Планета Мешалкина

Я подумала, да как закричу, что чудотворца всё просила, что Серафимом зовут! «Ой, так он наверное и вылечил моего сына!» – честно и призналась.

Врачи головами покивали, бумажки дали мне подписать и уехали восвояси. А соседка серьезно так говорит: «Поезжай в город, благодари старца, а то сын еще хуже заболеет!»

– Собиралась только больше месяца. Вот и зима уже кончилась. У вас здесь и вовсе тепло… – женщина вдруг испуганно на меня посмотрела, закончив свой рассказ.

– Ой, а что это с Вами? Вы так в лице изменились, бледная такая!

– Спасибо Вам большое! Я так Вам за рассказ благодарна! Моя новая знакомая даже остановилась на месте.

– Вы это как, серьезно, или шутите?

– У меня самой дочка сейчас болеет. Не знаю, что и делать. Надо на операцию соглашаться, а я боюсь, очень боюсь, понимаете!

Мы уже почти дошли до церкви. Остановились около перекрестка. Все идут мимо нас и смотрят. Не часто такую картину увидишь! Одна закрыла лицо руками и ревет, как малое дитя, а вторая, что ее утешала, тоже не вытерпела. Головой в её плечо уткнулась и только плечи трясутся. Стоят вдвоем в обнимку и плачут.

Зазвонили к службе в колокола. Мы вытерли носы, повздыхали и пошли искать икону преподобного Серафима. Какой день тогда был, я, конечно, не знала. Не запомнила. Скорее, это был большой церковный праздник. В церкви уже было столько много людей, что мы с большим трудом едва протиснулись до середины. Дальше люди стояли сплошной стеной.

– Вот он, родимый! – женщина кивнула в сторону правого придела, – первая большая икона, которая справа, и есть наш Серафим!

Мне очень понравилось, что она сказала «наш Серафим». То, что он был её – это понятно. Она ему помолилась – он её услышал. У них свои отношения. «А я – кто ему»? И как только я задала себе этот вопрос, тут же что-то в душе у меня появилось. Теплая волна прошла от головы до пят. Потом в сердце стало ощущаться тепло, всё горячее и горячее. И вот как лихорадка, как пламя внутри зарделось. Стою и ничего не понимаю. Как эта женщина рассказывала: «Так мне легко, так приятно»! Протиснулась ближе к иконе. Но в нескольких метрах так и остановилась – ближе подойти совсем невозможно. Столько много людей и так тесно стоят друг ко другу! В то время другие храмы только начинали отстраивать и по всей видимости – все из города и области собирались здесь.

Вытирая с ресниц остатки слез и пристально вглядываясь в икону. Ничего не могу понять! Вижу две полосы на изображении святого Серафима.

Одна на лбу, другая – от носа до бороды. «Как неудачно я встала, отсвечивает стекло и нечётко видно!» – невзирая на тесноту, пробую продвинуться ещё немного.

– Простите, пожалуйста, мне бы к иконе чуть ближе подойти!

– Иди, дочка, иди смелее.

Бабушки не сердятся, как могут, уступают дорогу. Но больше метра опять не прошла. Здесь и света побольше, и видимость лучше. Опять поднимаю глаза к иконе старца. И что? Опять белая полоса на лбу и белая полоса от глаз, скрывающая лицо.

«Наревелась, глазами ничего разглядеть не могу, может, икона такая старая, краска уже побелела?»

Когда наступила небольшая пауза в пении, я посмелела и спрашиваю соседок:

– Скажите, а почему две белые полосы на иконе Серафима Саровского?

– Да где полосы?

– На лбу, говоришь? Да нет, ничего такого нету.

– Деточка, тебе надо чуть в сторонку стать, там лучше разглядишь.

С трудом делаю ещё пару шагов, потом ещё. Люди понимающе отступают. Ну и что? Ничего не меняется – те же две белые полосы! Только взгляд Серафима Саровского, святого батюшки, о котором я и сама немного успела прочитать, совершенно изменился. Он как живой всё это время следил за мной. Пристально следил! Взгляд его, поначалу такой суровый и строгий, прямо не просто суровый – порицающий, всё смягчался и становился добрее. Теперь, когда я стояла значительно ближе к иконе, на меня смотрел и вовсе улыбающийся глазами старец. Он излучал столько доброты, столько понимания! Ведь было совершенно очевидно, что он всё знает, сочувствует и разделяет со мной беду, как никто иной!

«Святой батюшка Серафим, я даже не могу протиснуться к тебе ближе, чтобы поцеловать икону. Но, верю, что ты меня сейчас слышишь, ведь слышишь? Помоги мне, старче, очень тебя прошу…» – что ещё говорила, не помню точно.

Сквозь белые полосы сосредоточенно смотрел на меня любящий старец. Смотрел и глазами лишь отвечал: «Помогу, радость моя».

Рядом молились люди, подавал возгласы священник, певчие умилительно тянули: «Господи, помилуй»! Моя знакомая повернулась, заметила меня, радостно кивнула, и я ей в ответ – и стала выбираться.

Только в автобусе, когда полпути я украдкой ещё роняла крокодильи слезы от пережитого, меня осенило:

– Так ведь он мне знак подал! Так одеваются только хирурги! Белая шапочка и белая повязка на лицо!!!

Когда я буквально ввалилась в коридор, встречающая родня замерла в испуге.

– Мамочка, тебя кто-то обидел? У тебя глазики все в слезах.

– Нет, деточка, меня, наоборот, один старчик утешил. Теперь у нас будет всё хорошо!

Дети дружно облепили мои ноги и наперебой залепетали:

– Мамочка, мы тебя так сильно любим, мы тебя так ждали, так соскучились!

В проходе стояла наша бабуля и смеялась:

– Маме-то дайте раздеться, с дороги ведь! Да и голодная, наверное?!

Я согласно кивнула. У своей мамы я была единственной дочкой. Поэтому, повзрослев, долго и мучительно отвыкала заботиться лишь о себе, любимой. Отучиться эгоистично любить и особенно жалеть себя – удел совершенных. Настоящий подвиг, в какое бы время ты ни жил. Святой Серафим Саровский – один из них.

***

Сорок девять шагов в одну сторону и сорок девять в другую. Какой длинный коридор! Прошло уже три часа, как её увезли в операционную. Томительно тянутся минуты. Тёмный коридор напоминает тюремный каземат. Такие в фильмах снимают. Мрачные, шершавые стены, внушающие тоску и безысходность. Опять отсчитываю сорок девять шагов… Оглядываюсь, где бы притулиться, отдохнуть. На стулья садиться нет желания. Не кстати, но представилось, что присядешь – и тут же навалится дополнительно груз страданий тех, кто сидел на них до тебя и так же томился в мучительном ожидании. Присаживаюсь на корточки, опираясь спиной о стену. Пытаюсь молиться. В душе. Рядом никого нет, но я не одна. Дерзко так считать, но сердце подсказывает, что сейчас он так же усиленно пытается помочь. Разделяет всё – молится, уповает. Молимся с моим Ангелом-хранителем. Уверена, ещё молится с нами Ангел-хранитель дочки.

Ко мне мчится Маша. Она оправдывает моё подозрение, что в последние дни совершенно разучилась ходить пешком. С разгона бухается на корточки рядом. Здешние стулья, похоже, и ей не нравятся.

– А я Вас потеряла! Ну, как? Да, это всегда очень долго. Конечно, спросить у них можно, но Вас, как и меня, ни за что туда не пустят!

Мы молча сидим рядом. Маша гладит меня по руке, напряжённо молчит. Из операционной вывозят каталку. Не сговариваясь, мы вскакиваем и мгновенно оказываемся рядом. Высокий медбрат, провожающий санитаров до выхода, опережает: – Не ваша! И тут же убегает обратно в операционную, справедливо опасаясь, что его начнут атаковать вопросами. Мы разочарованно садимся на прежнее место, молча, сочувственным взглядом провожая каталку.

– Вашу ещё оперируют, ещё долго! – санитары уже знают, кого мы ждём.

Они ободряюще кивают, не спеша проезжая мимо. На этаж, в реанимацию везут не торопясь. В морг, в который надо спускаться через подвал – куда быстрее. Уже провозили сегодня. Маша одновременно со мной вздыхает, мы улыбаемся друг другу и начинаем «дружно» молчать.

Наконец она первая прерывает молчание:

– Как жалко, что нам с другого отделения туда нельзя. Но они обязательно позвонят нашей дежурной медсестре, как всё закончится.

– Машенька, как хорошо, что ты беспокоишься, так приятно.

– А Вы думаете, там внизу о вас не беспокоятся? На самом деле на нашем этаже все ждут, когда операция кончится. Я слышала, у вас очень сложный случай, дай Бог, обойдётся. Поправится Ваша дочка!

Мне сейчас представляется, что Маша была верующей девушкой. Она приятно отличалась от своих ровесниц. В её смену всё блестело и сверкало чистотой. Уколы она делала мягко, не переставая утешать. Ночью спала урывками, обходила больных. Всё проверяла, как спят оперированные, которых перевели с реанимации.

Однажды она меня и вовсе удивила. Такая молоденькая, стройная. Казалось, большая модница. А нет, случайно встретив её в коридоре на выходе, даже не узнала:

– Машенька, это ты? Уже домой?

Она смутилась, махнула рукой и побежала. Скромное пальто, серая юбка ниже колен – будущая монахиня, да и только! Её трудно представить курящей или ругающейся скверными словами. Она никогда не жалуется, всегда всем довольна. Приветлива даже с обидчиками. Иногда старшие медсестры ей грубят, делают замечания. Она кивает виновато, попросит прощения – и у них пропадает желание дальше браниться. Не девочка, а возвращение в позапрошлый век, аномалия!

Современные девчонки уже редко так себя ведут, рано взрослеют, примеряя на себе взрослые поступки. Иногда ломаются, психика не выдерживает. А чаще – пополняют ряды одиноких мам.

Мы смотрим вслед удаляющимся широкоплечим ребятам.

– Они, наверное, здесь – вместо армии?

– Ну, да. Я их не первый уже раз вижу. Хорошие ребята.

– Маша, всё хотела спросить, тебе уже лет двадцать?

– Двадцать один будет.

– Замуж собираешься, пойдешь, если позовут?

Мне почему-то хотелось услышать отрицательный ответ. Так было привычней – услышать от «приличной» девушки, что нет теперь «приличных» женихов. Но она спокойно сказала:

– Пойду, если хороший парень позовет. Пока не зовут.

Всё моё любопытство было удовлетворено этой простой фразой. Маша не была закомплексованной девушкой. Принимала жизнь такой, какая есть. В будущем я была бы рада увидеть её многодетной мамой. Уж если не монахиней, то она такой и станет.

– Ну, я побегу? Смена кончилась. У меня скоро экзамены, надо готовиться.

Я с улыбкой смотрела ей вслед. С Машей убегали мои тревоги и нетерпение, раздражение от неизвестности и усталость. Позже я сравнила её с детьми Царя Николая Александровича Романова. Вернее, с Великими Княжнами, помогавшими в госпитале во время Первой Мировой войны. Раненые говорили, что когда кто-либо из них сидит у постели, то проходит страх, уменьшается боль и дело идёт на поправку. Такая благодатная сила от них исходила! Маша была похожа на них.

Природная утончённость Маши, решительность и когда необходимо – настойчивость, всё мне в ней очень нравились. Она была к тому достаточно жёсткая, если того требовала ситуация. В меру ласковая, в меру строгая и требовательная. Не сентиментальная, а современная, как говорят «реальная» девочка.

Таким, как она, принадлежит будущее нашей медицины. Я таким будущим, признаюсь, совершенно довольна.

«В перспективе – будущая „Елена Литасова-2“! – пришла мне неожиданно такая мысль, – поживём, увидим!»

Как только напряжение утихло, меня опять стали посещать воспоминания.

***

– Снимки готовы! Литасова их сейчас будет смотреть, подождите её в коридоре!

– Почему подождите?! Пусть заходят, они мои знакомые. Елена Евгеньевна кидает недовольный взгляд на свою помощницу, смеётся, – Да, ну пусть знакомые знакомых! Мне всё равно. Так, посмотрим, как ваше сердечко?

Я запомнила её такой навсегда: каштановые, очень густые длинные волосы. Они каскадом спадали по спине, оставляя впечатление монолита – под стать харизме хозяйки. Под расстёгнутым белым халатом – великолепное платье, сигарета в утончённых, необычайно пластичных пальцах. Она улавливает взгляд, смущается.

– Ах, да! Опять закурила, вот прицепилась! – то ли себя, то ли сигарету ругает.

Ей всё можно, всё дозволено. Она – знаменитая женщина-хирург! Быстрая и стремительная как пламя, во всём – в походке, в разговоре, в принятии решений. Энергия, что называется, плещется через край. Быстро, уверенно смотрит снимки, раскладывает на столе ленты кардиограмм, куда-то звонит, спорит – и всё это одновременно! Заметно, что по нашему поводу – нервничает.

– Я не возьму, слишком сложно! Дай ещё раз посмотрю. Да, тут нет никаких гарантий! А-а, что делать, возьму!!!

Стоя к нам спиной, она резко разворачивается и бросает, как вызов:

– Могу дать только тридцать, нет – двадцать процентов. Слышали?! И ни о каких пятидесяти здесь речи быть не может!!!

Она стучит по снимку пальцем, как по стеклу. А мне чудится, что она произносит обвинительную речь, что, мол, натворили делов, испортили девчонке здоровье – а я теперь всё должна исправлять, да?!

Она обходит столы, подбирается ко мне как пантера. Ну и силища в её взгляде! Она приближается ко мне вплотную. Громко, во весь голос спрашивает:

– Что? Отвечай, будем оперировать?!

Мужа, стоящего рядом, она почему-то не спрашивает. Полагаю, здесь всё имеет духовный смысл. Мать – вот кто перед Богом и людьми предстоит в ответе за своих детей!

И я вдруг отчётливо понимаю всё происходящее. Она не только обозначила всю критичность ситуации. Она подвела меня к границе, за которой начиналась другая реальность, «жизнь после смерти». Она мне явно сказала: «Тебя может там встретить сама смерть! Ты готова?!»

Елена Евгеньевна, врач от Бога, та, кто спасла тысячи и тысячи от этой смерти, оказывается… Она с этой прожорливой смертью – на «ты»!

Да, тогда она поставила меня перед фактом. Перед страшным и очень жестоким фактом. Теперь ждёт моего решения. И от того, как я сейчас ей отвечу, решается наше будущее. Как выяснилось, не только исход операции был здесь главным, а моё упование. Упование на волю Божию. Хотя в тот момент я этого совершенно не понимала. Ни веры, ни смирения, ни искренней надежды на Бога и предание себя Ему – у меня ещё не «выросло». Возможно – уже давало зелёные ростки, но только в отдалённых глубинах сознания, едва ощущаемых, непонятных мне самой. Так бывает!

Как говорили в такие минуты наши благочестивые предки:

– Как будет на то ВОЛЯ ТВОЯ!

И я смирилась с неизбежностью:

– Будем рисковать – оперируйте. Я Вам верю.

Всё, приговор был оглашён, вердикт принят и пути обратного уже нет! В тот момент мы, что называется, слились, породнились перед Его Величеством – Предстоящим. Она получила моё разрешение – делать с моим ребёнком то, что она посчитает необходимым. А я продемонстрировала ей своё доверие. Свою веру в неё, в её дар – как незыблемый гарант успеха – дар Божий.

Умение делать уникальные, немыслимые по сложности операции – этим даром Литасова владела в совершенстве. Я успокоилась мгновенно: через неё и свершится предназначенное! Все последующие события происходили как в тумане. Всё вокруг нас быстро задвигалось, забегало. Новые лица, новые слова. Подписи бумаг, справок, шквал вопросов, ответы, рекомендации. Мы мчимся на чёрной машине, покупаем цветы, говорим ласковые слова, дарим подарки, собираем пакет лекарств, собираем прощальный ужин…

На самом деле я прощалась со старой жизнью. Прощалась с людьми, прощалась с обстоятельствами, прощалась с прежней судьбой.

Начался совершенно непредсказуемый, новый период в моей жизни. Никто не мог дать ответ, что ждёт всех нас впереди. В мою жизнь врывались потоки новых ощущений, новых откровений и догадок. Будущее перестраивалось на глазах. В нём появилась эта пламенная, гениальная до безумства, уникальная женщина. Мы, по сути, сроднились с Литасовой.

– Как зовут твою дочку? – позже спросила она.

– Елена.

– Ну, надо же, как и меня! Тёзка значит! Что ж, уже хорошо! Ждать долго нельзя, через пару дней и начнём.

Прошли положенные анализы, прошли подготовительные процедуры, прошли тест на аллергические реакции… Прошли немыслимые земные и неземные тернии и вышли на поле битвы.

***

Маша убежала, и я опять осталась одна. Глаза устали от полумрака. Серый проём коридора стал расплываться. Очертания стен, пола и потолка слились, превратились в единое серое пространство. Оно медленно растекалось, как медовая акварель по мокрой бумаге. Серый цвет превращался в сине-лиловый, набухал зелёными оттенками. Местами, выборочно, неожиданно розовел.

«Это всполохи ночного города!» – так представилось мне.

Когда ночью подъезжаешь к городским окраинам, замечаешь на небе розоватый свет. Так высвечивает центр города в самой вышине, куда достаёт луч искусственного освещения, выделяя круглый участок неба. Непрерывно, всю ночь окрашивая его в цвета рекламных щитов, фонарей и ослепительный блеск уличных неоновых ламп.

– Может, мне полетать, пока время ещё есть? – я встаю и вытягиваюсь, как кошка.

– Ты слышал, слышал? Наконец она проснулась, ну, теперь и нам пора!

– Кто здесь? Кто там прячется, как кикимора в болоте?

– Ты глянь, она хочет сказать, что нас тут не было, типа, мы тут не стояли?! – два скверных существа захихикали и вышли из темноты.

Я упорно не замечала их.

«Потяну время!» – единственное правильное решение, так как надо было успеть понять их намерения. Мне отлично видно их нетерпение. Что они о себе возомнили? Инициативу опять хотят взять в свои руки?!

«А не жирно вам, хлопцы хвостатые? – шепчу я в их сторону. – Помайтесь пока в неизвестности, хотя вам и не полагается человеческими чувствами обзаводиться!»

Я перелетела через ряд кресел, мягко опустилась у окна, отворила раму. Прошла доля секунды – и я смотрю уже с высоты на панораму окружающего ландшафта.

«Почему такая высота? Здание снаружи казалось раньше совсем невысоким, а теперь неожиданно вытянулось до стоэтажного, если не выше! Не тяни, прыгай! Иначе они вцепятся своими когтями, попробуй тогда полетать! Надо прыгать!»

Сколько раз, перед тем как полететь с большой высоты, перед самым прыжком у меня замирало сердце. Я могла упасть, не набрав высоту. По общепринятой логике я должна была камнем падать вниз. С ускорением, заметьте! Но вера, моя настырная вера и детская, радостная надежда, позволяли мне взвиваться вверх и парить над землёй, сколько сил хватит.

Так и в этот раз. Поборов страх, набрав в лёгкие побольше воздуха, резко отталкиваюсь от подоконника и прыгаю. В последний момент кто-то из моих серых преследователей всё же подкрался и успел схватить за щиколотку.

– Держи! Хватай обеими руками, не отпускай её!

– Ручки убрал, приготовься, сейчас тебе будет очень больно!

Свободной ногой изо всех сил бью не глядя наотмашь. Удар, похоже, попал в цель. Ногу сразу отпустили, и сзади ещё долго звучали ругательства и вопли.

Задержать меня не удалось, но случилась заминка, из-за которой высота и скорость полёта стали стремительно падать. Сердце заколотилось от страха. Усилие, ещё одно…

Напряжение высочайшее! Серый небосвод подчёркивает состояние близкой опасности. Розовые всполохи то появляются, то тонут в серой толще пространства. «Есть ли надежда подняться на недосягаемую высоту? – спрашиваю у себя. – Но только не паниковать, не сметь!»

Зеленевший горизонт подсказывает: «Лети сюда!». Ну, так и быть, попробую повернуться и полететь в сторону горизонта.

Внизу остались корпуса Института «Мешалкина», сосновый бор, островки берёзок, автомобильные парковки, разноцветные крыши одноэтажного «частного сектора», магазины…

Мне надо дотянуть до зелёного леса, едва различимого сквозь серую мглу, затянувшую весь небосвод.

«Почему он такой серый? – спрашиваю я саму себя. – Неужели вокруг всё так плохо, так мрачно?» Я что-то пытаюсь вспомнить из моей жизни. Что осталась далеко позади, и не могу. Каждый раз я понимаю, что во время полётов земная жизнь замирает. Я не помню из неё практически ничего. Зато истории своих полётов я помню в мельчайших подробностях.

***

Из моей детской памяти во взрослую жизнь стал периодически врезаться отрезок чужой жизни. Это был таинственный ряд воспоминаний, мне не принадлежащий. Даже не ряд воспоминаний, относящийся к одному человеку, а настоящая историческая драма. Возможно, одна из страниц жизни моего рода, корни которой уходят в глубину веков. Чтобы мне легче понимать происходящее, моё сознание представляло мне, что я – непосредственная героиня. Но это на первый взгляд – легче! Хотя воспоминания были вовсе не мои, сила и эмоциональное потрясение при этом были вполне реальные.

Дело в том, что моя прабабушка, чистокровная казачка, долгожитель, как поведали мне мои ближайшие родственники, любила меня баюкать. Песни пела, истории рассказывала. С рук меня практически не снимала. Все прочие этому немало удивлялись. Была она строгого нрава и неспокойных отпрысков, наподобие меня, не любила. Но со мной нянчилась, усмиряла очень быстро. Я спала у неё на коленях – сколько она пожелает. Никто так не умел усыплять! Как только я подросла и стала что-то осознавать в жизни – она представилась. Но память поставляет какие-то видения, какие-то события… Здесь кроется ещё одна семейная тайна. И тайна, которая дала свои метафизические плоды.

Одно из самых запоминающихся событий выглядело примерно так.

Мне восемь или девять лет. Возраст «посвящений», где-то читала про это… Когда можно уже определить будущий род занятий ребёнка. И часто – судьбу. При этом понять, какие дары принесены именно этому ребёнку. Проще будет отдать в обучение, а там всё и определится. Только мирное время никак не настанет. Всё находится в состоянии постоянной войны.

«Страна, которая не воюет – пропащая страна» – говорят старые вояки, в молодости – любители острых ощущений. Но я также помню, что «худой мир лучше войны». Но чем я старше, тем понимаю, что жить в сплошном блаженстве очень вредно. И мне уже не так странно высказывание русского боевого генерала, друга известного «партизанского» генерала Давыдова, воевавшего с Наполеоном: «Мне нравится эта страна потому, что в ней всегда кто-то дерется».

Я бы ещё поговорила о войне, но это одно из вредных занятий. В войне надо драться и побеждать, а не разговоры разговаривать. Итак, продолжим повествование, которое описывает людей, не имеющих возможности жить в мирном блаженстве. Одни из этих людей – мои предки, лихие казаки.

Было это одним жарким летом. За спиной у нас осталась очередная, жестокая битва. Впереди – суровая жизнь в почти безлюдном поселении, побывавшем в пожаре не один раз. Мы остались вдвоём с моим любимым старым дедом среди перетоптанных огородов, разрушенных дворов и немногих уцелевших домов.

И вот дед почесал в затылке, поразмыслил, повертел меня за плечики так и сяк, покряхтел и горько заметил:

– Ну, не дал мне Божечка пацанёнка, буду теперь девку ростить, ну што теперь делать!

И стал «ростить»! Выковал саблю на наковальне, подогнал с чужого плеча кольчугу, на колени и локотки затянул кожаные латы. Нарядил в видавшее виды походное платье.

– Красота неописуемая! – любил говорить дед, покуривая трубку, задумчиво наблюдая, как я со слезами, из последних сил тащила за собой по двору тяжелую саблю и чуть не падала от непомерно большой, опускающейся до самой земли, кольчуге.

Через некоторое время, года через два, а может три такой жизни, пришла в наше мирное житьё беда. То ли отбившиеся и одичавшие варварские воины, то ли оголодавшие и помутившиеся рассудком крестьяне – не важно. Важно, что последнее наше пропитание – мешок пшеницы, соль и масло в кувшинчике – собирались, негодные, отнять, повалив больного деда на спину и нещадно топча ногами.

И вот, когда дед уже готовился перейти от варварского зверского избиения в мир иной, вылетаю я из своего укрытия, куда дед мне велел «схорониться и нос не казать». И не просто вылетаю, а ору, что есть мочи и размахиваю какой-то тряпицей на длинной палке, что у деда давно стояла за ненадобностью в затулинке. И, само собой, с оголённой и сверкающей саблей в другой руке.

Орала я на славу! Голос у меня уже окреп, да и от страха было столько силы, что за троих прокричать – легко! Доспехи и кольчугу уже приноровилась одевать самостоятельно, даже их неподъёмный вес к земле не гнул. В общем, что ни говори: «Красота неописуемая»!

Наши обидчики явно оторопели. Во-первых, никак не ждали дедовой поддержки. Во-вторых, не могли по мне тогда определить ни возраст, ни пол, ни принадлежность к национальному, воинскому или какому другому сословию. Мой чумазый лик выражал справедливую ярость, граничащую с отчаянием, а потому – переходящим в безумное, но всё же геройское бесстрашие. А блестящий на солнце меч и доспехи подтверждали серьёзность моих карательных намерений.

Дед обрёл тут ясность ума и дар речи и из последних сил заорал:

– Беги, беги! Да драпай, я тебе казал!!!

Варвары в недоумении повертели головами и, видя моё неуклонное приближение в сверкающем металле, медленно опустили добытые в неравном бою трофеи на землю и осторожно сделали шаг назад.