Прогулки по времени

Когда же он вновь заметил меня, лицо его осветилось таким живым, таким искренним светом, что я поспешно отвела взор, боясь выдать своё смущение. Он будто знал, что я вернусь, и ждал меня — мне показалось так сразу, по мелькнувшей лёгкой улыбке, по тому, как он чуть склонил голову, словно приглашая подойти ближе... Я подошла робко, опустив ресницы.

- Ты вернулась, Мелх-Азни, — сказал он. — Благополучно ли добрались вы с Элгуром? — спросил он затем почтительно, как будто ничего особенного не произошло между нами только что.

Я приблизилась к нему и, медленно подняв глаза, пробормотала чуть слышно, сама не узнавая своего голоса:

- Тариэл... Ты владеешь мечом, как никто другой. Пожалуйста, научи меня владеть кинжалом, чтобы я могла защитить себя от хищников и лихих людей, когда пойду в лес собирать травы. Брат подарил его мне… он говорил, что я должна уметь защищаться. Но я не умею обращаться с ним…

Он кивнул — чуть насмешливо, но в глазах его было что-то ласковое.

- А ты не боишься? — спросил он, принимая от меня кинжал.

- Боюсь, — прошептала я, — но, если ты будешь рядом, мне не будет страшно.

- Значит, ты хочешь попробовать? — спросил он. Голос его был мягок, как шерсть ягнёнка, но в нём было что-то такое, от чего у меня вдруг потемнело в глазах.

Он улыбнулся задумчиво и шагнул вперёд, внимательно глядя мне в глаза, словно разгадывая моё сердце. От его улыбки внутри меня всё растаяло, и я почувствовала себя слабой и счастливой одновременно. Я опустила глаза, чувствуя, как румянец предательски заливает щёки…

- Конечно, Мелх-Азни, — ответил он тепло, — подойди ближе, я покажу тебе.

Он приблизился ко мне почти вплотную, встал за спиной, осторожно взял мою ладонь и вложил в неё кинжал обратно… Он учил меня фехтовать — терпеливо, сдержанно, чуть поддразнивая, но очень бережно, будто боялся сломать меня, как тонкую ветку. Я путалась, смущалась, краснела, а он подсмеивался, —но не зло, а ласково, как смеются над испуганным птенцом…

- Видишь, Мелх-Азни? — голос его был тихим, он звучал, как мелодия, которой невозможно было сопротивляться. — Прямо и резко, но без ненависти, ведь ханджари должен стать тебе продолжением руки, а рука — продолжение сердца... Не думай, а чувствуй. Пусть он сам найдёт свою цель.

Он показал мне, как сделать первый выпад, — я повторила, робко улыбаясь ему в ответ. Он кивнул — одобрительно, чуть лукаво, словно понял мой замысел и решил подыграть, хотя и не подал виду.

- Ты держишь кинжал, будто птицу, — сказал Тариэл, улыбаясь. — Боишься, что он улетит?

- Я… боюсь, что пораню кого-нибудь, — тихо ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза.

- Ты можешь ранить только того, кто сам этого захочет, — сказал он, мягко сжимая мои пальцы на рукояти.

- Разве ты… захотел бы?

Он остановился, посмотрел на меня пристально, без улыбки:

- А я уже ранен, Мелх-Азни.

И я почувствовала, как сердце моё растворяется в сладкой неге, как душа моя летит куда-то далеко и высоко — туда, где возможны чудеса…

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и он улыбнулся снова, уже веселее. Он накрыл мои руки своими ладонями, поправил мои пальцы на рукояти, показывая, как лучше держать оружие, как наносить быстрый и меткий удар... Рукоять была тёплой, тяжёлой, и в те моменты, когда его пальцы касались моих, по телу моему пробегал ток — сладкий, сильный, мучительный... Мимолётное касание его пальцев было каждый раз подобно огню и прохладному ветру одновременно. Они были тёплыми и крепкими, прикосновение обжигало, я ощущала, как по жилам моим льётся этот запретный, сладостный трепет, и едва могла дышать от волнения и счастья...

Дыхание его касалось моего затылка и щеки, как ветер с цветущих лугов, и я ощущала, как сердце моё пойманной птицей бьётся в горле, и вся дрожала — от смущения, от этого странного, неведомого томления, разливающегося внутри... Я следила за каждым его жестом, тая и робея под его взглядом, радуясь возможности побыть рядом с ним, видеть, как в свете заходящего солнца отливают синевой чёрные его кудри… Я слушала голос Тариэла, но почти не слышала слов — лишь музыку, звучавшую в каждом движении его губ...

- Теперь ты хорошо держишься, — сказал он наконец, — у тебя рука стала твёрже.

- Это потому, что ты держишь меня, — вырвалось у меня, и я тут же покраснела до ушей.

Он тихо рассмеялся, а потом вдруг стал серьёзен:

- Мелх-Азни, ты знаешь, у нас в Пхови говорят: если дева краснеет при мужчине — значит, сердце её уже не свободно.

Я опустила голову, не смея взглянуть на него, и прошептала:

- Это очень плохо, да, — если сердце не свободно?

- Это очень хорошо, — ответил он, — если сердце твоё выбрало достойного.

Я не знала, что сказать. Мы долго молчали…

Глаза его смотрели в мои пристально, светло, словно в них отражался весь мир — горы, небо, звёзды и моё трепещущее сердце... Я в душе молилась, чтобы больше никто не пришёл в тот миг туда, чтобы никто не увидел нас вместе, потому, что этот миг был слишком хрупок, слишком драгоценен, чтобы делить его с кем-нибудь ещё. Я боялась, что кто-то нарушит это волшебство, разобьёт его, как разбивают хрустальный кувшин… Но тут он выпустил мою руку и отступил, словно вдруг тоже осознав некую запретную грань между нами.

Закончив урок, Тариэл увидел своё пандури, прислонённое к старому спиленному чурбаку на траве под деревом, и наклонился, чтобы взять его в руки… Затем я куда-то медленно шла рядом с ним меж яблонь и вишен — шла, почти не касаясь земли, и чувствовала, что этот миг — единственный и неповторимый, подобно первому глотку родниковой воды после долгой жажды. Мы незаметно углублялись в сад, туда, где старые деревья переплетались ветвями, скрывая нас от посторонних глаз, и не было больше страха — лишь радость от того, что он идёт со мною, и воздух вокруг нас был полон вечернего аромата цветов и трав… и тогда, набравшись смелости, я попросила, стараясь не выдавать волнения:

- Расскажи ещё, Тариэл, - о ерда Йоьртие… и о той княжне… Собур, что он освободил из пасти сармака. Ты вчера не закончил историю… Что стало с ними потом?

Он улыбнулся, подняв на меня глаза, полные мягкого света:

- История Сабры не имеет конца, Мелх-Азни, — тихо сказал он. — Она длится вечно — как любовь, как ожидание, как надежда.

Сев на выветренный камень под раскидистыми ветвями орехового дерева, он провёл пальцами по струнам…

Он запел, - проникновенный голос его пробивался сквозь тишину вечера, он был прозрачен, как весеннее небо над горами, чище журчания родника и горного снега, и звучал нежно и мужественно, словно шёл из глубины скал, над седыми вершинами которых пролетает гордый орёл, где ветер свободен, словно Божье дыхание...

Он пел мне старинную песню о далёких садах, о стране, где белая башня возносится к небу, где вечный, кристально чистый источник дарует бессмертие. Он бьёт из-под корней сияющего золотого дерева, что укроет от любой беды. Там, под защитой чудного къоьнаха, дева, которую он спас от страшной пасти чудовища, отдыхает в тени кипариса…

Песня та звучала так, будто он сам когда-то побывал в том уголке, куда ступают лишь избранные. И в звуках той песни я слышала и шёпот листвы, и дыхание земли, и биение моего собственного сердца… Песня была на пховском языке, и, хотя я понимала не все слова, сердце моё отзывалось на каждое из них:

Мост в страну душ ведёт волосяной,

Пройти по нему трудно бедняку.

А у подножья - судей мудрых строй,

Что судят все дела земли живой. -

В свой час и ты пойдёшь по волоску…

У башни белой - кипарис златой,

Его, как небо, крона высока,

И бьёт там ключ душистый и святой,

Что полнит сердце радостью живой

И жажду утоляет на века.

Путь истинный в страну мечты зовёт

К свободе духа у благих вершин,

И тот, кто вспять с тропы той не свернёт -

И в этом мире счастье обретёт,

И в рай войдёт, как в дом вступает сын.

Двор замка тонул в прозрачных сумерках и весь был пропитан вечерними ароматами цветущей черешни, яблони, лещины, дикой сливы... Я слушала, - и сердце моё трепетало от счастья и тревоги, словно песня та была обо мне и о нём, о том, что невозможно и неизбежно. Я чувствовала, что сама становлюсь частью этой песни — частью башни, частью родника, частью золотого дерева, растущего в самом сердце моего мира... И казалось мне, что в этот миг мы и вправду стояли на пороге рая, что песня его открывала передо мной врата в иной мир, полный покоя и тихого счастья.

Я чувствовала, что уже не принадлежу себе, нет больше прежней Мелх-Азни, есть вместо неё новая, рождающаяся в этот миг, тайно отдающая своё сердце чужеземному певцу… И, хотя наставник строго предостерегал меня от чуждых полей силы и опасности христианских чар, — разве могла я противиться тому, что уже произошло, разве могла я вернуть назад птицу, что уже взмахнула крыльями и устремилась в небо?!

- Тариэл, а правда ли то, что Авлирг вчера сказал…

Рука его замерла на пандури, он поднял на меня вопросительный взгляд.

- …что у вас в Пхейн-Муохк девушка сама выбирает себе возлюбленного?

- Правда, — ответил он, перебирая струны. — Но иногда сердце выбирает раньше, чем разум.

- А если сердце ошибётся?

- Сердце не ошибается, — сказал он, — оно просто учится любить.

Я слушала его голос, и мне казалось, что в груди моей распускается цветок — нежный, хрупкий, трепетный, как сама душа...

Вечер сгущался, и тени в саду становились гуще, но я не думала о времени. Я знала, что уже никогда не смогу вернуться в прежний мир, где ещё не было Тариэла, его песен, его взгляда, подарившего мне и радость, и боль, - и непостижимое, манящее чувство неизведанного… Теперь я знала, что путь мой отныне стал иным, и где-то вдали и гнев богов, и укоризны людей, — лишь бы в эти минуты слышать этот голос и видеть отражение моего лица в его глазах, полных нежности и тайны, которые он принёс с собой с далёких гор Пхейн-Муохк...

- Благодарю, Тариэл, — чувствуя, как алеют щёки, произнесла я едва слышно, когда он замолчал, — значит, есть такой родник, чистый, как божественные слёзы?

- Есть, конечно, — ответил он, опустив голову, — и, может быть, я однажды поведу тебя туда... Ты увидишь башню, родник и золотой кипарис.

- Это там… в ваших горах, у Шедалы?

Он посмотрел мне в глаза, улыбаясь, но не ответил…

Солнце уже клонилось к закату, зажигая башни замка багряным пламенем и оставляя на тяжёлых стенах Эрдзие-Бе пурпурные следы, похожие на капли вина... или крови. Я медленно шла к замку, чувствуя за спиной его пристальный взгляд… С каждым шагом меня охватывала тревога, смешанная с необъяснимой радостью. Я знала, что впереди ждут испытания и борьба с собой, и в глубине души уже понимала: сердце моё больше не принадлежит мне одной.

* * *

Я сидела на резном деревянном сундучке в своей комнате, скрестив ноги. Вечерний свет проникал сквозь узкие окна, создавая причудливые узоры на истингах, расстеленных на полу... Передо мной на расшитом шёлковом платке лежали оба моих сокровища - серебряная птица и прозрачный горный хрусталик, переливающийся тёплыми золотистыми блёстками. Я с нежностью рассматривала их… и осторожно гладила.

Тут в комнату неслышно, на цыпочках, вошла моя долгожданная названая сестра, с любопытством заглядывая мне через плечо... Глаза девочки округлились, полные восхищения, когда она увидела хрусталик. Он был необычайно красив и переливался всеми оттенками золота, словно в глубинах его запечатлелся закат.

- Взгляни, Чегарди, — вполголоса сказала я ей, будто боялась разрушить волшебство момента. — Это мне подарил Тариэл… наш пховский гость...

- Кто?! Сам Жаворонок?!

- Да… — я невольно сильно покраснела. Сердце моё замирало при одной лишь мысли о нём, а я пыталась не выдавать свои чувства; но тут случилось непредвиденное. – О, посмотри, Чегарди! — изумлённо прошептала я, поднося к ней хрусталик на ладони. — Он сам светится, как светлячки в летнюю ночь!

И в самом деле, хрусталик, казалось, оживал в моих руках! Изнутри него струились золотистые искорки, словно свет далёких звёзд, заключённый в прозрачную темницу.

Чегарди, затаив дыхание, потянулась ближе, чтобы получше рассмотреть диковинный камень…

Вдруг, — стоило мне слегка задуматься и невольно разжать пальцы, - хрусталик выскользнул из моей руки. Но, вместо того чтобы покатиться и упасть на пол, — к изумлению нас обеих, он, как зачарованный, взмыл в воздух и начал плавно кружить!

Мы с Чегарди ахнули, наблюдая, как камень, будто обладая собственной волей, медленно поднимался всё выше, озаряя комнату всё усиливающимся золотистым мягким светом… Золотые искорки, словно капли солнца, вспыхнули и заиграли в глубинах кристалла, освещая комнату мерцающим свечением. Хрусталик танцевал под сводами, описывая замысловатые узоры в воздухе, которые могли понять лишь сердца, открытые магии и чуду. Он оставлял за собой золотистый шлейф.

Чегарди затаила дыхание, её маленькие руки нервно сжали край платья... Взгляд её не отрывался от хрусталика, который, казалось, жил своей собственной жизнью.

- О, смотри! — воскликнула поражённая Чегарди, прикрывая рот ладонью. — Он ещё и сам летает! Это волшебство! — провозгласила она, прижимая ладони к груди. — Настоящее волшебство, Мелх-Азни!

Чегарди вскрикнула от восхищения и страха, но в тот же момент лицо её озарила радостная улыбка. Она потянулась ко мне, обняв меня за плечи, словно ища защиты и делясь своим восторгом.

- Не бойся, Чегарди, — мягко сказала я, успокаивая девочку, наблюдавшую за волшебным представлением. — Это благословение гор. В нашем мире столько тайн, и нам дано лишь прикоснуться к ним…

Я смотрела, как камешек танцует в воздухе, не веря своим глазам. Он поднимался к самому потолку, оставляя за собой светящийся след, похожий на хвост кометы… Не отрывая взгляда от парящего хрусталика, я чувствовала, как в моём сердце зарождается смесь благоговейного восторга и лёгкого страха. Это было странное, непонятное влечение — к тайне, к магии, к самому Тариэлу, который, казалось, оставил мне частицу своей души в этом камне...

- Как это возможно? — выдохнула Чегарди, не отрывая глаз от таинственного зрелища.

- Не знаю, — ответила я, чувствуя, как внутри меня борются восхищение и трепет. — Но чувствую, что это - знак... Возможно, наставник смог бы объяснить это чудо! Да, это волшебство, — с благоговением тихо произнесла я. — Наставник говорил, что в мире есть силы, природу которых мы не можем постичь... Но они всегда рядом, скрытые от глаз.

Чегарди, всё ещё заворожённая зрелищем, кивнула. Воображение уже рисовало ей образы древних духов, обитающих в горах, и таинственных существ, что могут прятаться в густых лесах...

Я смотрела на хрусталик, ощущая, как в моём сердце разливается тепло... Я вспомнила, как Тариэл с улыбкой вручал мне его и как в его глазах мелькнула некая загадка, - словно он заранее знал, какое чудо в нём скрыто. В моём сердце смешивались удивление и радость, и я вдруг поняла, что этот камешек - не просто подарок, а символ чего-то большего, что связывало нас с Тариэлом невидимой нитью…

- Может быть, — тихо проговорила я, не отрывая взгляда от парящего хрусталика, — может быть, это призыв к чему-то большему, чем мы можем себе представить...

Одна из искорок, сорвавшись с поверхности кристалла, мягко опустилась на ладонь Чегарди, и девочка засмеялась от радости, чувствуя, как волшебство согревает её кожу.

- А если… он так совсем уйдёт и не вернётся? – вдруг опасливо произнесла я, глядя на хрусталик, который, словно услышав, начал медленно опускаться обратно ко мне в руки.

- Вернётся, — уверенно ответила Чегарди, ловко поймав камешек. — Он всегда будет возвращаться к тебе. Это ведь подарок от Жаворонка! Его сердце такое же чистое и светлое, как этот хрусталик.

Вскоре хрусталик тихо, словно невесомый, опустился обратно на платок, тихонько звякнув от соприкосновения с крылом серебряной птицы…

Прямо на истинге, расстеленном на полу, вплотную прижавшись ко моим коленям и почти не дыша от волнения, сидела серьёзная и непривычно безмолвная Чегарди. Её большие, как у оленёнка, глаза всё шире раскрывались, лучась неподдельным восторгом…

Мы с нею ещё долго сидели, обнявшись, в ночной тишине, поражённые, заворожённые игрой света и теней, что исходили от постепенно гаснувшего хрусталика и танцевали на стенах... Вечер за окном становился всё темнее, но в комнате, где мы делились друг с другом своими секретами, свет хрусталика продолжал мерцать, согревая наши души. Время словно замерло, и даже толстые стены башни, казалось, внимали чудесным явлениям. Вдали же, за стенами замка, слышался тихий шёпот ветра, уносящий в мир сказания о древнем знании...

В те минуты и в моём сердце зарождалось нечто новое, будто на небосводе моей судьбы неожиданно вспыхнула звезда. Тайна, заключённая в этом хрусталике, обещала нам невероятное - встречу с неведомым, что ждёт нас за пределами привычного мира! Этот хрусталик, парящий под потолком, был не просто подарком; он был символом того, что скрывается за гранью обыденного, того, что связывает людей, горы и звёзды в единое волшебное полотно судьбы.

Солнце окончательно скрылось за горами; вокруг замка загорались первые звёзды… Подойдя к окну, я заметила, что на одной из соседних башен замка кто-то уже зажёг факелы; пламя их дрожало в вышине, словно огненные крылья сокола, готовящегося взлететь. Взгляд мой невольно метнулся к верхней площадке. Там я увидела высокий силуэт… сердце моё снова подпрыгнуло, отбив странную, сладкую дробь.

То был Тариэл, он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, и глаза его, как показалось мне, смотрели вдаль, будто ждали чего-то или кого-то, - ах, нет… Смотрел он в нашу сторону!!! Или мне показалось?..

Сердце моё болезненно сжалось, я отвела взгляд и поспешно удалилась от окна, скрывшись в своей комнате… Этим вечером в замок вместо всегдашней меня словно вошла другая я – тревожная, чужая сама себе, полная неясных томлений и какого-то затаённого страдания…

Рядом со мною подпрыгивала на месте от нетерпения и радости и щебетала, словно птенчик, моя названая сестра Чегарди:

- О, Мелх-Азни! Сегодня столько радостей! Вот ты наконец вернулась… я так соскучилась по тебе за целый день, - наверно, раз двадцать сбегала к воротам, вдруг ты уже приехала! Ты ведь расскажешь мне, как старый учитель чинил голову дяде Гезгу в Сахане?! – ты ведь тоже там была?! Расскажи, ведь уже всё село целый день об этом говорит, одна я меньше всех знаю!!! А ты, что ты сама там делала?.. Ах, если бы вы с хьевди Лечей взяли туда и меня с собой!.. иначе как же и мне научиться, если я не буду сама всё это видеть?.. может быть, хоть следующий раз скоро будет?! – после своего немыслимого пожелания Чегарди искоса метнула на меня робкий, молящий взгляд и осеклась, - но… тут тоже было интересно. Знаешь… Жаворонок обещал научить меня песне о горном ветре! Вот. И его белый Чкара, которого ты нашла, уже опять стоит в конюшне… рядом с новым лошачком! Они дружат! Я уже обнимала их обоих и гладила… Вот бы их и с нашим Циском познакомить! Но… ещё… я должна тебе кое-что рассказать…

Чегарди несколько раз с трудом сглотнула, словно готовясь сознаться в страшном преступлении... Но я уже была не в силах вместить новые впечатления - и, рассудив, что такой долгий, за целый день, рассказ обо всех возможных ребяческих шалостях непоседы можно и нужно отложить до завтрашнего утра, я улыбнулась девочке, стараясь казаться спокойной, и погладила её по тёмным кудрям:

- Хорошо, сестрица, вот завтра мне всё и расскажешь. День сегодня был для всех долгим и трудным. Ты лучше ступай, раздень перед сном княжну Марху, и сама ложись. Уже ведь поздно, а слугам в замке приходится рано вставать… Иначе проспишь, а Марха опять будет тебя ругать!

Чегарди, отвернувшись в сторону, слегка закатила глаза и состроила гримаску, без лишних слов красноречиво выражавшую её мнение о моей сестре. По правде сказать, и я это мнение разделяла…

- Приходи же, как только улучишь минутку. Кстати, спасибо тебе, дорогая, за то, что ты моё праздничное облачение постирала! Сама ведь догадалась?! Какая же ты всё-таки умница…

Девочка нерешительно потопталась на месте и вышла не сразу, несколько раз перед этим неуверенно и беспокойно оглянувшись на меня.... А я осталась одна, чувствуя, как в душе моей смешалось всё — тревога и радость, страх и надежда, и невидимый разговор звёзд... И вновь перед глазами возникли глубокие и ясные, как горное озеро, глаза Тариэла, от взора которых меня не укроют теперь даже стены…»

Сладкий мёд и жало правосудия

«Стены, холодные, шероховатые, давно уже неопределённого цвета, были основательно ободраны и облуплены. В сарае было темно и мрачно — так же, как и на душе у молодого человека, сидевшего в углу на охапке соломы... Связанный по рукам и ногам верёвками, одинокий, отрезанный от всего мира, он прислушивался к голосам, крикам и смеху, доносившимся снаружи, из-за двери. Смотря на узкие полоски света, проникавшие сквозь щели в стенах, арестант всё больше злился. В селе Цайн-Пхьеда, в самом дворе княжеского замка кипели предпраздничные хлопоты, а в его душе бушевала целая буря… От узника, как известно, веселье и радость удаляются.

«Каким же идиотом я был! — думал он, кусая губы. — Почему я не мог быть осторожнее?! Теперь мне грозит суровое наказание, все планы на будущее рухнули.»

Не так давно был он свободен и полон надежд, целую неделю – шутка ли сказать! - тайно встречался с дочерью самого князя. Он смело вживался в роль кабардинского джигита, мечтал вслух о боевых подвигах в далёком Иерусалиме… Но вот горькая насмешка судьбы — ночное похищение коня, принадлежавшего гостю князя, завершилось полным крахом и привело его к позорному возмездию. Пойманный с поличным возле пасеки старого Дзугу, Пхагал оказался в руках справедливости. Он был уличён в преступлении, которое определяло его участь. Теперь несостоявшийся герой Палестины страдал от голода, жажды, пчелиных укусов и тугих верёвок, стянувших руки и ноги, а больше всего от несправедливости, и тосковал по свободе, даже не представляя, что же ещё ему предстоит... — Во всяком случае, ничего хорошего больше ему не светило.

* * *

- Дядя Дзугу, а что будет, если пчёлы мёда не дадут? — спросил Сагал, с любопытством глядя на старика.

- Тогда будем питаться воздухом и молитвами, Сагал, — ответил Дзугу с усмешкой, но тут же насупился, вспомнив о своих тайных угрызениях совести…

Серебристо-розовый рассвет над Мелхистой был похож на мягкое прикосновение божества. Он едва-едва разливался над эфирно-голубыми горными хребтами, окрашивая их в пастельные тона. Нежные лучи солнца осторожно пробуждали голубеющие горы, словно боясь нарушить их вековой покой. Туман, скрывавший дальние вершины, ещё не успел рассеяться и молочным потоком стелился по долине, а босоногий паренёк по имени Сагал уже вышел за околицу села Комалхи и приближался к пасеке дядюшки Дзугу. Пчёлы в этот час только начинали просыпаться, а старый пасечник, как обычно, вовсю суетился во дворе. Сегодня ему предстояло доставить мёд в сотах ко княжескому столу. Сотовый мёд считался редким и изысканным лакомством. Этот деликатес был заказан лично князем Олхудзуром — для гостя, и Дзугу не мог позволить себе ошибиться.

Пасека, стоявшая у леса, на отшибе, утопала в утренней росе. В воздухе веял медовый аромат, смешиваясь с запахом дыма, смоченного воска и трав... Дзугу готовил всё необходимое для предстоящего сбора мёда и размышлял о днях, когда ещё безмятежно трудился над своими ульями, не разрываясь между ремеслом и верой. Каждый глоток воздуха приносил ему, вместе с умиротворением, горькие мысли о собственных несовершенствах и грехах... В глазах пасечника светилась доброта, но тень печали залегла в опущенных уголках губ. Дело было в том, что Дзугу, старейшина рода Гезга, катал из воска свечи на заказ — как для христианских служб, так и для языческих обрядов, и испытывал при этом муки совести, не решаясь ещё открыто исповедовать свою веру. Это вечное раздвоение между внутренними убеждениями и вынужденным сотрудничеством с языческим жрецом не давало ему покоя...

- Доброе утро, дядя Дзугу, — радостно поздоровался Сагал, перескакивая через низкую изгородь.

Старый пасечник поставил возле ульев тесаш с подсоленной водой, поднял голову и улыбнулся мальчику:

- Утро доброе, Сагал, — отозвался он. — Ты, как всегда, вовремя пришёл.