Прогулки по времени

- Но чуткий Сел, наблюдающий за всеми с верховий гор, разгневался на них за нарушение законов. Едва вышли они за крепостную стену, пустил он вслед им огненную стрелу... Сражённые ею одновременно, погибли они оба на этом самом месте. В назидание остальным, поставили здесь жители Цайн-Пхьеды два каменных селинга, чтобы вечно напоминали они людям о страшной расплате за непочтение к обычаям предков!

Они спускались вниз по склону холма, где за краем зорьки ещё проступало жёлтое кружево солнца, зацепившееся за каменные хребты. Сумеречный воздух ласково охлаждал лицо запахом весенних трав и ароматом цветущих черешен... Где-то вдалеке в лесу плакал филин, и звучание его голоса заполняло пространство меж молчаливыми спутниками.

Леча умолк, дав словам своим впитаться в сердце сестры... Когда Мелх-Азни заговорила, голос её был тих и печален:

- Жестоки же наши древние боги... Но неужели любовь — столь великий грех, что на неё люди отвечают камнями и памятью о небесной каре?!

Он вздохнул и, наконец, взглянул ей прямо в глаза:

- Любовь — не грех, сестрица, если совесть чиста... Но страсть порой слепа и не желает знать, кто свои, кто чужие, кто достоин, а кто нет. — И тут, глубже и серьёзнее, он добавил после паузы: — Скажи-ка, что сама ты думаешь об этом случае?

Мелх-Азни удивлённо подняла на него ресницы и с ясным спокойствием покачала головой:

- Что могу я знать, Авлирг? Я, как всегда, в стороне от светских историй и пустых разговоров… Подруги не открывают мне своих сердечных тайн.

Леча глубоко вздохнул, поняв, что она чиста.

- Прости, что тревожу тебя нынче глупыми вопросами, — тихо произнёс он, помолчав.

Они пересекли луг, где пряталась в травах тёплая весна… Мелх-Азни держалась тихо, почти не привлекая к себе внимания, тонкая, точно серебряная осинка в сумерках, — словно кто-то на время загасил даже огненный отблеск её волос.

- Почему ты так мрачен, братец? - вдруг спросила она робко, полуобернувшись к нему назад в седле. - Праздник скоро, а ты весь – словно тень, что прокрадывается мимо веселья.

- Мелх, сестрёнка, сердце моё в последние дни тяжело от тревоги за дом наш, и ночи мои не знают покоя... Давай проедемся дальше, по холмам? Там тень деревьев целительна и воздух чист, как невинная совесть.

Потом был лес — густой, сырой, тёмный...

Конь услыхал зверя раньше их: на отлогом камне лежал Циск, питомец Мелх-Азни, сам — словно каменный горный дух: хвост кольцом, голова круглая, тяжёлая, глаза — опал, не тронутый временем…

Мелх-Азни соскочила с коня, чтобы приласкать барса, тот урчал, тёрся о её ладони, как разбуженный младенец… С четверть часа пробыл он с ними рядом, — и Леча, впервые за долгие месяцы, подумал: пусть бы этот миг длился до рассвета: сестра его, этот белый кот судьбы и воля, — пусть бы жизнь и всегда была такой…

Когда зверь опять ушёл в чащу, Леча подсадил Мелх-Азни в седло снова, и они двинулись через луг, к реке — на солнце уже накатывала вечерняя синева, как волны на камень.

И тут, пока они оставались вдвоём, Леча решил расспросить её о Мархе. Мелх-Азни сама невольно проговорилась, упомянув о том, как они шли с Чегарди в замок через лес, и девочка бегала с Циском наперегонки…

Чегарди?! так, постойте, — как вообще Чегарди, служанка Мархи, которая должна находиться при княжне, оказалась в хижине Элгура, — это значит, Марха и отправила её за Мелх-Азни; не сама же вдруг девчонка ко жрецу заглянуть надумала?.. Ах, проклятье! Марха вынудила их идти к ней ночью через лес — двух девочек - ОДНИХ! А вдруг бы та гиена, Джамболат, как раз был там со своими сообщниками и подстерёг бы их, беззащитных… за углом лесного домика?! Леча изводился в безмолвном гневе.

- Чегарди?! - повторил он, удивляясь всё больше. - Выходит, Марха послала её за тобой! Но для чего же?

Мелх-Азни заметно смутилась. Она задержала взгляд на весенних бутонах на ветке дерева, словно стараясь укрыться от лишних вопросов.

- Я… я не могла не прийти, — растерянно оправдывалась она, покраснев, — ведь Марха моя сестра...

Мелх-Азни, по своей бесхитростности, даже не сумела вовремя закрыться от него с первого слова — лишь тень промелькнула в лазоревых глазах её, лёгкая, как облако на вершине. Выбившиеся из-под покрывала прядки в ветре трепетали на её висках, губы сжимались...

- А я твой брат, — покачав головой, проговорил Леча, — старший, между прочим! И почему тогда, скажи, я обо всём этом до сих пор ничего не знаю, а?

- Это вышло случайно. Марха просила... — растерянно начала объяснять Мелх-Азни — спохватилась и осеклась внезапно.

- Марха просила..? — удивлённо подхватил Леча, заглядывая ей в лицо. — Постой-ка!

Поведение Мелх-Азни всё больше настораживало Лечу. Он хмурился и ждал — по каплям вытягивая из неё суть. Та путалась в словах, начала увиливать... В конце концов вымолвила осторожно:

- Ну как бы я могла оставить в беде сестрицу? Чегарди, она… передала мне... принесла мне… письмо, – голос Мелх-Азни сорвался, будто неверная струна арфы, - но ты, пожалуйста, Авлирг, не говори об этом больше никому… - последние слова Мелх-Азни произнесла шёпотом, будто сама боялась себя услышать.

- Письмо?! - так и встрепенулся Леча. - От Мархи, конечно, так ведь?.. И что же такого написала Марха, что ты отправилась к ней тотчас, не дожидаясь лета?

- О, Авлирг, неужели ты не рад моему приезду?.. - попыталась отшутиться Мелх-Азни, и с тихим возгласом отчаяния закрыла лицо руками…

Леча оглянулся назад, на замок. Ветер трепал на башнях солярные флаги… Казалось, сама судьба трясла плоды забытых грехов с их родового древа!

- Во-первых: что тебе написала Марха? - Леча скрестил руки на груди и прищурился. - Второй вопрос: почему ты не рассказала мне об этом сразу?

- Авлирг, пожалуйста, не злись, — умоляла Мелх-Азни, голос её задрожал, на глазах показались слёзы. — Она писала, что потеряла украшение, которое ей подарил жених, просила меня прийти поворожить, чтобы оно поскорее нашлось… Я не знала, как правильно поступить в таком случае.

Леча шагнул вперёд, лицо его стало суровым:

- Покажи мне это письмо сейчас же, — приказал он. — Мы не можем позволить себе больше ни одного сюрприза. Их уже у нас предостаточно!

Мелх-Азни попыталась отступить, но взгляд Лечи словно не отпускал её.

- Я… не могу, Авлирг… — выдохнула она.

Леча наклонился к ней, крепко сжав её ладонь:

- Послушай, Мелх… Теперь вовсе не время шуток и забав! Марха, играя с огнём, возможно, уже накликала беду: если этому Джамболату был известен путь в замок через подземный ход, завтра его шайка придёт знакомым путём снова, как мыши на хлебные крошки. Не просто дорогу найдёт — ко всем нам смерть приведёт! Пока мы спим, его дружки устроят себе праздник прямо в нашем дворе, на наших костях! Дай мне это письмо, я сказал! Тогда я смогу защитить не только Марху, но и всех вас.

Мелх-Азни не проронила ни слова... Леча был непреклонен:

- Мелх-Азни, — взгляд его оставался мягким, но голос становился твёрдым, как гранит, — я как старший брат несу ответственность за всех вас. Если Марха уже влипла в неприятность, должен я знать, в конце концов, что вокруг происходит?!

Мелх-Азни подавленно молчала...

- Покажи мне письмо, сестра! - настаивал Леча. - Уже и так слишком много неведомых опасностей заключено в стенах нашего замка! Я не могу допустить, чтобы ещё какие-то непредвиденные тайны омрачали нашу жизнь. И без того уже много чего случилось; теперь мы должны быть бдительны. Ты ведь знаешь, Мелх, что семья превыше всего!

- Авлирг, я умоляю тебя, не тревожь эту тайну, - пыталась его отговорить Мелх-Азни. - Ведь Марха…

- Марха уже успела ввязаться в неприятность и подставить под удар всю семью, - решительно произнёс Леча, - а теперь я должен охранять от лихих людей и наш дом, и гостей его! Ты же не хочешь, выгораживая Марху, вместе с нею сделаться пособницей разбойничьей шайки?!

Мелх-Азни, расстроенная, опустила голову, охваченная стыдом и внутренней борьбой... Уступая настойчивым уговорам брата, она медленно, с отчаяньем и страхом на лице, вынула из своей расшитой бисером поясной сумочки небольшой пергаментный свиток — точно отрывала от сердца. Дрожа так, будто обжигалась, она протянула его Лече со слезами на глазах:

- Я обещала... Авлирг… Ва Дел, я же давала Мархе слово!

Леча взял из рук её свиток и начал читать, с каждой строкой лицо его становилось всё мрачнее:

- Всё так и есть! Значит, коза действительно встречалась с разбойником и святотатцем, — бормотал он, голос его был полон ярости и беспокойства. — Теперь, благодаря этой семикратной дуре, он знает дорогу в замок! Завтра сюда придут его товарищи...

Мелх-Азни зарыдала:

- Авлирг, прости... Я же ещё не знала всего, что произошло, и что с этим делать! Я просто хотела как-нибудь помочь ей… Алелай... Я… никому не хотела навредить…

Леча подошёл к ней и положил ладони ей на плечи:

- Тише, Мелх, — успокаивающе сказал он. — Зато теперь ты сделала правильно, рассказав мне. Я с этим разберусь и сделаю всё, чтобы защитить нашу семью. Знаешь, тайны держатся иногда не на молчании, а на верности тем, кто по-настоящему любит…

Мелх-Азни горько плакала...

- Не бойся, сестричка! – крепко обняв, утешал её Леча. - Теперь наконец я смогу найти хоть какой-то выход из этой истории! Ты действовала по зову сердца; но уж теперь я поступлю так, как будет лучше для всех!

Она всё ещё всхлипывала, чувствуя двойную вину и страх; но тяжесть уже понемногу уходила из её сердца... Леча был рядом, она знала, что с его поддержкой она сможет преодолеть любые трудности.

- Спасибо, Авлирг, — прошептала она, и в голосе её прозвучала надежда.

Обратно к замку они ехали молча. Ночные цветы благоухали по краям тропы, словно желая утешить и успокоить путников... Позади остались два селинга — суровые памятники преступления и грозного гнева богов, молчаливо напоминающие людям об осторожности в чувствах и поступках и о хрупкой грани между счастьем и грехом.

Леча повёл коня в конюшню, а Мелх-Азни долго ещё стояла одна во дворе, беспокойно теребя бахрому своего пояса, будто держалась за ту нить, что соединяет незримо жизни братьев и сестёр — и прощает детские грехи...

* * *

Сквозь густую тень груш, что раскинули свои ветви до самой стены замка, Леча шагал быстро, не оборачиваясь. За спиной его тянулся вечер, в груди нарастала тревога — та, что не умеет говорить вслух, но жжёт, как горькое вино. Рука его сминала в кармане тонкий пергаментный свиток, в котором неосторожные слова были опаснее клинка.

Сперва зоркая Седа поведала ему о встречах Мархи с Джамболатом... Слова её испарялись в лихорадочном сознании Лечи, будто капли росы на раскалённом камне, но след их всё же оставался...

Послание Мархи, столь неожиданно добытое у робкой Мелх-Азни, стало новой ступенью к страшной догадке: Джамболат, быть может, действовал и не один?! Может быть, подземный ход уже не является тайной — для целой шайки?!

Ветер с гор, казалось, тянул запахами горного мёда и сыростью подземных туннелей... Мысли Лечи были тревожны, как небо перед летней бурей. Он снова и снова перечитывал строчки письма, будто в них была заключена судьба всего мира... Вечерние тени легли уже на каменные стены Эрдзие-Бе, в сумерках замок казался более таинственным, чем днём… Леча стоял на балконе, задумчиво комкая в пальцах пергамент. Каждая буква, выведенная неуверенной рукой Мархи, жгла ему душу, — Леча стиснул зубы. Как же так? Безрассудная, упрямая Марха, не ведая, что творит, открыла врата беды для всех — для семьи, для общины христиан… и для любимой!!! Если разбойники обнаружат тайные проходы в подземелье — под ударом окажутся не только его домашние, но и единоверцы, а значит, и Берлант...

Леча ждал недолго. Он знал: промедлить на миг сейчас — всё потерять навеки.

Он решительно шагнул к двери и позвал:

- Седа!

Та, словно ночной дух, мгновенно явилась на пороге, глаза её были встревожены.

- Отправь сейчас Испая к Тарху и Ламберду, потом у пасеки пусть ждёт меня. Пусть объявят дружине, чтобы готовились сегодня к ночным учениям, и подходили тихо к замку. Я пока к отцу…

- Ты точно всё решил? — тихо спросила сестра.

- Решил. Иди.

* * *

Солнце, словно раненый зверь, опускалось за хребет… Леча медленно вошёл в покои князя Олхудзура, где горел только один факел. Отец сидел у стола, на котором были разложены старинные кинжалы... Он задумчиво глядел в окно на багрянец заката и не сразу заметил сына. Леча стал перед ним, чуть поклонился.

- Отец, — начал он, стараясь говорить уверенно, ровным голосом, — есть дело, требующее твоего совета и дозволения.

Внутри шёл камнепад…

Князь повернул голову, в глазах его сверкнула гордая радость:

- Говори, Авлирг. Что у тебя на сердце? Или с границы новости есть?

- Я тут подумал, — Леча опустил глаза, будто собирая слова с пола, — дружине моей не мешало бы пройти учения. Время нынче тревожное, а нам не должно быть стыдно за наше войско. Молодым полезно знать, как дозор держать, если беда нагрянет. Прошу разрешить нам поиграть в охрану замка — например, двойную стражу у ворот и в самом дворе поставить, чтобы ребята сменяли друг друга. Поставить бы стражей у запасных входов — чтобы не давали врагу застать замок врасплох... Пусть ещё парни потренируются охранять, скажем, пасеку — на всякий случай. Так мы будем готовы к любым неожиданностям.

Олхудзур устремил на сына строгий, но одобрительный взгляд. За плечами — годы битв, за спиной его — вырезанная на узорчатой спинке стула родовая тамга, орлиная голова, такая же, как и на перстне... Князь усмехнулся, огладил бороду, со спокойным удовольствием улыбнулся Лече:

- Вот это мне по нраву, — сказал он. Голос его был глубок, как река в паводок. — Делаешь — делай смело! Пусть будет по-твоему. Пусть учатся парни быть зоркими и сильными, крепче только будут, а ты — командуй! Я тобою доволен. Сам бы предложил, да ты меня опередил.

Леча тихо склонил голову:

- Благодарю, отец....

- Иди, распоряжайся, — разрешил Олхудзур, снисходительно кивнув. — Молодец, сын, что о деле думаешь, не только о забавах! Не зря я тебя над дружиной поставил! Я рад, что у меня такой хьевди…

Леча тогда только позволил себе выдохнуть — коротко, будто из-под воды поднялся, — но сердце не знало покоя... Оседлав коня, он вывел его за ворота села и тут же направился в сторону Комалхи.

* * *

Леча приехал на пасеку Дзугу, — не теряя времени, поспешил прямо к дальней пристройке, еле заметной в тени старой лещины, среди ульев на заднем дворе; нырнул под ветхий навес, пропитанный ароматами мёда и воска…

В пасмурном полумраке, пропахшем дымом и сырой землёй, Леча отыскал того тайного жильца, пребывание которого под своим кровом уж много лет скрывал старый пасечник. Отец Ефрем в заношенном подряснике сидел, перебирая чётки, на камне у входа в подземелье, и в усталом лице его с посеребрённой бородой было спокойствие гор...

- Добрый вечер, отче, — приветствовал его Леча. — Прости, что поздно так.

- Для Господа времени нет, Он вечный, — улыбнулся отец Ефрем, приглашая юношу сесть напротив. — Что тяготит твою душу?

- У меня разговор есть к тебе… очень важный, - замялся Леча, не зная, с чего начать.

Монах поднял на него внимательный взгляд, часто смотревший на небо и в самое дно вины человеческой:

- Говори, Леча. Вижу, неспокойно твоё сердце.

Леча заговорил быстро, не давая себе времени на раздумья:

- Я пришёл предупредить, отец Ефрем... Не удивляйся. С этого часа, — сообщил он как о деле само собой разумеющемся, — у входов в подземелье будут каждую ночь стоять двое из самых верных моих людей — Тарх и Ламберд. Они надёжны, как скала, лучшие в моей дружине, крепкие, ловкие, верные, — ты их ещё узнаешь. Пока они живы и на страже, никто чужой не пройдёт.

- Это зачем же? — спросил отец Ефрем, глаза его потемнели и в голосе мелькнула зарождающаяся тревога. — Что там случилось, Леча? Не от жреца ль на нас ещё новая беда, после незабвенного лягушачьего соборища в Сахане?!

Леча покачал головой:

- Пока нет, отче, но осмотрительность никому ещё не вредила. Время такое, что и камни должны быть настороже. Мало ли кто шастает по лесу… Я не хочу, чтобы кто-то посторонний проник туда, где… всем нам дорога каждая жизнь. Для общей безопасности — и для моего спокойствия.

Отец Ефрем медленно осенил себя крестом:

- Не ребячью ли шалость напрасно стережёте?

- Есть, есть опасность, отец Ефрем, — проговорил Леча, стараясь улыбнуться. —Разговоры ходят, что чужие люди близ дворов бродят… недавно тут один оказался не тем, за кого себя выдавал…

Монах задумчиво кивнул.

- Не имею права рассказать всего… — опустил глаза Леча, — ты береги себя, отче. Всякое может случиться... Братьям скажи и сёстрам, чтобы не задерживались у входа, не шумели сильно. В остальном пусть всё будет так, будто ничего и не изменилось.

- Знаю, Леча, ты лишнего никогда не скажешь...

- Братья пусть не пугаются ребят моих, — добавил Леча, — пусть знают: эти двое не чужие. Тарх и Ламберд не навредят никому. Я им, как себе, доверяю. Всё им объясню, они не подведут. Если что, обращайтесь к ним, как ко мне.

Они помолчали, слушая, как гудит в ульях пчелиное войско...

Отец Ефрем улыбнулся слабо:

- Что ж, княжич, раз ты решил так — значит, есть на то причина. Благодарю тебя за попечение. Но помни: община хранится не мечом лишь, но и молитвой.

Леча кивнул. Сердце его сжалось, ведь главное, что хотел сказать, предназначалось не для всех ушей. Подземный храм для него был не только местом молитвы, но и местом, где бывала та, ради которой он готов был встать против всего мира. А если кто-то из шайки Джамболата узнает про этот ход… Рука Лечи до боли стиснула эфес...

- Ты, княжич, — тихо сказал отец Ефрем, — не устаёшь ли от тяжести этой?

Леча опустил голову:

- Я же не могу иначе, отче. Если те, кого я должен защитить… — и, не договорив, сжал кулаки.

В мыслях Лечи витал образ Берлант, чёрные её косы и тонкие руки в складках светлого платка… Само имя её было, как молитва — неизреченная, всегда живая в его сердце.

- Что с тобой сейчас, Леча? — спросил монах тихо, угадывая его тревогу.

Леча молчал, не желая открыть главное — как сердце его сжимается за Берлант, что он не спит ночами, думая о ней, и, если что-то с ней случится…

Но отец Ефрем понял больше, чем было сказано вслух, и добавил:

- Каждого из своих чад я поминаю, Леча. Каждого. И ту, что тебе особенно дорога. И тебя тоже. Ты всегда был мне как сын.

Леча вспыхнул и поспешно отвёл взгляд, не находя слов:

- Спасибо, отче... — тихо проговорил он. — Ты всех поминаешь и всё понимаешь. Но теперь пусть будет так… Если понадобится — сам встану у входа, чтобы враг не прошёл.

Отец Ефрем положил руку на голову Лечи:

- Бог с тобою, Леча, — сказал он с теплотой, — защищай, кого сердце велит. А мы с Лерцамисой молиться будем за вас... Да хранит тебя Господь, Хранящий того, кто хранит других.

Леча, простившись, вышел в ночную синеву и прохладу. Берлант ведь тоже здесь, этим же путём ходит — страх за неё был самым мучительным из чувств, признавался он мысленно самому себе… Ветер качал деревья, и в шелесте их ветвей слышалось ему: «Береги».

Береги замок, береги пасеку, береги храм, а больше всего — ту, чьё имя не скажешь вслух, чтобы не спугнуть счастье…

* * *

В полумраке двора Леча подозвал на миг пасечника, ловко проверил, закрыт ли запасной ход, острыми глазами привычно оглядел знакомое место и тронул за локоть молодого оруженосца, стоявшего на часах в тени лещины:

- Если чужого заметишь, Испай — подавай сигнал, кричи громче.

- Не пропустим никого, Леча!

На прощание юноша бросил назад взгляд сквозь ветви — там лунным лучом скользнул в густых зарослях к пристройке девичий силуэт: то Берлант шла на ночную службу, легко, неслышно ступая меж кустами шиповника, оглянулась на миг... В ту минуту Леча обещал себе — никто не узнает, как сердце его горит за неё; пусть все думают, что он действует лишь по долгу и обычаю, а сердце... сердце будет молчать до времени. И без того оно бьётся так, что вполне можно заменить им тот колокол над входом...

* * *

Когда Леча вернулся в замок, уже стояли во дворе у входа в подземелье Тарх и Ламберд, — оба плечистые парни из того же села, верные, надёжные, знакомы ему были ещё по детским играм...

- Ну что, хьевди, —сверкнул из тьмы зубами и глазами смуглый Ламберд, — кого-то ждём?

- Никого не ждём, — отрезал Леча. — Просто учения. Но если лишний кто сунется — вы не пропустите. Я на вас надеюсь.

- Леча, — заговорил мускулистый, сухощавый Тарх, — ты скажи толком, что случилось? Ради чего двойная охрана?

Леча посмотрел им в глаза — честно, по-братски:

- Так надо. Есть вещи, о которых не спрашивают. Просто слушайте меня: приказ — значит, приказ. Ни туда, ни оттуда никого без моего слова не пускать.

- А это я люблю, хорошее дело! Пусть попробует кто сунуться! – заявил, подняв к небу меч, неутомимый, как горный поток, Ламберд.

- Вам доверю самое важное, – продолжал Леча, – будете дежурить внизу, у входа в храм. Наверху — никому об этом месте ни слова; один входит и выходит здесь, другой через пасеку — и если что, сразу ко мне, я рядом.

- Поняли, Леча, – сдержанно отвечал Тарх, крепко хлопнув друга по спине. – Мы с нашим хьевди хоть в огонь!

- За тобой, элан к1ант, хоть в самый 1Эл! – подхватил, усмехнувшись, жизнерадостный Ламберд. – Если скажешь, — и 1Эл-дав туннеле не пропустим!

Леча кивнул и улыбнулся впервые за день, чувствуя, как груз забот уже чуть полегчал от их слов:

- Спасибо вам, братья! Пусть всегда у нас будет так.

Он ощущал теперь: на его плечах лежит ответственность не только за вверенную ему дружину, но и за судьбу тех, кого он любит. И только Бог и горы знают, как ему с этим справиться… Теперь всё, что он мог, он сделал. Остальное было в руках Хранящего... А сердце его, как птица, рвалось туда, в подземный храм, где теперь – он знал — молится о нём Берлант, веточка орешника.

* * *

Вечер был глубок, когда втроём они сошли по каменным ступеням вниз, в тень сочащихся влагой гулких сводов... Леча поставил стражей у порога, сам вошёл, чтобы успокоиться, на минуту... Отец Ефрем уже тихо молился в алтаре, горящие свечи отбрасывали дрожащие тени на иконы с грузинскими надписями... Община по очереди оглянулась на него, каждый кивнул осторожно: всех уже оповестили.

Берлант стояла у левой стены, у света маленького огонька, чуть прикрыв глаза… Она не обернулась назад на звук его шагов, но он понял, что, и не видя, она чувствует его здесь – чуть заметно вздрогнули её плечи, затрепетали, заплескались крыльями бесконечные её ресницы… Леча знал: все они здесь — под его защитой, под сенью тайны, которую нельзя ему выдать ни словом, ни взглядом. Он всё крутил на пальце перстень с орлиной головой — знаком дома, который он был рождён хранить и защищать...

Там, наверху, за стенами Цайн-Пхьеды, в ночи, уже собирались язычники — готовились встречать поутру праздник Тушоли, весёлые песни их смешивались с молитвенным пением христиан под землёй... Две веры, две судьбы — и между ними Леча, юный сын князя, — в первый раз по-настоящему взрослый и по-настоящему один.

А потом — вновь, как в те тревожные ночи, когда ветер с гор приносил весть о беде на границе, — Леча стоял на балконе своей башни, всматриваясь в тёмную зелень сада, туда, где, казалось, сама ночь затаила дыхание. В груди его, как в кузнице, гудел неясный шум пламени: не за себя — за других… за ту, что была ему дороже жизни.»

Обеты, вышитые кровью

«Жизнь моя угасала вместе с закатом… Тёмно-янтарные лучи солнца пробивались сквозь высокое окно, заливая комнату мягким светом. Тончайшее дыхание вечера проникало в башню. Вокруг стоял лёгкий дух полевых трав, принесённый ветром... Я сидела, склонившись над пяльцами, и пыталась вывести на тонком полотне дикую розу — такую, какую я когда-то, ещё ребёнком, трогала осторожно в тенистых перелесках дальнего ущелья, под треск кузнечиков и свист перепёлок... Сердце моё сжималось от боли, сладкой и невыносимой, и от этого игла упрямо не слушалась, двигалась в моих руках медленно и неуверенно, а мысли всё улетали, уносились к тому, кто стал для меня и светом, и печалью... Они витали за пределами комнаты — где-то там, средь высоких гор и глубоких долин, играл на своём пандури Жаворонок, а моё сердце трепетало перед ним от неясных желаний и несбыточных надежд, и в каждый стежок само собой вплеталось его имя.