Планета Мешалкина

Дед не сдавался и что есть мочи всё орал в мою сторону:

– Коза драная, что за позор на мою голову, у отродье погорелое, да что я тебе наказал?! Беги, беги, жизнь тебе не дорога…

Дед отдавал последние силы на спасение своей нерадивой овечки, собравшейся как малый ягнёнок прыгать на прожорливых волков. Но варвары – варвары они и есть. Они приняли всё на свой счёт. Полагая, что дед сам боится внезапно появившейся на поле битвы третьей силы. А сейчас из глубокого лишь сострадания и ласки предлагает дать деру оставшимся в живых ратным воинам. И они дрогнули, дали дёру – не догонишь!

Пятки варваров сверкали ничуть не меньше доспехов дедовой ученицы. Когда далеко за околицей улеглась пыль от ретировавшихся басмачей, поверженных юной дедовской амазонкой, дед наконец сел. Охая и стеная, принялся осматривать раны. Но потом, вспомнив обо мне и моём непослушании, потребовал мою душу к ответу.

– Я тебе что наказал, а?

– Деда, да я, да я.… – и горячие обидные слёзы полились рекой.

– Ну, что как девка заныла?! – начал было он, спохватился и хмыкнул, подавив смешок.

Пустое было сопротивляться! Дед два раза хохотнул в кулак и вдруг засмеялся, что есть мочи. Я ещё немного поплакала, да и присоединилась к дедову веселью. Мы упали с ним в мягкую, горячую от солнца пыль и хохотали от души. Дед сам уже вытирал слёзы, только от счастья. От гордого счастья за свою ученицу, за её дух и воинскую неустрашимость.

– Ну, кабы не девка, знатный казак вырос бы, ох знатный!

Он подполз ко мне, нежно приподнял, прижал к груди и замер. А потом тихонько запел. Песня была о казачьей воле, о красной девке, которую безнадёжно любил молодой казак, и о славе своего народа. Пел дед от души, красиво, легко и с силой. А когда закончилась песня, беспокойно наклонился к своей овечке. Та крепко спала, улыбаясь и радуясь чему-то своему, девичьему.

– Красота ты моя, неописуемая! – уже тихо прошептал дед, и тихая, тёплая слеза медленно скатилась по запылённому дедову лицу.

Только спустя время дед рассказал мне, чтобы я не загордилась, полагаю, что исход битвы решил мой стяг. Тряпица на палке, как опрометчиво решила я, была на самом деле остатком боевого знамени наших славных предков. Омоченное кровью и потом прадедов – именно оно ввергло варваров в панический страх и бегство. Ни я, ни мой крик, ни амазонские сверкающие ослепительным блеском доспехи повлияли на исход битвы. Знамя, хоть и потрёпанное, обгоревшее – вот настоящая сила! Оно сломило в мгновение ока дух противника.

– Тебе учиться ещё и учиться! Собирайся, надо нам к людям перебираться.

Вскоре приехали за дедом две повозки. Погрузили на них наши пожитки, дедову утварь, и мы с плачем простились с приютившим нас в лютое время родным пепелищем.

Край, такой незнакомый и пугающий, принял нас как своих любимых и долгожданных гостей. Мы поселились с дедом в доме с печкой, с баней и с мягкими кроватями. Меня отмыли, приодели и поставили напомаженную благовониями перед дедом. Дед потерял при этом всякий дар речи. Долго не мог говорить, вытирал нос, глаза. Потом встал, перекрестился на образа, поклонился хозяевам и молвил:

– Времени другого не будет, отслужим завтра обеда, да за общую трапезу всех соберём.

В последний раз повидаться со всеми надо. Стол будет без скоромного, готовить заранее ничего не надо, так как надо одно – речь сказать на прощание.

На меня накатило бурное волнение, из-за которого всё видела, как в дыму. Отвечала невпопад, давилась слезами, на службе как была – не помню. И всё трепетала, томилась и мучилась от неизвестности. За столом не могла ничего есть и еле дождалась, когда дед встал перед всеми и заговорил.

Речь произнёс такую, что мурашки по телу побежали у всех присутствующих.

– Дорогие хозяин и хозяюшка, сродники мои, братья по вере, казаки! Говорю я сейчас с великим трудом и сердечной болью. Мало нас осталось. А будет ещё меньше. Но надо готовить наших детей и внуков к таким условиям, которые ни мне, ни вам не снились и в самом страшном сне. Мне придётся вам сказать всю правду. – Он прокашлялся, поглядел на всех исподлобья и продолжил.