Дневник узника. Право на счастье

Холодная, сырая ночь стелилась по дороге. Ветер рвал листья с деревьев и гнал их по асфальту, будто торопил куда-то. Вдалеке раскачивался одинокий фонарь — скрипел, дрожал, и его жёлтый свет выхватывал из темноты узкую полоску улицы.

Из этого освещённого пятна медленно вышли три маленькие фигуры — Сашка, Валерка и Ибрагим. Они шли согнувшись под тяжестью мешков, шаги были осторожными, будто каждый звук мог выдать их.

В тёмном углу, почти сливаясь с ночной стеной, стоял Эльхан. Он курил, и слабый огонёк сигареты вспыхивал в темноте, освещая на мгновение его прищуренные глаза. Он всматривался в приближающихся фигуры, и когда понял, что это они, бросил окурок, вышел из тени и быстро направился навстречу.

Первым он подхватил тяжёлый мешок у сына, будто это было самое естественное дело на свете. Ибрагим тут же вернулся к друзьям — с двух сторон помог братьям нести их ношу, чтобы они не надорвались.

Ночь вокруг казалась огромной, но в этот миг они были вместе — и это давало им силы.

С тех пор, как только запасы заканчивались, пацаны снова отправлялись на склад.

Овощи от тёти Маши

На кухне у Эльхана, в тёплом запахе тушёной капусты, мать Ибрагима готовила голубцы. На столе лежали пять огромных вилков капусты, пар поднимался от широкой кастрюли. Рядом сидела её сестра — женщины тихо переговаривались, улыбались, делили между собой принесённые овощи. Мать Ибрагима протянула сестре пару вилков, и та, довольная, присела за стол.

В комнате, освещённой тусклой лампочкой, Сашка и Валерка сидели одни. Сашка украдкой поглядывал в сторону кухни: мать Ибрагима делила овощи, которые они ночью принесли, и снова протягивала часть сестре. В груди у него что-то болезненно кольнуло.

Он наклонился к Валерке, голос дрожал от обиды:

— Валерка… мы всё время таскаем еду в дом Ибрагима. А наша бабушка голодная… и сёстры тоже.

Валерка опустил глаза — будто давно носил эту мысль в себе, но боялся сказать.

— Да, Сашка… я тоже хотел об этом сказать, — прошептал он.

— Почему мы не можем отнести что-нибудь бабушке и сёстрам? Они ведь там тоже голодают.

Валерка вздохнул:

— А вдруг нас будут ругать… скажут, что мы воришки?

— Ты всегда боишься, Валерка, — тихо, но твёрдо сказал Сашка.

— Мы просто скажем, что тётя Маша дала нам эти овощи. Как думаешь… пойдём сами или возьмём Ибрагима?

— Давай спросим его.

В этот момент Ибрагим вошёл в комнату. Братья переглянулись, решились и рассказали ему всё. Он слушал внимательно, серьёзно, не перебивая. Потом коротко кивнул — без сомнений. Он согласился.

Ночью шторм уже стих, но ветер оставался холодным. Друзья снова направились к овощному складу. Теперь они действовали уверенно, будто это давно стало их работой. Сашка первым пролез в дыру в стене, а Ибрагим с Валеркой стояли на стреме, прислушиваясь к каждому звуку.

Мешки быстро наполнялись овощами — морковью, капустой, яблоками, огурцами. Они работали слаженно, молча, понимая друг друга без слов.

Потом втроём, по тёмным переулкам, они несли мешки — тяжёлые, но родные. В каждом шаге было чувство долга, страха и какой-то детской, отчаянной надежды: что дома, у бабушки, наконец будет еда.

Они дотащили мешки до бабушкиного дома. Но, подойдя к двери, так и не решились войти — страх, что их снова вернут в интернат, оказался сильнее. Мальчишки просто поставили мешок на порог, постучали и, не оглядываясь, бросились бежать в темноту.

Когда Нинка открыла дверь, она увидела у порога три наполовину заполненных мешка. Она огляделась — вокруг никого. Затащила мешки в дом, раскрыла первый и ахнула от неожиданности.

— Томка, смотри! — позвала она сестру. — Бог послал нам мешок с овощами… через наших братьев!

Она улыбнулась, но в улыбке было и тепло, и тревога.

— Снова эти гады сбежали из интерната…

Томка подбежала, заглянула внутрь и радостно всплеснула руками:

— Ура, Нинка! Завтра будем жарить картошку! Я так давно хотела картошки!

Она на секунду задумалась, потом добавила:

— Бабушке сделаем пюре. Ты, Нинка, отнесёшь ей на работу. И не забудь про Альку — занеси ей всего понемногу, у неё же дети.

Сёстры снова улеглись в кровати. Тихий дом погрузился в ночь. Засыпая, каждая мечтала о жареной картошке — простой, горячей, настоящей еде, которая казалась почти праздником.

Не отпущу голод

Время шло и жить у друга нравилось Валерке, а вот Сашка чувствовал себя неуютно. Он постоянно ощущал обязанность обеспечивать продуктами семью Ибрагима.

Однажды, прогуливаясь по улице, он неожиданно столкнулся с сестрой Нинкой.

— Сашка! Ты откуда тут взялся? А Валерка где? — удивилась она.

Она прищурилась, вспоминая, и голос её стал строгим:

— Я сразу поняла, что вы сбежали, когда увидела мешки с овощами у бабушкиных дверей. Не с неба же они упали. Ну, признавайся — откуда вы всё это берёте?

Сашка опустил голову, но говорил твёрдо:

— Мы у Ибрагима живём… Нинка, мы не вернёмся в тот интернат. Даже если ты нас отвезёшь — мы всё равно убежим.

Нинка раздражённо вздохнула:

— Как вы надоели… Вас туда-сюда возить. Не попадайтесь лучше ни мне, ни отцу на глаза. Я живу в квартире отца и не хочу вас видеть здесь.

Узнав, что она уже перебралась в квартиру отца — всего в нескольких шагах от дома Ибрагима — он тут же попросился к ней

— Нинка… я тоже хочу жить у папки. Мне не нравится жить у Ибрагима. Возьми меня к себе, Нинка.

Она посмотрела на него внимательнее: худой, усталый, но упрямый, с глазами, в которых стояла надежда.

Сашка торопливо добавил:

— Нинка, возьми… А я буду снабжать тебя продуктами. Правда, Нинка?

Она тяжело вздохнула — будто сдавалась, хотя понимала: берёт на себя новую ношу, и назад дороги уже нет.

В семнадцать она повзрослела внешне — походка стала увереннее, взгляд резче, — но внутри всё ещё держалась за мечту пожить для себя, нагуляться, не думать ни о ком. Ключ под ковриком казался ей билетом в свободу: отец на работе, квартира пустая, никто не контролирует, никто не спрашивает, где была и с кем. Вечерами — подружки, музыка, разговоры о будущем, где она обязательно выйдет замуж за богатого и будет жить красиво.

Но пока мечты оставались мечтами, а жизнь — куда прозаичнее. Продукты, которые приносил младший брат, были не просто «кстати» — они были спасением. Холодильник пустовал, а деньги уходили на мелочи, на гулянки, на то, что казалось важным в семнадцать.

Она понимала, что принимает на себя ответственность, которой не хотела. Но всё равно сказала:

— Ну хорошо. Приходи… Продукты, кстати…

Она не договорила — будто сама испугалась того, что становится взрослой не по возрасту, а по необходимости. И в этот момент в ней смешались раздражение, жалость, усталость и странное чувство, что жизнь сама выбирает за неё.

Клуб «Офицеров»

В клубе «Офицеров» ночь уже легла плотным слоем — музыка гремела так, будто стены держались на честном слове, лампы мигали, бросая на лица танцующих короткие вспышки света. Нинка и Оксана сидели за маленьким столиком, накрашенные, уверенные, будто им давно не семнадцать, а двадцать пять. Вино в бокалах тянуло сладостью и свободой. Они наблюдая за танцующими парами — офицерами, матросами, местными девчонками.

— Нужно тут найти парня, лучше офицера, — сказала Нинка, задумчиво крутя бокал. — И уехать из этого города подальше. Надоела мне эта нищенская жизнь.

— Да найдём, Нинка, — уверенно ответила Оксана. — Вон как они на нас пялятся.

Нинка усмехнулась, но в глазах мелькнула усталость — не от вечера, а от жизни, которая давила с детства.

— Моя мечта — выйти замуж за богатого. На меньшее я не соглашусь. Сколько можно жить в нищете? Я работать не собираюсь… Мать и бабушка вкалывали всю жизнь, по две организации охраняли. Хорошо, что рядом с домом — по очереди бегали нас проверять. Мать утром прибегала, одевала нас к школе. Отец заезжал, отвозил. У них и выходных не было — всё ради нас.

Она сделала глоток, посмотрела на танцующую пару — офицер держал девушку за талию так, будто она была хрупкой, как стекло.

— А отец… Он в милиции служил и на мотоцикле ездил, ни о чём не беспокоился. Мать его с иголочки одевала, на себя денег не тратила, а он от неё шлялся. Мать загнала себя в гроб, столько детей нарожав. Она его любила, скандалов не поднимала. Говорила: нагуляется — вернётся к детям. Верила ему. А он… он сразу мачеху в дом привёл. Бабушка рассказывала, что он к ней ещё при живой матери бегал.

Оксана подняла бокал:

— Ну давай, подруга, за наши мечты!

Они чокнулись. Свет мигал, музыка гремела, и на мгновение казалось, что мечты действительно близко — стоит только протянуть руку. Но под этим блеском у Нинки внутри жила другая правда: она бежала не к мечте, а от своей жизни, от бедности, от боли, от того, что никто никогда не выбирал её.

И потому она смотрела на офицеров не глазами влюблённой девчонки, а глазами человека, который ищет спасение.

Ход через крышу

В один из вечеров Сашка решил отправиться к овощному складу в одиночку, выполняя обещание снабжать сестру едой. Сумерки сгущались, холодный сырой ветер толкал его в спину, будто пытался развернуть и отправить домой. Но Сашка шёл вперёд — один, к овощному складу.

Когда он подошёл к знакомому месту, сердце болезненно кольнуло: дыра была заделана. Плотно, аккуратно, так, что почти не осталось следов прежнего прохода.

Он обошёл склад по периметру. Нашёл низкую стену, посмотрел вверх — крыша была совсем близко. Сашка подпрыгнул, ухватился за край шифера, подтянулся и оказался наверху. Осторожно заглянул вниз.

Но он уже не был тем мальчишкой, который боялся высоты и темноты. Он достал маленький карманный фонарик. Луч дрожал на ветру, скользил по шершавому шиферу. Сашка медленно вёл им вдоль крыши, вглядываясь в каждую щель.

И вдруг заметил: пара листов лежали неровно, чуть приподняты, будто плохо прибиты. Как будто кто-то когда-то уже пытался их снять… или просто халтурил.

Он прислушался — тишина. Только ветер посвистывал в щелях, словно подталкивал: «Давай».

Сашка осторожно коснулся одного листа.

— Нужен инструмент… — прошептал он. — Можно снять без шума.

Он понял: это его новый вход. Их шанс.

В квартире Павла было тихо. Нинка стояла у двери, снимая пальто, когда услышала быстрые шаги. Сашка вбежал на кухню, порылся в ящике стола — что-то металлически звякнуло. Он схватил отвёртку.

— Сашка, куда это ты так поздно собрался? — спросила Нинка, подозрительно глядя на него.

Он натянул шапку, стараясь говорить спокойно, но голос выдавал спешку.

— Нинка, не переживай. Я к Ибрагиму… они до двенадцати не спят. Мне нужно взять инструмент. Потом объясню.

Он выскочил за дверь.

Нинка смотрела ему вслед — настороженно, с растущим подозрением.

Добежав до дома друга, Сашка постучал в окно комнаты, где Валерка и Ибрагим обычно смотрели телевизор. Ибрагим выглянул и кивнул на калитку. Как только Сашка вошёл во двор, друг с братом вышли ему навстречу. Он сразу поделился новостью о заделанной дыре.

Ибрагим тут же отправился в дом, чтобы позвать отца. Эльхан, выйдя во двор, внимательно его выслушал.

— Сколько метров там?

— Может, шесть, — ответил Сашка.

Эльхан на мгновение задумался.

— Хорошо. Завтра куплю пару десятиметровых верёвок, чтобы вы смогли спуститься внутрь. Как куплю, сразу скажу вам. Не волнуйтесь, ребята.

Мальчишки выслушали его и разошлись.

Ночная добыча

Павел остановился у ринга, глядя, как мальчишки отрабатывают удары — быстрые, резкие, уверенные. В этом шуме, в запахе резины и пота было что-то, что всегда притягивало его: сила, дисциплина, возможность защитить себя. Он повернулся к дочери, будто увидел в ней ту же возможность.

— Женька, может, тебе лучше на бокс? — сказал он спокойно, но с какой-то надеждой.

— Ты будешь одной из первых девочек, которые там тренируются. Сильной станешь, красивой. Это в жизни пригодится. И мальчишки в школе, которые тебя обижают, — будут бояться. Ну что скажешь?

Женька резко остановилась, уставилась на него так, будто он предложил ей стать космонавтом.

— Папка, ты забыл, что я девочка, а не мальчик? — возмутилась она, но в голосе звучала детская обида. — Ты, как и Толик, хочешь сделать из меня мальчика?

Отец усмехнулся, вспоминая.

— А ты помнишь, как Толик пытался тебя превратить в мальчика?

Женька фыркнула, но улыбнулась — воспоминание было смешным, хоть и странным.

— Конечно, помню. Он надевал на меня свои брюки, давал гитару и таскал к своим друзьям. Я у него была как младший брат-заменитель.

Павел улыбнулся шире, но в глазах мелькнула тень — мысль о сыне, который скоро должен был выйти. Он на секунду замолчал, будто провалился в свои тревоги: как встретит Толик свободу, что будет дальше, сможет ли удержаться от старых ошибок.

Женьке было десять, и гимнастика уже стала частью её будней: строгие тренировки, растяжка, знакомый скрип пола. Но однажды, проходя мимо соседнего зала, она услышала музыку и остановилась.

За стеклом пары двигались плавно и красиво, будто скользили по полу, и в каждом шаге было что-то живое, свободное. Она смотрела, не мигая, и чувствовала, как внутри поднимается тихое, новое желание — попробовать самой.

Через несколько недель она уже занималась в классе классических латиноамериканских танцев. Ей нравилось, как музыка поднимает настроение, как тело откликается на ритм, как партнёры улыбаются друг другу, будто делятся маленькой тайной.

Дни были однообразные. После занятий за ней приходил отец вместе с Лией, которой было восемь. Он шёл с работы, забирал Лию из школы, и уже вдвоём они заходили в спортивную школу за Женькой. Девочки выбегали ему навстречу, каждая со своей сумкой, и они втроём выходили на улицу. Женька слушала, как Лия взахлёб рассказывает о своём дне, а отец кивает, иногда смеётся, иногда мягко поправляет её слова.

Иногда они шли в квартиру мачехи, а иногда — в квартиру отца. И в его квартире вечера становились спокойными и надёжными, будто стены сами держали тепло.

Девочки чувствовали, что здесь они по-настоящему у себя дома. Они ещё не понимали, почему так, но сердцем знали — именно здесь им хорошо.

Как обычно после тяжёлого рабочего дня, Павел Виноградов сначала забрал Лию из школы, потом зашел за Женькой в её танцевальный кружок и привёл обеих девочек к себе домой, собираясь приготовить им ужин. Но, открыв дверь, он неожиданно увидел в квартире свою среднюю дочь — Нинку.

— Нинка, а ты тоже тут? — удивился он.

Она молчала. Сидела, прижавшись и смотрела на отца настороженно, будто ждала, что он сейчас начнёт ругать или отправит её обратно к бабушке. В её взгляде мелькнуло что-то детское, забытое — страх быть лишней.

Павел, подумав, что младшим девочкам будет лучше под присмотром сестры, коротко огляделся, будто проверяя, всё ли сказал, и добавил:

— Ну ладно… тогда вот. Следи за сёстрами. Там есть крупы и макароны. Свари и накорми их. Я к другу ухожу, завтра зайду снова.

Нинка кивнула, но так и не решилась рассказать отцу о Сашке — слишком боялась его реакции.

Девочки крепко обняли отца на прощание. Он взял куртку, застёгивая молнию на ходу, и вышел.

Дверь хлопнула — гулко, пусто, так, что Женька и Лия вздрогнули. Звук ещё долго стоял в коридоре, будто подчёркивая: взрослые уходят легко, а дети остаются со своими страхами. Женька и Лия остались с сестрой.

Нинка смотрела на них с какой-то странной смесью зависти и раздражения — она давно не видела младших, и их чистые, доверчивые лица будто напоминали ей о том, чего у неё самой уже не было.

— Что, мачеха вас выгнала? — язвительно бросила она. — Она такая. Теперь вы у неё как две куклы: то играет, то выбрасывает.

Девочки не до конца поняли смысл её слов, но в голосе Нинки было столько горечи, что они невольно прижались друг к другу.

— Быстро за уроки! — резко приказала она.

Такого тона они никогда не слышали. Привыкшие к заботе и мягкости, Лия и Женька испуганно посмотрели на сестру.

— Привыкайте к нашей жизни, сестрички, — усмехнулась Нинка и отвернулась, будто ей было всё равно.

Поздней ночью вернулся Сашка и неожиданно попросил Нинку помочь ему на складе.

— Нинка, нам нужна твоя помощь. «Мы бы сразу принесли домой три мешка с разными овощами», — сказал он, едва переводя дыхание.

Нинка поморщилась — так, будто он предложил ей что-то совершенно невозможное, даже неприятное, что она и слышать не хочет. Участвовать в воровстве она не собиралась — такая мысль ей и в голову не приходила.

— Ты чё… — бросила она с отвращением. — Я не пойду.

Она даже не задумалась. Решение пришло мгновенно: вместо себя отправить младших сестёр.

— Сестёр возьми. Отец их от мачехи привёл — наверное, опять поругался… как всегда, — добавила она, уже отворачиваясь.

Нинка развернулась и пошла в комнату. Щёлкнула выключателем — резкий, холодный свет полоснул по глазам.

— Женька, Лия, вставайте, — сказала она без тени сочувствия. — Идите с братом, он всё объяснит по дороге. Одевайте Сашкины вещи, чтобы никто не заметил, что вы девочки.

Младшие сёстры, сонные, растерянные, потирали глаза. Они не понимали, что происходит, но уже знали: спорить бесполезно. Медленно поднялись, подошли к шифоньеру, открыли Сашкину полку. Достали брюки, свитера — грубые, широкие, пахнущие пылью и мальчишескими играми. Несколько секунд рассматривали одежду, будто надеялись, что всё это сон, и начали одеваться.

Нинка придвинулась ближе, дёрнула воротник, поправила рукава, натянула на них вязаные шапки почти до бровей. Девочки превратились в двух маленьких мальчишек — нелепых, круглых, тихих.

Они вышли в коридор и подошли к Сашке. Он ждал у двери — взбудораженный, решительный, будто ночь впереди была не пугающей, а необходимой.

Ночь действительно была длинной. И для каждого — по-своему.

Они пошли с Сашкой в сторону «Орлёнка», никак не понимая, почему их направляют к морю посреди ночи. Сашка идёт впереди. Младшие сёстры сзади — едва поспевают за ним. Женька, почувствовав неладное, подозрительно посмотрела на брата:

— Сашка, мы что, купаться идём?

— Нет. Всё потом объясню, — коротко ответил он, уклоняясь от объяснений.

Когда они добрались до склада там уже были Валерка и Ибрагим, которым требовалась помощь. Валерка надел петлю от каната себе на пояс, Ибрагим подтянул её покрепче. Вторую петлю закрепили на Сашке. Канат натянулся, и мальчишки осторожно спустили его вниз, в тёмное нутро склада.

Сашка не долетел до пола — сразу оказался на ящике. Ибрагим бросил ему верёвку с привязанным мешком. Сашка включил карманный фонарик: дрожащий луч скользил по ящикам, по пыльным крышкам, по овощам. Он быстро наполнял мешки — морковь, капуста, картошка, всё шло в дело.

Сверху Валерка и Ибрагим тянули мешки на крышу.

Женька и Лия, сидя на корточках, раскладывали овощи из полного мешка в другие — маленькие руки работали быстро, стараясь не отставать от мальчишек.

Вскоре Ибрагим и Валерка подняли Сашку наверх. Они бросили верёвки в свои мешки, спрыгнули с крыши и подтянули ношу за собой. Остальные последовали за ними — тихо, быстро, будто это была их обычная ночная работа.

По тёмным переулкам они шли цепочкой.

Сашка, Валерка и Ибрагим — впереди, с наполовину заполненными мешками.

Женька и Лия — позади, тащили один мешок вдвоём, медленно, спотыкаясь на каждом камешке.

Сашка оглянулся, увидел, как тяжело им идёт, и остановился. Он бросил свой мешок прямо на землю и побежал к сестрёнкам. Подхватил их ношу, дотащил до своего мешка, перевёл дух — и снова все двинулись дальше.

Шли медленно, с частыми остановками. Каждый раз, когда девочки начинали отставать, Сашка снова бросал свой мешок и бежал к ним — подхватывал тяжёлую ношу, помогал, подталкивал, подбадривал.

Ночь казалась бесконечной. Дорога тянулась, как тёмная лента, и только редкие огоньки вдалеке напоминали, что где-то есть люди, тепло, дом.

Но наконец они дошли.

У дома Павла было тихо — та глубокая, неподвижная тишина, которая бывает перед рассветом, когда весь мир будто задерживает дыхание.

Сашка постучал в окно. Через мгновение окно приоткрылось — Нинка выглянула наружу. Сашка и девочки снизу подталкивали мешок, а она ловко втягивала его внутрь, будто делала это не впервые.

В это время Валерка и Ибрагим уже сворачивали к дому Ибрагима, таща свои мешки по пустынной улице. Ночь была холодной, но они шли быстро — привычно.

В квартире Павла девочки стояли перед Нинкой, всё ещё в Сашкиной одежде, с красными от ветра лицами. Нинка закрыла окно, повернулась к ним и сказала жёстко:

— Только попробуйте сказать папке, что были на складе. Больше никогда сюда не придёте.

Женька и Лия испуганно переглянулись. Они впервые почувствовали, что мир взрослых — это не только забота, но и страх, и тайны, которые нельзя рассказывать.

На следующий день Павел снова привёл младших дочерей — Женьку и Лию — в свою квартиру. С Валей у него всё чаще не ладилось. Он не хотел, чтобы девочки слышали очередные ссоры с мачехой, и потому забирал их к себе всё чаще, будто прятал от шума и злых слов.

Войдя в комнату, он увидел среднюю дочь Нинку.

— Нинка, ты работу ищешь? — спросил он, будто между делом.

Она вздрогнула, испуганно кивнула:

— Да, ищу.

— Хорошо. А пока присматривай за сёстрами. Накорми их. «Они поживут с тобой», — сказал он, уже натягивая куртку. — Я к другу. Завтра зайду.

Младшие девочки поцеловали отца, прижались к нему на секунду — как к единственной тихой точке в их беспокойном мире. Павел погладил их по головам и вышел. Дверь закрылась мягко, но всё равно оставила после себя ощущение пустоты.

Сашка от нечего делать весь день слонялся неподалёку от склада. Он сидел на холодных камнях, поджав ноги, и внимательно наблюдал за тем, что происходит вокруг.