Измена. Ты предал нашу любовь

Жека пожимает плечами.

— А ты говорил ей, что формально женат?

Я замолкаю. В висках стучит.

— Нет, конечно.

— Ну а она откуда должна была догадаться, что у вас с Сабиной всё кончено? — Жека спокойно вертит стакан в руке, словно говорит о погоде, но его взгляд пристальный, внимательный. — Может, она увидела что-то, что её убедило? Может, ты не дал ей повода поверить в обратное?

Скриплю зубами. Чувствую, как мышцы напрягаются, пальцы снова сжимаются в кулак.

— Я хотел разыскать Сабину и решить вопрос с разводом, — тихо говорю я. — Но Сабина нашла меня первой.

Жека хмыкает.

— Ну вот и ответ.

Снова хватаюсь за стакан, но он пуст. Проклятие.

— Это не оправдывает её! — рявкаю, чувствуя, как всё внутри кипит. — Если бы она меня любила, она бы хотя бы выслушала!

Жека долго молчит, потом откидывается на спинку стула, кидает взгляд в сторону бармена.

— Дай ему ещё, — кивает он на мой пустой стакан. Бармен послушно наполняет. Молча беру его, смотрю в янтарную жидкость. Внутри всё ещё буря. Боль, гнев, обида. Я не думал, что со мной так поступят. Что меня вот так предадут снова.

— Ну и хрен с ней, — говорю наконец, сжимая сильней стакан в руке. — Пусть живёт с этим мудаком. Пусть думает, что победила. Я ещё посмотрю, как долго она будет счастлива.

Жека молча кивает и делает глоток. А я снова опрокидываю виски, пытаясь утопить в нём ту пустоту, которая никак не даёт мне покоя.

Как добрался до дома не помню, и как уснул не помню. Просыпаюсь уже утром от того, что в висках глухо пульсирует боль, отдаваясь в черепе раскатами грома. Чувствую себя чертовски разбитым. В горле пересохло, будто глотал песок, а желудок ворочается от отвращения к самому себе. Пытаюсь снова закрыть глаза, но бесполезно. В голове все еще звучит голос Саши, ее чертов образ снова перед глазами. Будто бы она только что стояла передо мной.

Когда увидел ее в клубе… Черт. На секунду даже забыл, как дышать. Сердце сбилось с ритма, а мир сжался в точку, в центре которой стояла она. Хотелось сорваться с места, схватить, прижать к себе, ощутить ее запах, провести пальцами по волосам… Но что получил вместо этого? Холодный взгляд, полное безразличие, будто я ей никто. Будто этих месяцев, когда она принадлежала мне, никогда и не было. Будто я был лишь эпизодом в ее жизни, ничем не отличающимся от других.

Резко поднимаюсь, но тут же сажусь обратно. Голова идет кругом. Зажимаю лицо руками и тяжело дышу. И все же… ее глаза. Они были такими же. Черт, мне не показалось. Она изменилась – стала холоднее, жестче, в ней появилось что-то чужое, но глаза…Карие, глубокие, как крепкий виски под мягким светом лампы. Когда-то они светились нежностью, в них было тепло, в которое хотелось нырнуть с головой. Ради этих глаз я был готов на все.

Вспоминаю, как тогда, в то проклятое утро, увидел в них застывший ужас. Она смотрела наменя так, словно я – самое страшное, что с ней случалось. Но изменить теперь ничего невозможно. Резко встаю, проходясь по комнате. Черт возьми, хватит! Достаточно!

Память тут же подсовывает другое воспоминание – ударное, жестокое, не дающее дышать. Беременна! Она беременна. От другого. Меня выворачивает от одной этой мысли. В груди что-то сжимается так больно, что хочется разбить кулаком стену, лишь бы заглушить этот комок ярости и бессилия.

Какая, к черту, любимая?

Дрянь. Шлюха. Такая же, как все.

Сжимаю кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони. Пусть сдохнет эта слабость во мне. Пусть исчезнут эти чувства. Если для этого нужно вырвать собственное сердце – я готов. Она думает, что может так просто вычеркнуть меня из жизни? Что позволю ей строить счастье дальше, как будто меня никогда не было? Ошибается. Саша, ты еще пожалеешь, что посмела меня забыть. Блядь, за каких-то гребаных два месяца просто вычеркнуть меня.

С трудом передвигаюсь по квартире, снова сажусь на кровать, чертыхаясь от головной боли. Черт бы побрал этот виски. Мне нужна вода… или кофе… или к черту все, где мой телефон?

Шарю рукой по прикроватной тумбочке – пусто. Опускаю взгляд на пол – тоже ничего. Проклятие. Поднимаюсь, пошатываясь, и начинаю искать везде... Под диваном, на кухонном столе, даже в ванной – нигде. Уже начинаю злиться, когда замечаю тусклый экран, светящийся на подоконнике. Черт, как он там оказался?

Хватаю телефон, набираю номер. Гудки тянутся мучительно долго, пока, наконец, в трубке раздается сонный голос Паши:

– Ты в курсе, который час?

– Откажись от сотрудничества с Лавриным, – говорю без предисловий.

В трубке слышится зевок.

– Доброе утро, Дим. А теперь повтори, но без бреда.

Сжимаю телефон в руке.

– Я серьезно. Ты не будешь с ним работать.

Паша фыркает.

– Слушай, я понимаю, что у тебя личные тараканы, но так дела не делаются. У нас куча планов, я уже вложился, мы ведем переговоры полгода.

– Мне плевать. Я не хочу, чтобы ты с ним работал, – повторяю с нажимом.

Паша на секунду замолкает, а затем спокойно, почти с усталой снисходительностью, говорит:

— Это из-за Саши, да? Конечно же, дело в ней, — произносит, будто ставит диагноз. — Ты взрослый мужик, бизнесмен. Должен уметь отделять личное от работы. И, между прочим, её личная жизнь тебя уже не касается.

Внутри будто что-то взрывается. Словно затяжной гул нарастает где-то в груди, отзываясь звоном в ушах. Кровь пульсирует в висках. Пальцы судорожно сжимаются вокруг телефона, и слышу, как корпус скрипит, угрожающе хрустит под напряжением.

— Заткнись… — шепчу, но Паша этого уже не слышит.

С силой жму на «отбой», будто этим ударом могу разорвать между нами не только разговор, но и всё, что его связывает с тем, о чём он только что заговорил.

И… Сашу.Чёрт бы побрал и Пашу. И Лаврина.

Имя застревает в горле, как гвоздь. От одной мысли о ней всё внутри снова сжимается, скручивается в узел. Невыносимо. Как будто кто-то сжал мою грудную клетку в кулаке. Поднимаю руку — и со злостью швыряю телефон на диван. Он отскакивает от подушки, падает на пол. Хотелось бы его разбить, чтобы хоть на секунду стало легче. Но легче не станет.

Сердце колотится где-то у самых рёбер. Начинаю ходить по комнате, как в клетке. Хочу выругаться — но не нахожу слов. В груди всё кипит — злоба, обида, бессилие.

Это не конец. Ни че