно смотрел на трезубец. Ни тот, ни другой раньше не держали чужой инструмент. Они не имели ни малейшего представления, как этим можно убивать, а тем более рыбачить.

Первым заговорил Аристид:

«Походу, теперь, чтобы выиграть спор (уже философский), нужно проиграть бой физический. Не правда ли, это забавно, братец? Или мне лучше называть тебя сестрица?»

«Да пошел ты! Каждый на земле сущей знает, трезубец сильнее хотя бы по той причине, что он ОСТРЫЙ! ОСТРЫЙ! Он не какая-то колготка!»

«Из-за «колготки» ты сейчас истекаешь кровью! Это великая сеть, и только в твоих руках она преображается в тряпку!»

«Не хочу тебя слышать. Я не хочу погибать от руки глупца, хоть и в руках у него великое оружие!»

«Хм, хорошо. Ты тут, я смотрю, самый храбрый?»

«Уж точно храбрее тебя!»

«Да?»

«Представь себе».

«Ну давай посмотрим на твою храбрость. Готов ли ты пасть от собственной руки?»

«А что, звучит интересно».

«Правда?» – Аристид не думал, что его брат так легко согласится, но теперь отступать было поздно.

«Да, правда. Отличная идея. Если и умирать, то от руки благородной, с великим оружием в ней… Вот новое условие: мы кидаем орудия на середину поля. И на счёт три можем забирать каждый своё. Кто первый поразит себя, тот и выиграл спор. Как тебе такое, братец?» – От Йоргоса сквозило безумием.

«Идёт», – только и ответил Аристид.

Как и было оговорено, юноши бросили оружие соперника по свою правую руку так, что трезубец и сеть оказались ровно посередине поля, но с разных сторон. До трёх считали вслух вместе, затем бросившись каждый за своим сокровищем.

Одновременно схватив трезубец и сеть, Йоргос и Аристид кинулись в разные стороны. Йоргос зажал лезвия трезубца на уровне глаз и разгонялся, чтобы воткнуть ручку в землю, а Аристид повесил себе сеть на шею, при этом так же, как и брат, набирал скорость, дабы при наивысшем разгоне наступить на свободный конец.

Урок русского языка

Несмотря на прозвеневший звонок к началу урока, в виду отсутствия Варвары Александровны, в классе стоял привычный – для восьмого класса – гомон.

Перевозбуждённый Стас пытался залапать отличницу Свету. Часть подростков просто громко разговаривали, перекрикивая звуки из ролика, доносящиеся с телефона Антона, который показывал свежие приколы своему напарнику по парте. Некоторые же ученики, умудрившиеся больно рано пропитаться меланхолией от рутины, смиренно сидели, пытаясь отдохнуть, пока на то имелась возможность.

Учитывая волшебную россыпь лучей, что пробивались через сальные окна прямиком в класс, было несложно догадаться, что в головах таких разных по темпераменту одноклассников роилась объединяющая мысль о лете, которое вот-вот должно было наступить, а вместе с ним и каникулы, наполненные беззаботным дуракавалянием.

Единственным человеком, отвлечённым от мечтаний и веселья, оказался Слава. Сегодня решалась его судьба: сжалится ли над ним Варвара Александровна, поставив в четверти тройку, которую он объективно не заслуживал, либо… В случае противного Славе грозило позорное клеймо второгодника, что равнялось всеобщей анафеме, разочарованию со стороны родителей, испорченному лету и будущему, где с нового учебного года пришлось бы заново жевать знакомые темы по целой армии предметов.

Делая небольшое лирическое отступление, хочется отметить, что молодой человек не был лишен таланта к обучению. Также он воспитывался в полноценной семье, которую смело можно назвать здоровой и даже в определённых моментах образцовой. Все беды подростка тянулись из-за любви к компьютерным играм, и эта любовь была взаимной. Единственной преградой, как и полагается в классической драме, стали родители, пытающиеся контролировать нездоровое увлечение своего отпрыска.

Что они только не делали! И отбирали удлинитель, и вырывали клавиатуру, и даже выкручивали материнку, но всё тщетно. Каждый раз Славе удавалось ломать ограничения сердобольных родителей своим жалким голоском да обещаниями исправиться. Для «исправлений» же предприимчивый двоечник завёл второй дневник, решив повторить путь «портрета» Уайльда. Подставной дневник взял на себя роль процветающего Дориана, в то время как оригинал погружался в пучину грязи, которая и привела стартапера Славу в сложившуюся ситуацию.