Журнал «Парус» №94, 2025 г

А надо исследовать новые явления. Они постоянно подбрасываются жизнью. Например, наше поколение пережило вспышку пандемии. И всё это прошло совершенно незаметно для литературы. Я вот жду, например, какой-нибудь роман о Марковице. Или, значит, понятное дело, что современное СВО где-то напоминает Первую мировую войну. И можно взять «На Западном фронте без перемен» и просто переписать на новый лад. Но интересно было бы увидеть в этой войне то, чего не было доселе. Ну, например, беспилотники. Я бы хотел увидеть роман о беспилотниках. Может, он так и должен называться прямо – «Беспилотники».

И я не знаю, должно ли вестись повествование от лица беспилотника, как это было бы в какой-нибудь конструктивистской прозе и в песнях В. Высоцкого («Я – истребитель»). Или же это просто, так сказать, тема, которая, в общем представляет взаимодействие человека с роботами, управляемыми или неуправляемыми, определяет, где здесь границы управляемости и неуправляемости?

Хотелось бы немножко нашей литературной и патриотической футурологии. Вообще интересно, что вот такой жанр как фантастика погиб почти безвозвратно. С одной стороны, научная фантастика выродилась в какую-то достаточно ограниченную сферу, а с другой стороны, появилось фэнтези и романы, основанные на идее меча, магии и прочего – тоже очень пресная история. Это какая-то полуоккультно-эзотерическая литература, которая тоже меня не устраивает.

Хочется концепции. Концепции будущего. И как в этом будущем русский человек будет действовать. То есть, русский человек никуда не делся. Он есть. И мир очень сильно меняется. А внутри него – этот человек, который обладает теми же качествами, что и сто, двести, триста, пятьсот лет назад. Тот же характер, те же гены, но мир другой. И как в этом мире будет существовать этот тип, характер, это самое интересное для меня.

Ирина Калус: Удаётся ли Вам самому продвигаться в этом направлении?

Андрей Фефелов: Меня все называют писателем, но я ничего не написал. Если я писатель средней руки, то, наверное, у меня где-то из груди растет ещё одна рука, и она должна писать, но она очень редко вылезает. Чревовещание возникает только в определенные моменты. Поэтому было бы хорошо, наверное, иметь такой манёвр внутреннего времени, поскольку для творчества нужно время, но не физическое время, а внутреннее.

Внутреннее время – это состояние, когда ты можешь думать не только о бесконечной эмпирике современного бытия, о каких-то делах, заботах, проектах, которые идут, валом катятся, а ещё и во всех – сверхзадачи. И вот эти, как Пушкин говорил яснее, «творческие сны», надо видеть в состоянии особого внутреннего покоя. Такое состояние мне просто недоступно уже в течение многих лет. Но если вдруг когда-нибудь придется оказаться в этом удивительном положении, я, наверное, что-нибудь такое напишу.

Архетипы юнги

Азиза БАКАЕВА. Рассказ звезды

Летом звезды чуть ближе. И этим звездам можно рассказывать секреты. Только тихо, чтобы их не спугнуть. Они будут время от времени посмеиваться. Не серчайте, доверяйтесь.

Она открыла своё сердце звездам. Да, вот так банально, рассказала о том, что влюбилась в него. Дура. Опять влюбилась. За нынешний год это пятый. Они сменяли друг друга чаще, чем солнце сменяет луну. И всё от того, что первое, во что она была влюблена – это любовь. Порой ты просто любишь любить. И тогда объект становится совсем не важен.

Она, сидя на ступеньках, сутулилась, если не смотрела на небо. «Опять влюбилась. И, главное, почему в него? В того, кто просил не влюбляться. Ну, не дура ли?»

Взгляд в пол. Вдруг боковым зрением цепляется за скользнувшую слева фигуру. Кто-то сел рядом.

– Можно на ты?

– Можно.

– Если не секрет, что ты шептала, глядя на небо?

– А ты что, следил?

– Вопросом на вопрос?

– Ладно. Не секрет, что я шептала секреты. Надо было с кем-то посплетничать.

– Посплетничала бы с незнакомцем – таким, как я.

– А ты, значит, любишь сплетни?

– Я люблю слушать. И незнакомцев.

– Почему незнакомцев?

– Каждый представляется мне историей. Каждая – со своими особенными словечками, метафорами, знаками препинания. Ни одна не похожа на прежнюю. И я слушая, вчитываясь в них, погружаюсь. И растворяюсь. В чужих жизнях.

– Не боишься там потеряться?

– Я делаю всё, чтобы там потеряться.

– Настолько не устраивает реальность?

– Настолько не устраиваю я. Что, в целом, одно. Знаешь, когда внутри зияет пустота, ты пытаешься заткнуть её чем угодно. Я затыкаю людьми. А ты?

– Любовью.

– Я всё хочу попробовать. Начать с простых эмоций и перейти к сложным чувствам. Но нет подходящего объекта.

– У меня тоже. Поэтому я влюбляюсь в кого попало. Звезды подтвердят.

И они замолчали. Становилось холодно. Они, не заметно для себя, стали чуть ближе друг к другу. Согреваясь. Ну и дура. Опять влюбилась.

Никита ИВАНЮК. Детство.

Детство пахнет холодным утром.

Не морозом – а вот тем, что бывает за несколько мгновений до рассвета, когда еще темно, но уже не ночь. Воздух в комнате будто держит дыхание, а вместе с ним – и я. Ранний подъём, 7:00, чай без вкуса, хлеб с маслом, школьный рюкзак, который пахнет старой бумагой и чем-то пыльным. И страх. Он был первым, кто просыпался в нашем доме.

Я его не звал. Он жил со мной. В простенках между дверями. В шаге, который вдруг ускорялся за спиной. В интонации, которая в одну секунду превращала обычную фразу в крик.

Я боялся не крика. Я боялся бояться.

Из моего окна были видны ореховое дерево, куст калины, редкий солнечный блик на бетоне. Серый двор. Серые стены. Серые дворики с вечно молчащими соседями. Иногда этот серый мир вдруг вспыхивал зеленым – как будто случайно кто-то пролил яркую краску на старую пленку.

Зеленым был парк, куда мы ходили с отцом. Он качал меня на качелях, и я закрывал глаза. С закрытыми глазами было легче поверить, что я лечу. Я тогда впервые понял: летать – это не вверх, это вовнутрь. В ту часть, где никто до тебя не дотронется.

Безопасность жила не в стенах дома. Она жила у бабушки. В запахе супа, в вязаных салфетках, в мягком голосе. У неё не было громких шагов. У неё всё происходило медленно. Там даже чайник кипел иначе.

После школы – сразу к ней. Это был мой секретный коридор между жизнью и страхом. Как будто можно было пройти день, не задев острые углы.

С папой мы были вдвоём. Он был тихим героем. Он не спасал – он просто был. Не спрашивал лишнего. Не давил. Он смотрел фильмы, а я сидел рядом, и мне этого хватало. Иногда мы выходили на стадион и гоняли мяч. Мой зеленый мячик – мой корабль, моя пуля, моя комета. Он спасал меня, когда не спасали слова.

Один день я запомнил особенно. Мы были в парке, я летал на качелях, а отец стоял рядом, смотрел. И мне казалось, что если я закрою глаза сильнее – мы исчезнем. Станем частью воздуха. И никто нас не найдет.

А потом умер Балу. Друг отца, почти часть семьи. Огромный, добрый, всегда в хорошем настроении. Его звали Александр, но никто так его не называл. После похорон было не столько грустно, сколько пусто. Отец молчал. А я понял, что такое смерть – это когда комната становится слишком большой. И никого в ней нет.

Когда родители развелись, мама стала «иногда». Она стала как облако – появляется, исчезает, меняется в форме. Я остался с отцом. И в ту ночь детство как будто выключили. Не сломали, не сожгли. Просто выключили. Щелчком. И всё.

Спас меня спорт. Он не требовал говорить. Он не задавал вопросов. Я бился, потел, падал и поднимался. Там, на поле, я был тем, кем не мог быть дома – быстрым, сильным, уверенным. Там не было страха. Только ветер и бег.

Но был и другой мир – мой. Там, где всё зависело от меня. Никто не знал, что я год работал над своей ролью в игре ХХХ. Постепенно поднимался, строил, договаривался. Я создавал порядок, где я не был ребенком. Где меня слушали. Где я не чувствовал себя маленьким.

Я мечтал. О праворуком Land Cruiser Prado для отца. Не из-за марки. Не из-за лоска. А потому что он тогда впервые улыбнулся – когда я сказал ему, что когда-нибудь его куплю. В этой улыбке не было страха, которого так устал бояться.

Детство было серым. Иногда – ярко-зеленым.

Иногда – почти не больно.

Но я помню главное: я не остался в нем. Я вышел. На улицу. На стадион. В игру. В жизнь.

И когда-нибудь я обязательно увижу, как отец садится в свой «Прадо». Не чтобы ехать – а чтобы просто улыбнуться.

Никита ИВАНЮК. …

Он знал немного больше, чем хотел. Не потому, что был умным, а потому что был внимательным. В детстве, на озере с отцом он однажды подумал: «Вот, наверное, так и должно быть». Вода была теплая, как голос, а небо дышало медленно. Тогда он впервые почувствовал спокойствие – не радость, не восторг, а именно спокойствие, редкую тишину внутри.

А потом все закоптилось. Родители рассыпались, как крошки угля, и дом на какое-то время стал пещерой. Внутри – мрак, снаружи – тишина, но уже чужая, как из погреба. В этот период он начал разговаривать сам с собой, иногда шепотом, иногда в голове: «Как-нибудь разберусь».

Это было похоже на мантру электрика, который чинит проводку в доме без света.

С людьми ему везло. Особенно с однокурсниками. Они были… хорошими.

Настоящими.

Он их даже не идеализировал, просто был рад, что они есть. На их фоне он выглядел чуть сумасшедшим – как будто из другого жанра. Может, из той самой черной комедии, где у героя в шкафу прячется он сам, но в другой одежде и с глазами, полными молчаливой грубости.

Отец – не просто человек, а корень. Его тень до сих пор падала на любое решение, любое слово. Это не было плохим или хорошим – просто давлением. И если бы он был деревом, как чувствовал, то отец был бы его землей.

Да – он всегда ассоциировал себя с деревом. Не с птицей, не с рекой. Дерево: стоять, молчать, наблюдать. Иногда цвести. Иногда просто держаться.

В доме ему было спокойно. В гостях у мамы – чуждо. Люди – иногда гулкие, пустые, как старые стаканы.

Он их любил, но как в музее: не трогать руками.

Он не был героем. Он был собой. Не тем, кто вещает будущее, а тем, кто видит настоящее слишком четко.

Это была его сила.

И его наказание.

Анна БОГУШЕВА. Чернила в сознании. Предисловие Геннадия Бакуменко.

Геннадий БАКУМЕНКО

***

(стих в прозе)

Жанр этого дневника (стих в прозе) для «Паруса» я определил скорее по наитию. Лишь продолжительное тихое чтение, неоднократное перечитывание практически в безвременьи хронологической последовательности текста позволяет сначала почувствовать, а за тем и визуально обнаружить поэтическую логику накала эмоций.

Уже в рваной разбивке полимодальных вариантов предполагаемых заголовков автор задает ключ к коду высокоинтеллектуальной сакральной игры в ощущение реальности. Основным выразительным приёмом, если присмотреться, выступают пустоты, прописанные как пробелами, так и авторскими оригинальными знаками препинания (Прим.ред. – пустоты были убраны с учётом традиционных правил вёрстки, принятой в журнале, но в авторском оригинале перед знаками препинания они были). Но визуальная геометрия текста – это только вершина айсберга! Возможно, очень выверенно, а вероятнее всего, именно интуитивно в тесной связке с искренностью неподдельных настоящих переживаний автор при помощи пустот задаёт поэтический ритм повествованию, лишь поверхностно прозаическому. Фактически, образы повествования организованы как по рваной хронологической вертикали, в кульминации («3 нояъря 11:01», я бы даже такую графику предложил, дав читателю ещё одну нить Ариадны в лабиринте потока сознания: «3 нояЬря 11:01») просто вылетающей в иное измерение, так и по горизонту событий. Также как к кульминации вертикальное время сжимается, чередование горизонтальных пустот, графически выраженных пробелами перед знаками препинания (вопрос, запятая, точка, многоточие), эпизодически то ускоряется, то замедляется, разрывая реальность событий на фрагменты небытия Пустоты – антагониста главной героини повествования, автора дневника. Пустота становится причиной боли героини. Боль – основной интригой сюжета, если музыкальные приёмы организации художественной формы текста приемлемо считать разворачивающейся сюжетной линией. Фактическим содержанием текста становятся даже не образы, а открытые эмоции, как оголённые нервы самого Слова, самого автора. Подобная искренность не только болезненна. Автор намеренно описывает ряд психологически пограничных состояний героини, погружая читателя в особый ритм ускользающей реальности. Пустота – как отсутствие реальности и, одновременно, как потенция поэтического творения новой реальности. Перо поэта – как инструмент сотворения мира, а рваные клочки бумаги – как этого мира Божественное осуждение.

Марина Цветаева неоднократно подчеркивала, что неискренняя поэзия и не поэзия вовсе. Если автор искренне не болен вместе со своим персонажем его любовью, то нет и любви, и персонажа, и автора. Нет тогда и поэзии, а на бумаге остаётся сплошной обман. Такой обман и рвёт в клочья главная героиня Анны Богушевой – ложную поддельную реальность без любви, отвратительно пресную настолько, что Пустота становится наиболее приемлемой альтернативой. Её то можно заполнить творчеством, сотворив в ней миры!

И хотя центром фабулы повествования является судьба художника, зачастую обреченного на одиночество в толпе (тема европейского романтизма), прописана этим удивительным стихом в прозе и классическая дилемма русской литературы – дилемма нравственной ответственности искусства и художника за выворачивание наизнанку обыденности: проблема маленького человека Николая Васильевича, искренности и честности Фёдора Михайловича. Анна Богушева, вероятнее всего, неспроста останавливается на заголовке «Дневники писателя». Аллюзия к Достоевскому для меня лично вполне очевидна. Также как Фёдор Михайлович разрушает обыденность читателя мучительными образами Раскольникова, Мышкина, Карамазовых, демонстрируя пересечение ада и Рая в перекрестье души человеческой, так Анна бьёт своей болезненной искренностью в самое сердце ещё способного пока что хоть чуточку любить красоту ранимой человеческой души современного потребителя, выворачивая его наизнанку.

Если мы все сотворены по образу и подобию, то и творить миры, оживляя Пустоту, – призвание каждого. Современная же массовая культура транслирует и бесконечно тиражирует безальтернативный стереотип поведения пользователя: включил, поигрался, если что не так – перезагрузил или вовсе выключил. С истинной любовью так не бывает. Она одна и на всю жизнь, на жизнь вечную. Выключишь – не перезагрузишь, а убьёшь в смерть вечную. Переживая катарсис иступлено острых чувств за пределами страха смерти, главная героиня Анны Богушевой посредством реального поэтического творчества, реального искусства жить в итоге обретает собственную реальность: «Так появились “Я”, “Другой” и осязаемость. Здравствуй искусство!»

Здравствуй, новый мастер!

Снимаю шляпу!!

Аплодисменты!!!

Анна БОГУШЕВА

Чернила в сознании

Записи (Дневники писателя)

Разговор меня со мной

Повсюду лежат шкуры,

бесполезные оболочки.

Авторы высказались, теперь они пусты.

13 апреля 9:49

Пишу. Рядом так много прекрасного, как тут не писать. Жаль душновато. Образы плавучи, но гармоничны, как и реальность. Что же ещё надо? Вот она, простая гениальность.

1 мая 11:00

Всё меняется. Становится ужасающим и прекрасным. Как создавать тогда. Гениальность покидает меня, ведь не с чего писать. Реальность так хрупка.

6 июня 21:01

А боль увлекает. Она такая ажурная-извилистая-живописная. С неё легко писать портреты в буквах. Акварельные пейзажи эмоций расплываются в поэмы. Чувства заморожены в эпиграфах. Эмоция лишь выплёвывается, оставляя кислое послевкусие. Всё, как и должно быть.

Писатель?

20 июня 3:08

Дождь.

Я сидела глубокой едкой ночью за письменным столом, в комнате, где единственным источником света была почти растопившаяся свеча. Смотря то на пламя, то на свою кисть с пером меж пальцев, я будто решалась начать писать, но секундно заменяла эту мысль чем-либо иным. Мне было страшно. Поистине, страшно открывать тот пласт чувств, скрытых мной ото всех. Гнусная, разъедающая боль требовала от меня выхода наружу в виде романа или поэмы, но не давала даже начать строчки, она сразу создавала возню на листе и множество капель непонятных слёз, проминающих бумагу. Ручей разъедал лист и превращал слова в обмякшие тряпки, дробящие сознание. Это было жалкое зрелище, и самое странное, что непонятное мне самой. Всегда моими музами были боль и разочарование, но сейчас они не то, что не давали мне вдохновения, они сковали меня и самолично удерживали в глухом мраке. Я не могла выдавить и слова из своих уст, не говоря уже о Написании. Так тишина вытягивала из меня всё, выскрябывала самое глубинное, сподвигала на молчаливый диалог с самим собой, с той частью души, – непропитанной, этими злосчастными, больными музами.

Я задавалась вопросами: «Что стало причиной таких изменений? Откуда глубоко засевшее одиночество, отталкивающее всё и всех вокруг?

Эти вопросы исходили прямо из сердца и казались бесконечными, бесконечно разрушающими мой мир.

Я утопала в сравнениях и размышлениях обо всём в своей жизни, но сегодня пришла особая мысль: «Что если боль, с которой я сталкивалась, сохранилась глубоко внутри и отразилась в страхах, которые привели меня к этому пространству, к пустоте и мраку вокруг…?»

Ощущение отклика на эту мысль не давало мне покоя, вызывало жуткую тревогу, ведь я не знаю, как раскопать ту далёкую боль. Я не знаю, как вести себя, что делать и о чём думать. Я не знаю, как жить …

20:03 29 июля

Вспышкой настал следующий вечер. Ощущение будто всё это было вчера, но прошёл уже месяц. Что я делала за это время? Неужели моё состояние всё также отвратно?.. Да. Это было так. Я чувствовала выедающее отвращение к самой себе, к тому, чем я стала. Изменённое поведение с людьми, но притворная радость и смех. Как же противно. Но удивляло меня отсутствие осознанности своих действий. Я ведь убеждена в своей искренности, но возращение домой рушит моё виденье мира. Почему так? Одиночество срывает с меня маску и бьёт горячую пощёчину, и всё внутри хладеет. Сердце начинает разрываться и истекать кровью с каждым ударом, а боль пронизывает каждую клетку души. Тогда становится до безумия страшно не только от количества испытываемых чувств, но и от узости их диапазона, одна боль и пустота покрыли всё. Стоит ли говорить с кем-то? Кто сможет помочь? Я думала смогу одна, но это не переваривается мной. Однако, просьба повлечёт за собой отсутствие понимания, и опять глубокое одиночество, пробравшееся в самые недра. Как выбраться со дна? Надеюсь, я не оставлю этот вопрос риторическим.

01:47 29 июля

Этот же вечер, но новая вспышка.

Попытка разговора привела к ощущению ненужности. Кажется, страх непонимания воплотился, но каким же трудом мне далось заговорить об этом… Боль пронзила меня резким кротким ударом, оставив прогорклое послевкусие и сухость. Наверное, сегодня меня спасёт только сон. Мысли о смерти закрадываются всё глубже; я отговариваю себя, говоря о лучших временах, о бредовости обрывания жизни, не дойдя до апогея, неверном выборе, но ведь идеи закрепляются, они становятся сильнее, властнее и застывают внутри меня, заслоняя свет. Ведь когда-то может наступить мгла, и тогда… потечёт тягучая кровь или же бездушное тело повиснет в воздухе, оставив скребущуюся тишину. Контроль. Его неуловимость вонзается в сознание и трясёт до потери мыслей. Но смерть… Страх духовной гибели всегда был со мной, но происходящее не в моей власти, и остаётся просто наблюдать. Прощай?

9 октября 16:47

И вот я здесь… Оцепенение – вот что сейчас со мной. Я смотрю на свои записи и не могу осознать, что это было. Воспоминания сохранились во мне чётким и ярким едким пятном, помню каждую деталь своих страданий, но как это могло быть со мной?.. Сейчас улыбка и слёзы сменяют друг друга каждый день, но тогда была пустота, вечная и беспросветно тёмная. Отголосками я иногда ощущаю глубинную тоску, но чувствую свою крепость. Свет внутри всегда со мной. Могла ли я подумать о таком раньше? Ведь мысли о неизбежности своего положения заставляли смириться, смириться со смертью, компромисс с которой и означает конец. Осознание нахождения на грани духовной гибели пугающе, но длительное заседание на этой точке запускает умертвление, крича об этом прямо в лицо. Вот что вызывает реальный, осязаемый страх. Удивительно… Кажется я стала понимать Гарри, пережив встречу с дементором и создав патронум в самой себе. Как же ярко. Сияние везде.

13 октября 22:30

Что за метания в моей душе?

От всплеска радости до гнетущей тоски один шаг, вздох, возглас, да что угодно мизерно маленькое и никак не связанное с первопричиной. Я помню мертвенно-холодную пустоту, живущую внутри меня пару месяцев назад. Мы так давно не виделись с ней, но вот в пасмурный день на асфальтной дорожке она посмотрела на меня из-за капюшона. Холод пронзил каждый палец, и я застыла. Лишь спустя несколько секунд я отпрыгнула вперёд, ведь меня чуть не сбила машина. Блеск фар ослепил меня, а когда я обернулась, Пустота помахала мне из-за угла и скрылась. Нет, нет, нет… Что за ускорение, вдох и выход, вдох и… нет … вдох и … ДА ЧТО ТАКОЕ … Опять… Вокруг так шумно, всё мутнеет. Тук-Тук-Тук-Тук-Тук, почему оно такое громкое?! Сердце, прошу тебя, спокойнее, ТОЛЬКО НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ! Так, что я вижу? Что же… Сырые листья, похожие на капли акварельной едкой краски на земле, полу расколотый орех, должно быть, его уронила ворона, пытаясь раскрыть. Ох, опять плохо… Так, о чём это я? А, ага, скользкая лавочка справа, на ней скопилось так много капель, жалко… И… И фонарь. Чёрный, потресканный. Дальше. Что за запахи? Хм, прелость листьев, сырость, аромат корицы из сумки и, конечно, сырой асфальт. Фух, мне легче, вдох – выыыыдох. Злосчастная Пустота…Что она хотела? Страх её появления поселился во мне. Такие смешанные чувства, не понимаю… В чём секрет её появления? Для чего ей я?

20 октября

Гуляю в лесу. Хвойный аромат дурманит. Влага проникла в самые лёгкие. Дрожащей рукой я провела по разрытому туману. Никого. Как хорошо.

23 октября

Так я подружилась с тревогой и разочарованием. Я не предала радость, вдохновение, они также были одними из самых близких мне, но окружение стало многогранней. И каждая грань крайне отлична от другой. Удивительно, какое застолье бы вышло. Какая суматоха царила бы, пока зачитывал тост один из них. Пьяные речи, суровые возгласы, грубые слова, славные улыбки и доброта смешались бы в одном пространстве. Я люблю их. Их всех. Крепко обняла бы каждого, провожая к двери. Но появление Пустоты… Прийдя, она покрыла бы всё полупрозрачной, туманной формой, схватила бы пальцами горящую свечку над тортом и умертвила взгляд любого вблизи. Усмехнувшись, выпив чашку сладкого чая, окинула бы всех надменным взглядом и ушла, полив лимонным соком все пирожные на торжестве. Иначе быть и не могло. Её власть заполняла пространство, ломала структуру, стирала буквы и сминала любой набросок стиха, проникшего в каждого в комнате.