Заклятые друзья. История мнений, фантазий, контактов, взаимо(не)понимания России и США

С этой поездкой связана анекдотичная история. На доклад о командировке Гамеля в США император Николай I наложил резолюцию: «Согласен; но обязать его секретным предписанием отнюдь не сметь в Америке употреблять в пищу человеческое мясо, в чем взять с него расписку и мне представить». Во исполнение высочайшей воли с Гамеля взята была собственноручная подписка:

Я, нижеподписавшийся, во исполнение объявленного мне в секретном предписании господина товарища министра народного просвещения от сего числа высочайшего государя императора повеления, дал сию собственноручную подписку в том, что во время предстоящего путешествия моего в Америку я никогда не посмею употреблять в пищу человеческое мясо.

Академик, действительный статский советник Иосиф Гамель. С. – Петербург. 24 апреля 1853.

На самом деле русский император был достаточно хорошо осведомлен об образе жизни американцев и понимал, что с каннибализмом академик там не столкнется. Этот исторический анекдот свидетельствует, видимо, об особом чувстве юмора монарха (а возможно, эта шутка была напоминанием о каких-то разговорах, состоявшихся у великого князя Николая с его гидом по Англии за тридцать лет до этого).

В Америку академик Гамель, которому в то время уже исполнилось 65 лет, прибыл европейской знаменитостью. В местных журналах много писали о его деятельности. Так, только в 1852 году популярный «Харперс мансли» перепечатал заметку Александра Дюма о восхождении Гамеля на Монблан (в 1820 г.), а научный журнал «Сайентифик америкэн» сообщил о докладе Иосифа Гамеля в Санкт-Петербургской академии наук о свойствах льняной ткани.

Гамель начал свою поездку по США с Бостона, посетив в Массачусетсе фабрики Лоуэлла, Гарвардский университет и школу для слепых Перкинса. Он был в числе знаменитых ученых (вместе с Мэтью Мори и Сэмюелом Кольтом), приглашенных присутствовать при первой попытке прокладки трансатлантического кабеля.

За время своей командировки Гамель посетил не только Гарвард, но и Смитсоновский институт, стремясь «ближе познакомить… научные учреждения Америки с трудами нашей академии, так как… люди здесь имеют очень мало знаний о нас».

Цинциннатская «Дейли инкуайрер» так подытожила пребывание российского академика в США: «На всех наших ярмарках, выставках скота, школьных экзаменах, открытиях школ, пробных поездках, спусках судов на воду, а также наших годовщинах, больших и маленьких праздниках всех наших общественных учреждений лицо доктора [Гамеля] стало узнаваемым. Наши институты были им тщательно исследованы для получения глубоких знаний об американской предприимчивости в науке, искусстве и благотворительности».

Американцы XIX века смотрели на науку исключительно с прикладной точки зрения. Их интерес вызывали только те ее отрасли, которые давали надежду на практическое применение и извлечение прибыли. Показательно, что в качестве отчета Академии наук И. Х. Гамель смог представить именно технические достижения североамериканцев: «1. Изложение устройства Эриксоновой машины; 2. Описание введения пароходства в Европе; 3. Часть объяснения проекта электротехнического соединения Америки с Европою», за что удостоился пренебрежительного отзыва нового (с 1855 года) президента Академии наук Д. Н. Блудова: «Едва ли дальнейшее пребывание за границею может принести особенную для технологии и вообще для промышленности пользу, я со своей стороны не вижу необходимости, не предвижу и важной пользы от сего продолжения». Гамель был вынужден вернуться домой. Инженеры оказались более полезными командированными – их отчеты включали подробные чертежи.

Этот конфликт продемонстрировал не просто разное понимание задач командировки Гамеля им самим и новым руководством Академии наук, но и тот факт, что дистанция между наукой и техникой в это время еще оставалась непреодоленной. Ученые-энциклопедисты оказались лишними в специализированном техническом мире второй половины XIX века.

Показательны и события, связанные с появлением в России электрического телеграфа. Российские ученые в первой трети XIX века были лидерами в исследованиях электромагнетизма. Академик Гамель потратил немало сил, доказывая, что электромагнитный телеграф был изобретен бароном Шиллингом в России раньше, чем Сэмюелем Морзе в Америке.

Академика Гамеля, однако, занимала не просто модернизация российского государства, о которой пеклись просвещенные бюрократы николаевской и александровской эпох. Вернувшись домой, он напечатал в отечественной прессе ряд статей о новейших изобретениях американцев, делая особый акцент на общественном значении этих новшеств.

Рассказывая о паровых машинах для быстрого тиражирования газет, Гамель обращал внимание своих русских читателей на «необыкновенные услуги, оказанные механикой… в Америке быстрому распространению знаний, – с одной стороны, и к облегчению этого распространения – применением ее к локомотиву и пароходу, – с другой». Особенно примечательным, с точки зрения российского академика, был тот факт, что «издание газет… началось почти в одно время в России и в Америке. Известно, что по указу Петра и под его наблюдением положено начало первой русской газете в Москве в 1703 году. Первая американская газета Boston Newspaper появилась 24 апреля 1704 года». И. Гамель пытался поразить русских читателей и количеством публикующихся в США газет: в одном «Нью-Йорке выходит двадцать две различные газеты ежедневно, девять – два раза в неделю, семьдесят семь – раз в неделю, пять – два раза в месяц, тридцать шесть – ежемесячно и одна – два раза в год. Стало быть, всего в Нью-Йорке издается сто пятьдесят различных газет… [и] ежедневно печатается около двухсот тридцати тысяч экземпляров газет и даже несравненно более, если приходится сообщить публике что-нибудь особенно интересное».

И. Х. Гамель очень хотел вернуться в Соединенные Штаты, но болезнь и необходимость уговаривать начальство заставляли его откладывать новую поездку. Сказался и почтенный возраст академика. Осенью 1861 года он умер в Лондоне во время новой командировки на семьдесят четвертом году жизни.

Академия наук в лице своего президента не смогла оценить общественное значение технического переворота, но очевидно, что Гамель лучше своих современников осознавал результаты распространения технических новшеств в современном обществе. Интересы Иосифа Гамеля были весьма разносторонними. Он оказался одним из последних ученых-энциклопедистов ушедшего XVIII века, пробуя себя в медицине и физике, химии и истории. Однако наибольший интерес у него вызывала техника, переживавшая в первой половине XIX века невероятное развитие.

ДЖОРДЖ КЕННАН, СИБИРЬ И ССЫЛКА

Именно с развитием телеграфа, о котором писал Гамель, связано начало другой истории. Молодой телеграфист Джордж Кеннан (1845–1924) впервые оказался в России с геодезической группой компании «Вестерн Юнион», исследовавшей маршрут, по которому предполагалось проложить телеграфный кабель, соединяющий Америку с Европой. К концу XIX века Кеннан считался в США ведущим специалистом по России и действительно остался в истории не просто автором нескольких книг и статей о далекой стране, но и источником определенного набора представлений о России, надолго переживших его время. Писали о Дж. Кеннане очень многие, в моем кратком очерке использованы данные из книг Э. А. Иваняна и Д. Энгермана.

Родился будущий путешественник и журналист в Норволке, штат Огайо. С детства Джордж любил путешествия, но финансовое состояние его семьи потребовало от мальчика рано начать зарабатывать самостоятельно. В 12 лет он бросил учебу в школе и стал работать посыльным на железнодорожном телеграфе, вскоре продвинувшись до должности телеграфиста. В 1864 году Дж. Кеннан был нанят русско-американской телеграфной компанией для исследования возможного маршрута прокладки телеграфа из США в Россию через Аляску, Берингов пролив, Чукотку и Сибирь. Он провел два года, путешествуя по Чукотке и Камчатке, после чего вернулся в Америку через Петербург. Сам проект рухнул после того, как в 1866 году была осуществлена успешная прокладка телеграфной линии по дну Атлантического океана, но Кеннан, вернувшись в США через Санкт-Петербург, решил извлечь пользу из своего путешествия и рассказать соотечественникам о малоизвестной им стране. Если европейская Россия, а особенно Петербург и Москва уже были многократно описаны американскими путешественниками, то обширные пространства за Уралом оставались для американской публики белым пятном.

Кеннан начал серию лекционных туров вскоре после возвращения из Сибири в 1868 году, а в 1870 году опубликовал книгу Tent Life in Siberia о своем путешествии (русский перевод: «Кочевая жизнь в Сибири. 1864–1867: Приключения среди коряков и других инородцев»). В своей работе Кеннан описал коренное население Дальнего Востока, включая коряков, камчадалов (ительменов), чукчей, юкагиров и якутов.

В том же 1870 году Кеннан вновь отправился в Россию в поисках приключений и нового материала для лекций. Всего этого оказалось в достатке в горах Кавказа, который лишь незадолго до этого стал частью Российской империи. С антропологическими деталями Кеннан описывал «интересные расовые типы» Кавказа. Так, жители восточного Кавказа (Дагестана) были «гостеприимными, смелыми и великодушными», обладали «глубоким поэтическим чувством», но оставались для американца «полуварварами».

После второй поездки в Российскую империю слава Кеннана начала шириться, и он стал писать для общенациональных журналов. Кеннан всерьез надеялся занять место первого американского эксперта по России. Он стал заниматься переводами с русского, а также высмеивать и критиковать усилия потенциальных соперников.

Кеннан не написал, хотя и планировал, новой книги по результатам второй поездки в Россию, ограничившись парой журнальных статей. На несколько лет он отошел от журналистики и попытался сделать карьеру в страховом бизнесе, однако не добился там успеха.

В 1884 году после краткой поездки в европейскую часть России он решил организовать экспедицию, которую и предпринял в 1885–1886 годах. Новое путешествие длилось год, из которого 10 месяцев прошли в Сибири. Разрешение на поездку давалось на правительственном уровне в С. – Петербурге, и в целом доброжелательная к России и русским книга «Кочевая жизнь в Сибири» стала важным аргументом в пользу американского путешественника. Сопровождал Кеннана фотограф и художник Джордж А. Фрост, его соратник еще по телеграфной экспедиции 1864 года.

На этот раз внимание американцев привлекли другие жители Сибири. Если предыдущие поездки пришлись на «эру великих реформ» Александра II, то теперь Кеннан и Фрост очутились в России во время контрреформ и подавления революционного движения, предпринятого сыном Александра. Сибирь 1880‐х была переполнена революционерами и реформаторами, врагами и критиками царизма. В ходе поездки американцы встречались и беседовали более чем с 500 сосланными в Сибирь революционерами, в числе которых были В. Г. Короленко, Е. Брешко-Брешковская, князь А. А. Кропоткин (брат П. А. Кропоткина) и др. Кеннан писал: «Среди них были несколько самых лучших, самых смелых и самых щедрых душой представителей и представительниц человечества, с которыми я когда-либо встречался… Я бы гордился ими, если бы они были моими братьями и сестрами, и, пока они живы, они могут рассчитывать на любую мою помощь, которую может оказать брат». Особенное впечатление на Кеннана произвели Н. М. Ядринцев и Е. Брешко-Брешковская, «бабушка русской революции», проводившая посетившего ее в ссылке американца словами: «Мы можем умереть в ссылке, и наши внуки могут умереть в ссылке, но что-то из этого выйдет».

Вернувшись в США в августе 1886 года, Кеннан опубликовал в финансировавшем его экспедицию журнале Century серию статей, в которых описывал ужасающие условия содержания политических ссыльных и каторжников в Сибири и возмущался по поводу деспотизма и преследований политической оппозиции в России. Журнал, отметая обвинения (высказанные, в частности, в статье сотрудника русского посольства в Вашингтоне П. С. Боткина «Голос за Россию») в том, что критические статьи Кеннана чересчур мрачно рисуют картину жизни в России, писал в 1888 году:

Эта критика исходит от страны, чьи взаимоотношения с Россией отличаются особенной сердечностью. Она печатается в журнале, опубликовавшем «Жизнь Петра Великого» и заметно способствовавшем повышению дружелюбного интереса американцев к жизни в России, и эта критика принадлежит перу человека, который откровенно демонстрировал свое дружелюбие к русскому правительству.

В 1891 году вышел в свет двухтомник Кеннана «Сибирь и ссылка» (Siberia and the Exile System), включавший также интервью и рисунки Дж. А. Фроста. Книга вкупе с лекционной деятельностью ее автора оказала серьезное влияние на американское общественное мнение. Прослушавший одно из выступлений Кеннана Марк Твен воскликнул: «Если такое правительство невозможно свергнуть кроме как с помощью динамита, что же, возблагодарим Господа Бога за динамит».

Кеннан посвятил большую часть следующих двадцати лет своей жизни продвижению дела «русской свободы», особенно много времени уделяя публичным лекциям. Он был одним из самых популярных лекторов конца XIX века. По некоторым подсчетам, за 1890‐е он выступил перед миллионом слушателей. Только в 1890–1891 годах он прочел двести лекции подряд (ежедневно, исключая воскресенья) перед аудиторией, иногда насчитывавшей две тысячи человек. По воспоминаниям П. С. Боткина, Кеннан «выходил на сцену в кандалах, одевался каторжником, посредством волшебного фонаря показывал разные ужасы и плел невероятную чепуху на Россию». Каждая деталь одежды, по его уверениям, была подарком от кого-нибудь из русских ссыльных.

На вполне ожидаемое недовольство российской власти Кеннан отреагировал памфлетом «Голос за русский народ», переведенным на русский язык и опубликованным в Женеве для последующего нелегального ввоза и распространения в России.

Любопытно, что в России, видимо, внимательно читали кеннановские корреспонденции. Во всяком случае Чехов, планировавший свое путешествие на Сахалин, уже в 1890 году писал Суворину: «Нет у меня планов ни гумбольдтовских, ни даже кеннановских», но начальник Главного тюремного управления Галкин-Враский относился к кеннановскому путешествию и его последствиям гораздо серьезнее и отказался дать Чехову какие-либо рекомендации. М. П. Чехов впоследствии вспоминал, как был встревожен его брат, не будут ли ему «после известного американского публициста Кеннана» чинить препятствия, пустят ли на каторгу, покажут ли все, что он хочет посмотреть. Сам Чехов упоминал оценки, данные Кеннаном отдельным чиновникам (в частности, сахалинскому «начальнику» В. О. Кононовичу), с которыми встречался он сам.

Именно в эти годы произошли изменения в американском общественном мнении о России – от симпатий к осуждению российского государства, и Кеннан внес в эти перемены заметный вклад (ну или, можно сказать, стал их символом – сравните две его книги о России). Сам Кеннан не считал, что выступает против России, он первым предложил разделять русский народ и русское правительство и, осуждая второе, помогать освобождению первого (что стало началом одной из интеллектуальных традиций в Америке по отношению к России; другая исходит из постулата, что «народ заслуживает тех правителей, которых имеет»).

В конце 1890‐х – начале 1900‐х годов в США было создано несколько общественных организаций и комитетов в рамках Движения за петицию в защиту сибирских ссыльных (Siberian Exile Petition Movement): Комитет помощи русским ссыльным, Гуманитарное общество США защиты ссыльных в Сибири и др. Наиболее известным стало Американское общество друзей русской свободы. Книга и лекции Кеннана являлись важнейшими источниками информации для этого движения.

В июне 1901 года Кеннан приехал в Россию (через Финляндию) и пробыл в Санкт-Петербурге около трех недель, пока сведения об этом не просочились в газеты. После этого американца немедленно арестовали прямо в номере «Англетера» и выслали из страны.

После начала Русско-японской войны 1904–1905 годов Кеннан принял предложение президента Т. Рузвельта и выехал в Японию, где написал множество статей, освещавших войну с точки зрения Японии (американская общественность вообще в годы войны симпатизировала японской стороне). Одновременно он вел пропагандистскую работу среди русских военнопленных и способствовал организации среди них антиправительственных революционных ячеек, считая эту деятельность своим «моральным долгом». По его собственным утверждениям, он сделал «революционеров» из 52 500 русских солдат.

Книга Кеннана «Сибирь и ссылка» впервые была опубликована в России в разгар революции, в 1906 году, и ее цитировали и использовали не только революционеры, но и сторонники реформ.

В годы Первой мировой войны Кеннан работал военным корреспондентом и писал, что российский царь и его чиновники «никогда не сойдут со своего пути, пока их оттуда не скинут силой», а также предсказывал неизбежность революции в России, хотя и утверждал, что она будет носить парламентский характер, а не представлять собой социальный взрыв.

Он приветствовал Февральскую революцию 1917 года, но с первых же дней Октябрьского переворота был противником Советской России, утверждая, что ее руководители не имеют достаточных «знаний, опыта или образования, чтобы успешно справиться с огромными проблемами, требующими решения после свержения царя». Кеннан критиковал президента Вудро Вильсона за нерешительность в интервенции против большевиков.

Джoрдж Кеннан в одежде сибирского каторжанина. Фотография конца 1880-х гг. Библиотека Конгресса США (The Library of Congress, USA)

Последние слова, напечатанные Кеннаном в небольшой газете в июле 1923 года, были обращены против большевиков:

Русский леопард не изменил своих пятен… Новая большевистская конституция оставляет всю власть именно там, где она и была на протяжении последних пяти лет – в руках небольшой группы самоназначенных бюрократов, которых народ не может ни сместить, ни контролировать.

Деятельность Дж. Кеннана надолго закрепила в американском обществе один из наиболее прочных стереотипов о России: страны – огромной тюрьмы. Когда спустя много десятилетий в США прочли Солженицына, то независимо от намерений автора, который имел в виду критику именно советской власти, а не дореволюционной России, его описание ГУЛАГа наложилось в восприятии американцев на созданный Кеннаном образ.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И «ГОРОД ЖЕЛТОГО ДЬЯВОЛА»

Что касается русских писателей, то за весь XIX век за океаном побывали лишь несколько литераторов «второго ряда», оставивших путевые заметки. Однако все переменилось с началом нового столетия. Почти одновременно, в 1905 и в 1906 годах, Америку посетили – по разным причинам и разными маршрутами – Константин Бальмонт и Максим Горький.

Бальмонт проделал большое путешествие через Мексику в Калифорнию, а дальше в Нью-Йорк, во время которого ругал американцев «подростками, мнящими себя взрослыми», но хвалил парки и города. «Я уж совсем ненавидел Америку, несмотря на ее сказочные области, вроде Аризоны, – а Нью-Йорк примирил меня с ней», – писал поэт.

Максим Горький же создал после своего путешествия один из самых известных антиамериканских текстов русской литературы – очерк «Город Желтого Дьявола». Оттуда сложно вырвать одну цитату: все описание Нью-Йорка – это густой текст, насыщенный смертью. Любопытен контекст, в котором этот очерк был написан.

Максим Горький, приглашенный американскими социалистами, приехал в США вместе со своей гражданской женой – актрисой Московского Художественного театра М. Ф. Андреевой. Его основной, хотя и неофициальной целью был сбор средств для помощи русским эсерам, а основным адресатом его кампании – американские писатели. 10 мая 1906 года Горький обратился к ним с «Открытым письмом к литераторам свободной Америки», в котором призвал американцев вспомнить, как их предки боролись за свободу, и заметил, что «в то время одна Россия подала народу Америки руку помощи».

Несмотря на протесты российского посольства, видные деятели американской культуры, среди которых был, например, Марк Твен, способствовали тому, что Горькому и Андреевой был устроен в Нью-Йорке грандиозный прием, достойный всемирно известного писателя. «Встретили меня очень торжественно и шумно, в течение 48 часов весь Нью-Йорк был наполнен различными статьями обо мне и цели моего приезда», – записал свое впечатление Горький.

Однако уже 14 апреля 1906 года на первой полосе газеты World появились две фотографии. Одна была подписана «Семья Горького», на другой была изображена Андреева с таким комментарием: «Так называемая мадам Горький, которая на самом деле вовсе не мадам Горький, а русская актриса Андреева, с которой он живет с момента разделения с женой несколько лет назад». Как только в американской печати появилась информация, что писатель прибыл в США с «любовницей», тогда как его законная жена осталась дома, Горького «попросили» из нескольких гостиниц, и они с Андреевой поселились в частном доме друзей – супругов Мартин, где и провели все лето 1906 года. Горький сообщал в это время, что ему приходят письма, «написанные недурно по-русски, с предварением, что буду убит», а «буржуазная пресса печатает статьи, в которых уверяет публику, что я анархист и меня надо в шею через океан». Скандал подогрел недоброжелательное внимание к русскому писателю. Теперь на резкие публикации Горького об Америке следовала не менее резкая реакция американской публики.

Марк Твен, поддержавший приезд Горького, начал весьма критически отзываться о его поведении в США: «Он швыряет свою шляпу в лицо общественности, а потом протягивает ее за подаянием». Одна из американских газет писала (а Горький потом с удовольствием ее цитировал): «Страна никогда не испытывала такого позора и унижения, каким награждает ее этот безумный русский анархист, лишенный от природы морального чувства и поражающий всех своей ненавистью к религии, порядку, наконец, к людям».

Можно предположить, что именно эта неприязнь к ним с М. Ф. Андреевой объясняет резкие оценки Америки и американцев в личных письмах и произведениях писателя, оскорбленного «свинским отношением» к себе в «этой чертовой плоскости, где ничем не интересуются, кроме денег».

В письме А. В. Амфитеатрову Горький сообщал: «Работаю. Наблюдаю с жадностью дикаря американскую культуру. В общем – тошнит, но иногда хохочу, как сумасшедший. Уже теперь чувствую себя в силах написать об Америке нечто такое, за что они меня выгонят. Удивительный народ, знаете! Что бы я тут ни напечатал – они немедленно возражают, при этом наиболее грубые возражения наклеивают на ворота фермы, где я живу. Встречая меня на дороге, скачут в стороны, точно кузнечики. Это очень забавляет. Лучше всего возражают сенаторы». В другом письме тому же Амфитеатрову Горький резко оценивал американцев: «Если бы Вы могли себе представить, какой это скучный, серый и невежественный народ!» Своему издателю И. П. Ладыжникову Горький писал: «Знаете, что я Вам скажу? Мы далеко впереди этой свободной Америки, при всех наших несчастиях! Это особенно ясно видно, когда сравниваешь здешнего фермера или рабочего с нашими мужиками и рабочими». И далее: «Но, может быть, американцы думают, что они достаточно культурны? Если так, то они просто ошибаются. В России такая позиция свойственна гимназистам пятого класса, которые, научившись курить и прочтя две или три хорошие книги, воображают себя Спинозами».

Настроение Горького, однако, менялось. В другом письме он сообщал: «Америка – это страна, в которой хочется иметь четыре головы и 32 руки, чтобы работать, работать, работать! Чувствуешь себя бомбой, которая постоянно разрывается, но так, что содержимое вылетает, а оболочка – целая. Ей-богу – это чудесная страна для человека, который может и хочет работать». Или: «Ах, интересная страна! Что они, черти, делают, как они работают, сколько в них энергии, невежества, самодовольства, варварства! Я восхищаюсь и ругаюсь, мне и тошно, и весело, и – черт знает, как забавно!»

Вот в таком состоянии духа и непрерывной конфронтации с американским обществом и прессой (которая не преминула окрестить его «многоженцем») М. Горький написал рассказы «Город Мамоны», «Город Желтого Дьявола», «Царство скуки» и «Моб», составив из них позднее сборник под общим названием «Город Желтого Дьявола» (опубликованный в том же 1906 году в небольшом американском издательстве, в российском издательстве «Знание» и в Штутгарте). Нельзя сказать, что он создавал у русских читателей адекватное впечатление об Америке. Сам Горький откровенно считал этот сборник «вещью, не имеющей художественной ценности», за которую американцы будут его бить. Русский писатель, однако, считал, что его очерки помогут «заварить кашу» в Америке, что представлялось ему весьма увлекательной задачей, перевешивающей очевидные ему литературные недостатки книги. «Любопытно! – писал Горький. – Говорят – я здесь делаю революцию. Это, конечно, чепуха, но, говоря серьезно, мне удалось поднять шум».