Прогулки по времени

Марха не верила, не хотела верить ей, отвергая возможность подобной подлости со стороны любимого Джамболата, прекрасного героя из далёкой Кабарды... И всё же сомнения чёрными воронами кружились над её измученным умом.

Белый, будто свежий снег, конь пховского их гостя исчез из княжеских конюшен, — исчез одновременно с отъездом её возлюбленного, мчавшегося на помощь великому Саладину…

- Даже если он и взял этого коня, так ведь только для того, чтобы сразиться с неверными в Урсалиме!.. – яростно шептала она себе самой в сумеречной тишине.

Ясное лицо Джамболата в глубоких сумерках казалось ещё ярче, его голос, такой сильный и мелодичный, звучал для неё снова и снова: «Я вернусь и заберу тебя с собою, Марха, светоч моего сердца…»

И вот теперь она то и дело вытирала непрошеные слёзы, застилавшие глаза, и снова перебирала в памяти те бесконечные оправдания, какие только способна придумать мятущаяся женская душа:

- Вдруг эта лживая стервасирота, Мелх-Азни, нарочно украла коня — из зависти ко мне, чтобы выставить виновным моего Джамболата?! Потом лицемерка испугалась обряда с лягушкой и вовремя вернула краденого коня, а сама сделала вид, будто случайно его нашла… А может быть, вором на самом деле был Дзугу?! Да-да, именно старый пасечник украл коня, а мой Джамболат случайно обнаружил его, хотел освободить, и тогда слуги, подосланные нашими врагами, схватили его и оговорили безвинно…

Гордость требовала обвинить в случившемся… кого угодно, только не себя!.. Марха резко встала, отбросив вышивку — силуэт павлина остался незавершённым, будто символ её оборванной мечты. Сердце её рвалось навстречу истине — какой бы суровой она ни была...

Но, прежде чем успела она выбежать из замка и пересечь в сумерках двор, чтобы проникнуть в сарай, увидеться, поговорить с дорогим сердцу узником, — её перехватила несшая добровольную стражу на пороге комнаты бдительная Седа. Она крепко схватила младшую сестру за руку и, сурово отчитывая, поволокла обратно... Заперев тяжёлую дверь башни, Седа в довершение торопливо ушла докладывать брату Лече о поведении Мархи!

Несчастная юная княжна бессильно приникла к холодным камням башенной стены, сердце её вновь обожгла боль обиды, страсти и одиночества... Она вспоминала те тайные ночи и сладостное имя, что повторяла она сотни раз, когда они были вместе: «Джамболат…»

Эхо отвечало ей едва слышно, глухо; свет, и без того тусклый, окончательно гас... И вновь, роняя слёзы, она склонилась над вышивкой, на которой располагались недошитые лепестки роз и сверкающие перья несуществующих волшебных птиц…

«Как может такое быть?! – повторяла она беззвучно, снова и снова. – Он не мог, он просто не мог этого сделать!..»

Марха ещё не знала, что с каждой уходящей минутой сердце её понемногу взрослело и мудрело — так земля становится суше после грозы, а небо печальней после захода солнца. Время тихо и незаметно меняло её, заставляло душу, словно бабочку, рваться из кокона детства...

Вышивка лежала неподвижно, пропитываясь горькими думами княжны, тонкая игла оставалась не у дел, в стороне — такая же беспомощная, какой становилась сейчас и сама Марха пред неумолимой истиной, пред той незримой перегородкой, что отделяла её от Джамболата… и от беспечной, радостной девочки, которой была она ещё вчера!

* * *

Вечер опускался на Эрдзие-Бе неспешно, лениво, будто протяжная мелодия… Остывающее золото заката плавно растекалось по мощным стенам башен, затихая в саду, где старая слива, росшая прямо под окнами женских покоев, роняла облетающие лепестки в мокрую от росы весеннюю траву...

Над этим устоявшимся спокойствием, сотканным из привычных звуков и наполненным размеренным стуком шагов по гулким древним плитам, медленно сгущалось иное, невидимое напряжение. Свет угасал, исчезая с длинного, потемневшего от времени стола в зале замка, — там, где когда-то после дождя плясали солнечные пятна, ныне под тягостным сводом забот собрался семейный совет. Теперь золото уступало место суровым теням.

Отец, князь Олхудзур, крепкий и прямой, с серебристым налётом на висках, но всё ещё державшийся по-молодецки, смотрел строго и задумчиво, точно примерял на руку тяжёлый щит; возле него сидел Леча — сосредоточенный, весь пронизанный каким-то неведомым, невысказанным беспокойством; старшая из дочерей, Седа — держалась рядом с отцом и братом, подняв подбородок чуть выше обычного, напряжённая, с надменно сжатыми губами...

Мелх-Азни звать не стали, — пусть отдохнёт после долгой дороги и сложной операции в Сахане; она ни о чём не знала и оставалась в своих покоях.

Тийна сидела чуть в отдалении, в тени.

Стоявшая за плечом матери Марха прислонилась к дальней стене — хмурая, ранимая, почти болезненно красивая, переполненная смутным раздражением... Понимая, что речь сейчас может зайти о её собственном поведении, изнемогая от внутренней досады и пытаясь хоть чем-то отвлечь внимание от своей особы, она вдруг глубоко вздохнула, решившись вырваться из тишины:

- Интересно, знает ли кто-нибудь, — с наигранным трагизмом протянула она, вкрадчиво опустив ресницы, — какой ещё позор готовит нам ваша непорочная Мелх-Азни? Совсем она не такова, какой положено быть будущей жрице!

- Ого, с каких это пор? — подал голос Леча, бросив быстрый взгляд на Седу.

- Я умолчу о ненужных подробностях, — продолжала Марха, входя в роль блюстительницы семейной чести и стараясь казаться строгой и обиженной, — но скажу прямо: хоть сколько ей говори — всё без толку. Что ещё взять с такой кокетки! С каждым мужчиной заигрывает, всем старается понравиться с первого взгляда…

- С кем же это, например, она заигрывала и когда? — полюбопытствовал Леча, незаметно сделав знак Седе. Та, поспешно прикрыв рот концом платка, старалась не выдать невольной улыбки.

- Со всеми подряд! — смело выпалила Марха, намеренно повысив голос, — даже с теми, кто едва умеет слово вымолвить по-человечески!

Олхудзур недоуменно приподнял бровь… Довольная его вниманием Марха, вытянув шейку, словно маленькая куропатка, возвещала дальше во всеуслышание:

- Когда идёт в село мимо Башни могильников — непременно улыбнётся стражникам, только и знает, что глазки им строить! Обоим! Ещё и рукой помашет им или платком, распускает хвост, будто… павлин! А те-то, несчастные, того и гляди, засмотревшись на неё, вот-вот оба с башни свалятся!

Словно по команде, засмеялись все сразу... Седа, не справившись с собой, прыснула в сложенные ладони и тут же притворно закашлялась; Леча расхохотался открыто. Даже княгиня Тийна, всегда строгая в обращении, не удержалась — на лице её заиграла озорная улыбка.

- И с нашим пховским гостем, например… - увлечённо и настойчиво гнула свою линию Марха, - прямо рядом с ним всё время вертится!

- А может быть, чего доброго, Мелх-Азни и конюху, старому Дую, строит глазки?! — с серьёзным видом продолжила потеху Седа, едва переведя дух.

- О, так это всем теперь беда пришла — и стражам Башни, да ещё и конюхам! — с шутливым пафосом подхватил Леча, а за ним и Тийна, разглядывающая Марху с нежной иронией:

- Подумать только! Вот уж воистину, никто не ожидал от неё такого…

Голоса семейства изнемогали в настоящем водопаде смеха... По всему залу разливалось эхо ликования, редкого для их рода, столь не склонного к непозволительной откровенности в эмоциях.

- Да уж, — смахивая неуместные слёзы, выступившие на глазах от неслыханного веселья, подытожил наконец Олхудзур, — столько не смеялся, пожалуй, я за жизнь ни разу; разве что наш Кривой Гила, когда по молодости ходил у меня в оруженосцах, мастер был насмешить! Но что говорить, — Марха нынче победила и его.

Марха притихла и потупилась, красная, как мак… Веселились-то вокруг все, кроме неё!

- Похоже, в жрецах у нас теперь большой недостаток, — проговорила она затем снова, вполголоса, машинально поигрывая кисточкой на поясе — словно бы сама с собой, однако так, чтобы все за столом её услышали.

- Это с чего же ты вдруг так решила? — прислушавшись, удивилась её мать, княгиня Тийна.

- Да так… сделала некоторые наблюдения, — небрежно обронила Марха, — скоро и первого встречного начнут посвящать в сан!

Тийна замерла, неприятно ужаленная непонятной выходкой дочери. Сложив на столе руки, она чуть подалась вперёд, беспокоясь, как бы вовремя отвести дело от надвигавшейся ссоры.

Олхудзур, утомлённый утренними заботами в Сахане и не терпящий недомолвок в доме, встревоженно нахмурился:

- Осторожнее, дочь, — его голос был твёрд. — Кого это ты имеешь в виду? Жрец наш — человек уважаемый, и я его слова всегда слушаю.

- Мы все прекрасного мнения о репутации Элгура, он давно известен всей Мелхисте, — холодным тоном вмешалась Седа, пристально глядя на Марху, — отец не доверил бы недостойному наставнику воспитание твоей сестры. Элгур, кстати, и тебя когда-то грамоте учил, — такова, выходит, теперь твоя благодарность?.. Может быть, мне рассказать жрецу, как ты о нём отзываешься за его спиной… а ещё о том, как ты в отсутствие старших обходишься с Мелх-Азни?!

Марха вспыхнула, хотела огрызнуться, резко вскинула голову, тёмные глаза её блеснули…

- Дочка, оставь, будет только хуже, — попыталась разрядить напряжение Тийна. Она нежно коснулась запястья правдоискательницы Седы, пытаясь смягчить её горячий нрав: — Старца огорчило бы такое известие, не стоит ему об этом говорить!

Но та уже не отступала:

- Отец, — решительно заговорила она, явно желая досадить младшей сестре, — вчера я вошла к Мархе и застала её на ссоре с Мелх-Азни. Марха проявила недостойное поведение, я слышала грубые слова, и считаю своим долгом заявить об этом!

Князь взглянул на сына:

- Так ли это, Леча?

- Всё верно, отец, — со вздохом подтвердил тот, спокойно и грустно. — Я тоже был при этом. Марха была зла и позволила себе много лишнего, и сестра наша Мелх-Азни претерпела немало обид.

- Ах, вот в чём, оказывается, всё дело!..

Князь медленно посмотрел на дочь:

- Не годится, Марха, так себя вести. Недопустимо тебе поднимать голос против сестёр! Мелх-Азни родная всем вам, пусть не по крови, но по дому…

Марха стояла мрачно, с выпрямленной спиной, поджав губы... Отец отчитывал её негромко, но сурово, с властной строгостью старейшины:

- Тебе, девушке, притом младшей в семье, кротость и почтительность пристали прежде всего, что бы ни случилось. Вот о чём нужно помнить, иначе род не устоит. И чтобы больше о подобном я не слышал!

Марха не ответила. У неё щемило под ложечкой, но оправдываться вслух или извиняться не позволила бы гордость…

Князь встал, коротко кивнул:

- Думаю, на этом всё. Кажется, я выразился ясно — и надеюсь, беседа об этом больше не понадобится, — буркнул он, раздражённо выдохнул и вышел из залы. Семейный разговор далее продолжился без него...

Уловив, что мать постарается загладить её выходку, Марха тут же оживилась и быстро перехватила инициативу:

- Вы, как всегда, неверно меня поняли! Я говорила вовсе не о нынешнем жреце, а о будущей жрице… о Мелх-Азни! — воскликнула она, с удовольствием отмечая, как внутренне напряглись её слушатели.

- Ты опять за своё?! – сведя соколиные брови в одну черту, привстал с места Леча.

Тийна устало провела рукой по виску:

- Довольно, дети!

- Нет, только представьте, — поспешно продолжала Марха, торжествуя, — когда не станет Элгура — чьёслово мы будем вынуждены ставить выше княжеского? Кому будем подчиняться? Но, увы, таков обычай…

В лице Седы промелькнула тень, синие глаза её сверкнули, как зимние ледники...

- Просто я — не знаю, как вы, — считаю странным и неприемлемым, — доверительно принялась объясняться Марха, с нарочитой скромностью потупив глаза, — позволять всяким не помнящим своей родни и родства, рождённым в соломе, приносить за нас жертву и делать поминки нашим предкам… Если чужая кровь вторгнется в род, как может она быть признана законной? – ввернула она с испытующей усмешкой.

У Лечи резко дёрнулось веко, тёмный румянец подступил к его скулам:

- Рождённые в соломе?! — перебил он. — Да знаешь ли ты вообще, в Чью сторону слова бросаешь, Чьё Имя сейчас унизила?

- Авлирг, не надо при ней, прошу тебя! – вскричала, хватая его за рукав, Седа.

К ней присоединилась и Тийна:

– Что ты делаешь, она же ещё не…

Княгиня не договорила и побледнела. Леча тоже внезапно умолк, махнул рукой и принялся мерить зал шагами, ходя из угла в угол.

Марха вертела головой во все стороны и расширившимися глазами наблюдала за семьёй. Что здесь со всеми, собственно, происходит? Её ошеломил выпад брата и странные, вырвавшиеся у него в порыве чувств слова… Почему вдруг такая буря из-за одной её случайной фразы?

- Я не могу понять, что вы такое сейчас говорите, - начала она.

- Если даже не понимаешь, о чём идёт речь, — бросил Леча, уже не контролируя себя, — не вмешивайся в дела взрослых, пока не доспеешь головушкой.

На сей раз мать… одобрительно кивнула! Это окончательно поразило Марху…

- Я ведь замечала не раз, что ты завидуешь Мелх-Азни, — без тени улыбки добавила княгиня Тийна, — скажи честно, неужели ты хотела бы занять её место?! Мелх-Азни ничем тебя не обидела и не заслужила злых слов.

Марха едва ли не корчилась в муках негодования. Это сказала её мать, Тийна, со своим характером — мягким, как подошвы чувяк, смазанные маслом, — и вдобавок хмурилась, глядя на неё!

- Осторожнее, Марха, — безмятежно проговорила Седа. — Может быть, ты сама хочешь попробовать стать жрицей? Может быть, нам всем стоит попросить Элгура, чтобы он вместо Мелх-Азни взял в ученицы тебя?!

Марха запнулась, при матери не решившись ответить сестре всё, что хотела бы, лишь губы её побелели и сжались… Леча же неожиданно улыбнулся, просветлев лицом:

- А что, впрямь забавная идея – Марху сделать жрицей!

- У Авлирга нашего сердце мягкое, как шерсть, — с тонкой, как серебряное лезвие, усмешкой, прозвенела Седа, — ему врагов всегда жаль…

Все в недоумении повернулись к Седе за объяснением.

- Жрицам замуж ведь нельзя, — уточнила Седа, — вот брат и радуется: не придётся мучить кровников и выбирать – кого бы из них наказать… Мархой.

Леча широко улыбнулся:

- Седа, как всегда, в цель попала. Не позавидуешь ведь участи бедного парня!

- Благодарю… Меня, значит, в жрицы готовите?.. Ну, а врагам тогда взамен вашу любимицу Мелх-Азни отдайте, - подлила себе же масла в огонь тайно уязвлённая Марха.

- Тогда, глядишь, уж одним врагом меньше будет, - от души расхохотался Леча. – Через Мелх-Азни и кровник кунаком бы сделался!

Тийна вздохнула с облегчением:

- Вот и шутки, наконец, и мир между вами, и славно; так бы всегда. Я уж переживала, что вы опять вот-вот все между собой переругаетесь! Дикачу девнал вон машар тоьлу. Вражда жизнь человека сокращает, а весёлый смех его дни продлевает. Не ссорьтесь, вы всегда должны держаться вместе, мы ведь одна семья!.. С добром оставайтесь, дети.

Марха предпочла промолчать, едва натянув кривую полуулыбку.

- С добром и тебе оставаться, нани! – пожелал Леча, Тийна простилась и вышла. После её ухода атмосфера сразу ощутимо помрачнела.

- Странные у вас какие-то нынче шутки, - кисло выдавила из себя Марха.

- Может быть, и не шутки, - с нажимом, обнадёжила её Седа.

Марха на миг словно задохнулась…

- Влияние жреца тебе как раз на пользу пошло бы, Марха… — задумчиво произнесла Седа и пригрозила: — Все мы знаем Элгура как строгого и справедливого учителя, совесть Мелхисты, и Мелх-Азни, воспитанная им — образец поведения. Но, если у тебя находятся возражения, мы с Лечей расскажем отцу обо всём!

Брат согласно кивнул… У Мархи помутилось в глазах. Неужели… Седа ему рассказала?! Как она могла?! Выражение лица Мархи красноречиво говорило о вселенской обиде! Интересно, сколько он уже успел узнать?..

- Тогда и у меня тоже найдутся кое-какие новости, – заявила Марха и поведала опешившим брату и сестре о недавнем происшествии с Тийной ночью в кладовой. – Ведь нет ничего плохого в том, что я просто хочу знать – какой же веры моя мать? Что на это теперь скажете?!

Леча выпрямился и внимательно оглядел Марху с высоты своего роста изучающим взглядом, будто впервые её увидел. Та выжидала, с дерзкой и лукавой улыбкой, склонив головку чуть набок. Седа, затенив взгляд опахалом густых ресниц, замерла, прикусив губу. Напряжённая тишина повисла под сводами замка...

- Мать той же веры, что и я! — отчеканил Леча. — И советую тебе впредь не забираться в те дебри, где ты не постигаешь смысла собственных дел.

Седа, слегка кивнув, пристально посмотрела в глаза брату, а Марха разом от изумления растеряла весь свой пыл, не зная теперь, где же истина, и что за тайны такие скрывают от неё все домашние. Тревога не отпускала её даже после словесной схватки.

Она молчала, не в силах вымолвить ни слова, исподлобья пронзительно глядя на узоры украшавших стену истингов... Кровь пульсировала в висках — с негодованием смешивалось отчаяние, самолюбие так и рвалось наружу… Мелх-Азни, слава богам, сейчас здесь нет, и она не видела как из-за неё все унижали сегодня гордую Марху; да и наверняка этой трусливой плаксе ни о чём не скажут, чтобы пощадить её, не наносить ей лишней раны; она до поры до времени ни о чём и не будет знать… но уж как-нибудь позже, оставшись наедине, Марха непременно шепнёт ей, при случае, насквозь обидное, упрекнёт в ябедничестве... Пусть знает хитрая приживалка, что не добиться ей от Мархи ни жалости, ни признания! Она всегда будет чужой, как соломенная кукла…

Потом, уже ночью, Марха долго лежала без сна, смотря в потолок — сцены прошедшего дня тугим клубком всё крутились в памяти. Ни радости, ни веселья в ней больше не оставалось. Обида клокотала в ней, глубоко под сердцем — подобно чёрным водам, закованным в прорубь до весны... Уколы её сменялись тоской, но в глубине души росло желание во всём разобраться самой. Теперь Марха была уверена — в стенах этого замка слишком много тайн, чтобы кто-то здесь мог быть по-настоящему одиноким.

* * *

В последнюю ночь их с Джамболатом встреч пришла Мархе фантазия угостить дружка домашними сладостями. И вот, поздно вечером, готовясь к свиданию, решила она наведаться в кладовую, где хранились немалые запасы. Кладовая, как и все женские помещения, располагалась на втором этаже башни...

Забравшись туда, Марха вначале испугалась, когда услышала шорох (неужели ей предстоит близкое знакомство с мышью или, чего доброго, даже с крысой или хорьком?!), а потом застыла, как громом поражённая. За пёстрой занавеской, отгораживающей дальний угол, мерцал огонёк, и оттуда доносился чей-то тихий голос:

- Отец Небесный, покрой меня Своим милосердием, прости мне моё малодушие, ведь ни мужу, ни детям не решаюсь я открыть истину…

Марха отступила назад и пошатнулась – ореховая скорлупка хрустнула под её каблучком. Марха слабо вскрикнула… Заметались в углу неровно колеблющиеся тени. Погасла искорка. Заколыхавшись, занавеска внезапно отдёрнулась, и перед Мархой предстала, с потушенной восковой свечой в руке, её мать – бледная, как призрак и трепещущая, как захваченная пленница. Кто из двоих был сильнее потрясён этой встречей?..

Марха захныкала, искусно разыграв расстроенного ребёнка, которому внезапно так захотелось сладенького, что никакой сон не идёт, — и Тийна сама доверху наполнила карман дочери сладостями (были там и засахаренные фрукты, и миндаль, и фисташки, и любимое в детстве лакомство Мархи, — хьаьмц),и проводила Марху в её спальню, и уложила её, расплетя ей на ночь косы…

Простоволосая Марха ныла и чуть ли не скрипела зубами, - битых три часа ведь украшалась, умащала волосы ароматами, а теперь весь труд даром пропал — начинай сначала… Время течёт быстро, неумолимо приближаясь к полуночи, и конь вот-вот подаст голос, и милый свистнет за стеной, а мама даже и не думает уходить — всё сидит рядом на краешке кошмы, по головке девочку свою маленькую гладит… О, мама, до чего наивна ты!..

Тийна, разбудив служанку, попросила её принести для княжны отварной черемши в молоке, считавшуюся в народе средством от бессонницы... Марха, вытерпев и это, притворилась, будто дремлет, — чтобы поскорее ушла мать, чтобы успеть снова одеться, причесаться, подготовиться к свиданию, — и, подсматривая за матерью сквозь густые ресницы, сделала ещё одно открытие, подметив у той новую причуду: удаляясь, Тийна украдкой чуть коснулась лба её, груди, обоих плеч… Что за странный знак начертала на дочери её рука? Знак напоминал солярный символ, который так часто изображали в их земле на стенах домов, башен и могильников ради покровительства и защиты от бога Солнца…

Нет, позвольте, — это среди ночи-то, когда, как всем известно, солнце уходит светить в подземный мир?! К кому же из богов могла обращаться Тийна, называя его «отцом небесным»? Что бы всё это значило?

Одна-единственная мысль неотступно преследовала Марху и не давала ей покоя: что же такое может скрывать ночью в кладовой смиренница Тийна, какую страшную истину не смеет она поведать ни Олхудзуру, ни детям, что за сокровища такие она там прячет?! Золотые и серебряные монеты?.. Шкатулку с украшениями?.. Редкие ткани, купленные у торговцев тайно, без ведома мужа?.. — Но ведь иметь эти богатства и пользоваться ими правитель Цайн-Пхьеды никогда своей супруге не запрещал! Если только… уж не дарит ей всё это кто-нибудь другой?!

Марха тщетно перебирала различные догадки... Бухахь г1ура йоцуш, 1ам т1ехь ша бийр бац! Мать далеко не молода, ей уже за тридцать; фигура её постепенно округляется, так бывает со всеми, кто наедается по ночам сладостей в кладовке; настоящей красоты, — что бывает лишь в ранней юности, как у неё, Мархи! — никогда больше не вернуть… Теперь вот ворожит с горя под покровом ночи, чтобы сердце мужа не украла другая. Точно!!! – осенило Марху. И как это сразу она не догадалась! — Поздно, наверняка уже поздно: отец то и дело по делам куда-то уезжает из замка, — ясное дело, присматривает такой жене замену; и, хоть отчасти жаль маму, но поделом ей — кем надо быть, чтобы при всех условиях не пользоваться случаем?! Чудом вырвалась в княжеский замок из села Моцара с берегов озера Галайн-Ам, но и в теперешнем звании подать себя не умеет… Что вообще отец нашёл в ней…

Чем привороты тайные шептать да вшивать амулеты в ворот мужниных рубашек, лучше бы талию берегла, брала пример с дочери! — вот уж Марха никогда, ни за что не станет такой! Она весь миндаль, и мушмулу, и фисташки лишь для обожаемого Джамболата будет припасать и хранить… (между прочим, Марха с детства терпеть не могла с кем-нибудь делиться, и для неё, любительницы сладкого, подобное решение являлось величайшей жертвой!)

«Нана не так проста, как кажется, — размышляла Марха, — за нею придётся теперь последить. Настанет день, когда при случае я выведу её на чистую воду… если понадобится — то и при всех! А пока её пхабуург мне пригодится: если вовремя подавать нужные намёки и держать мать в постоянном опасении, что я могла бы выдать её секреты отцу, так умеючи можно достичь многого. Вот сегодня, например, сколько всего мне сегодня без единого замечания перепало, - а ведь это только начало!..» — девушка, довольно улыбаясь, ощупала туго набитый сладостями карман под мышкой.

Тут она и в самом деле едва не уснула, запутавшись в долгих рассуждениях, но чуткое ухо сквозь полузабытьё уловило ржание коня, и Марху как вихрем сдуло с постели... Она вскочила, закутываясь до глаз в гульмальда, сбросила свои к1ажа и, держа обувь в руках, босиком заторопилась к лестнице… Утомившаяся за день служанка, на её счастье, снова уже прикорнула в уголке, побеждённая самым мирным сном.

* * *

Всё, что ведёт в ночь и тайну, обладает особенным притяжением среди гор Кавказа…. Вот почему Тийна никогда не прятала от самой себя этой силы, не убегала — просто жила с нею, как с лунным светом в сердце, и несла её сквозь крутые горные зимы, сквозь женские дневные хлопоты и сквозь всю свою судьбу, когда руки Олхудзура внезапно оторвали её от лесистого берега, где впервые услышала она вечное имя Христа.

Она родилась в ауле Моцара, где зелёная окантовка леса сужалась у вод озера Галайн-Ам. Озеро стояло посреди земли, как прозрачная купель, в которой ночевал месяц, и к храму, что построили на берегу фиренгские монахи, можно было идти по тропинке, средь сочных стогов сена и девичьих песен… Бабка Тийны, дряхлая, ласковая, сама с детства водила её на тайные моления среди весёлых подруг и строгих соседок: