Трудно выдумывать правду (маленькие сказки для больших детей)

В общем, когда приехал наряд полиции, оба наркомана в

ужасе просили убрать «это чудовище».

Я видел, что Ночка потом долго по-своему переживала этот

случай. Виновато поглядывала на меня, словно в чём-то подвела.

А потом мы всё забыли и жили до глубокой старости, пока

человек в белом халате не сорвал с рук резиновые перчатки:

– Безнадёжно. Рак. Что вы хотите – они не живут пятнадцать лет.

– У собак тоже рак?

– У них вообще многое – как у людей. Только три качества у

собак есть всегда, а у людей редко.

– Какие?

– Верность. И умение любить бескорыстно. А еще – всегда

прощать…

И я снова спасал. Её легко было спасать…

От боли Ночка не понимала, что происходит. Только чувство

вала, что от человека в белом халате пахнет

какой-то безнадёжной и тщетной тоской.

Печальный взгляд её тёплых карих глаз словно озвучивал все

невысказанные раньше слова:

– Папа, ты защитишь меня? Ты ведь всегда спасал меня… Почему

ты держишь меня на руках, будто я маленькая, будто я снова

щенок?

– Потерпи, моя хорошая… Моя Жопочка… Скоро тебе не будет

больно.

Укол. Потом ещё один укол. И мир стал уходить куда-то в сто

рону.

Ночка бежала на ставших внезапно лёгкими и молодыми лапах

пах по снежному полю и точно знала, что под снегом

нет предательски открытых люков. Рядом бежали её дети

– все трое. Светила луна, и где-то вдалеке показался

несущийся силуэт сеттера.

А на пригорке сидел на задних лапах старый ротвейлер и смотрел

на неё так ласково, так знакомо. И запах от него шёл до боли

знакомый…

– Папа? Ты – собака?

– Конечно. Я всегда мечтал быть собакой. Мы ведь – одна семья…

Откуда-то сверху на Ночку вместо снега падали горячие

солёные капли.

– Почему ты плачешь, Папа?

– Тебе показалось, Ночка. Собаки не плачут. Собаки воют.

От горя.

Муха осенняя.

Говорят, осенью мухи становятся почему-то

особенно назойливыми

и очень больно кусаются.

Не знаю, как все мухи, но про одну такую муху я могу, наверное,

что-то рассказать…

«В моей короткой жизни так и не случилось ничего интересного,

примечательного», – думала большая черная Муха, пролетая

в один из последних тёплых дней года по залитым солнцем

улицам. – Ну, бегала, суетилась как все, оставила обыкновенное

потомство… Но, должно же быть что-то ещё!

Что-то необыкновенное

и захватывающее в этой жизни! Иначе, зачем все это..?

Ещё не старые сетчатые глаза Мухи смотрели сразу во все

стороны.

Она ещё строила какие-то надежды.

О чем же ещё может думать на закате жизни любое существо,

имеющее голову и глаза, когда знает, что не так уж много

осталось…

Особенно моментов, от которых хочется летать.

Но в этот день почему-то особенно хорошо леталось, правда,

вокруг не было ничего необычного, было всё то, что уже видели

раньше глаза Мухи.

А всё, ранее виденное, почему-то сегодня по-особенному

раздражало её.

В воздухе вилось много мух и других насекомых, на которых

как-то вяло охотились мелкие птицы, разморенные дневным

солнцем, а внизу по городу ходили люди и думали о жизни, ко

торой у них нет.

Но Муха в своей повседневной жизни всегда предпочитала

неясность отношений…

И вдруг что-то привлекло её расстроенное внимание.

Оказалось, что Муха пролетала в этот момент над городским

зоопарком, в одном из вольеров которого грелся на осеннем

солнце большой африканский Слон.

В зоопарке он был единственным.

В городе он был единственным.

Значит, был очень одиноким.

– Такого просто не может быть! – подумала Муха – Это что

такое большое?.. И оно живое, тёплое! И всё в одном! У-у-у!

А как пахнет!

– Вот оно, этого я ждала всю жизнь! – трепеща и возбуждаясь,

Муха спикировала вниз, к Слону, надеясь порадовать свои

осенниее глаза ещё больше.

Большие ресницы Слона терпеливо отгоняли мелких насекомых,

которые назойливо лезли ему прямо в жидкие зрачки.

Но Муха не считала себя мелким насекомым и поэтому подлетела

совсем близко, к огромным глазам, в которых можно было

утонуть, если захочешь утопиться.

А Слона, застывшего почти неподвижно, действительно

угнетало одиночество

в этом мире мелких и незначительных существ.

Его заросшая жизнью и толстой серой кожей душа не ожидала

чего-то нечаянного.

Он уже давно перестал ждать свою Слониху.

Он вообще ничего не ждал.

Хотя в его большой одинокой душе ещё жила, светясь, старая

детская добрая Африка, постукивали тамтамы, и бегал туда-

сюда слонёнок с задранным от счастья хоботом.

Совершив круговой облёт объекта внимания, Муха пребывала

в состоянии робкого восторга и, даже, в состоянии лёгкого

помешательства от увиденного.

Она даже засмеялась так, что не могла остановиться. И не по

тому, что истерика, а потому что – радость.

Это была её мечта: найти, наконец, что-то большое, надёжное,

со своей жилплощадью…

Да, нелёгкая жизнь превратила её желания в мечты, и она

жила чувством безотчётных поздних надежд.

…И по всему было видно, что он ещё и добрый и даже, наверное,

умный и тёплый, недаром вокруг него вьётся

столько претенденток.

Покружившись вокруг слона, она вдруг расстроилась:

– Ну, что же он такой толстокожий, и не замечает ничего во

круг?

От злости Муха даже укусила его.

Потом ещё и ещё… Осенние мухи больно кусаются…

Укушенный Мухой Слон не обращал внимания на уколы судьбы

и ничего особенного не заметил.

Не понял…

Не понял, что рядом с ним внезапно оказалось беззаветно

влюбившееся в него пусть мелкое и незначительное, но такое

прекрасное в своей не признающей границ любви, существо.

Не понял, что Муха не просто укусила его, а коснулась

своим неправильно

текущим чувством.

Долгий срок отсидки Слона в одиночной клетке притупил

многие ощущения в его ослабевшем сердце. Хотя наличие этих

чувств и до того оставалось для многих под большим вопросом.

Тоскливая нервность его больших конечностей

принадлежала теперь

застойному существу, медленно погибающему от длительного

утомления и одиночества.

Из всех возможных видов счастья он приобрёл лишь

счастье равнодушного отношения к жизни.

– Ну почему? Почему он такой неотзывчивый? Как можно не

замечать очевидное?.. – взывала к небу, в котором жила, Муха.

Небо, как всегда, молчало, будто не слышало.

Но в небе вокруг Слона по-прежнему обитало множество

других мелких и незначительных…

И некоторые из них, конечно, услышали страдающую Муху.

– Ну, не пара ты ему. Не может у вас ничего получиться. Он -

большой и знаменитый на весь город, а ты – такая мелкая и

несущественная Муха, почти не существующая даже,

– постарались подсказать ей

доброжелательные соперницы. – Но, если хочешь,

попробуй привлечь его внимание чем-нибудь особенным…

Муха грустно улыбнулась – мухи, вообще, улыбаются одними

только глазами – так устроен их мимолётный мир.

Впрочем, некоторые люди тоже.

– Но, я же ничего не умею! Ни ходить, важно покачиваясь. Ни

размахивать большими ушами. Ни поливать себя водой из хо

бота… Ничего! Я умею только любить… И летать… Понимаете?

– Хоть бы он увидел меня, что ли!.. А то ведь он смотрит туда,

где я, и видит только пустой воздух…

Я уж и так перед ним, и этак… Показываю, что хочу его… Что

хочу иметь от него ребёнка…

А он только ушами хлопает!

И мне ведь от него ничего не нужно. Лишь бы он хоть раз

увидел меня по-настоящему! Ну хоть на секунду!

– Наверное, если бы Муха была человеком, то у неё сейчас

вытягивались бы в невыразимой тоске ломкие тонкие руки.

Так продолжалось весь этот день, утомлённый собственной

бессмысленностью.

Наконец, Муха устала летать вокруг Слона и заглядывать

в его огромные глаза.

Она устала отгонять соперниц.

И вдруг ей показалось, что он видит её. В его большом глазу

она на мгновение увидела своё отражение.

Слон моргнул и пошевелился, попытавшись сосредоточиться

на чём-то невидимом.

Муха внезапно почувствовала, что в неё проникло что-то

мощное и необычное, она словно споткнулась в

воздухе, облучённая

пристальным взглядом Слона.

Слон смотрел куда-то вдаль, по-прежнему ничего не видя.

Он по-прежнему ничего не понимал…

…Но в груди Мухи уже жила, светясь, какая-то детская добрая

Африка, в которой она никогда не была, постукивали тамтамы,

и бегал туда-сюда слонёнок с задранным от счастья хоботом и

размахивал маленькими серебристыми крыльями.

Бегал и трубил детским голосом:

– Мама, я тебя люблю! – трубил и трубил слонёнок в её

маленькой умирающей груди.

Преград для неё уже не существовало… Какие там преграды,

когда жизнь вновь наполнена смыслом. Пусть даже этот смысл

– неосуществимая, невозможная мечта.

Муха опять грустно улыбнулась одними глазами.

Впрочем, некоторые люди так улыбаются тоже.

Она вновь любила!

И любовь её была большая и, как всякая настоящая любовь,

непонятная.

Она любила свою несбыточную мечту.

Она влюбилась в большого серого Слона, которого случайно

увидела на закате жизни.

Она так и вилась вокруг него, а он её даже не замечал…

Любовь!

Зачем?

Ну, должно быть в жизни что-то необыкновенное, иначе это

ненастоящая жизнь.

Нет, Мухе всё это только показалось…

Она прекрасно понимала всю свою мелкость и несоразмерность.

И даже несуразность своих желаний – она тоже понимала.

Но, самый этот миг, когда ей показалось… был прекрасен и

ослепителен.

Рядом всё также текла разноразмерная размеренная жизнь,

с такой же скоростью бежало время,

убегая в тревожную безмерность пустоты.

Такими же траекториями летали мелкие, и не очень, насекомые,

животные, включая Слонов, и тяжёлые осенние облака,

охваченные странным чувством жалости к себе, потому что

тоже должны были скоро исчезнуть.

Тем временем приближались всеобщие холода.

Маленькая жизнь небольшой и незаметной Мухи подходила

к концу.

Она умирала.

Умирала от придуманной любви.

Это, наверное, лучше, чем умирать просто так, потому что

умирается.

Её неосуществимая мечта умирала вместе с ней.

А потом пошёл дождь.

Просто дождь. Холодный, осенний, тяжёлые капли которого

обрушились на город, сбивая прямо на лету всех зазевавшихся,

летающих в своих мечтах по равнодушному небу

мелких насекомых с

большими удивлёнными глазами, уставшими смотреть…

Улицы опустели, Слон ушел.

Муха не плакала. Она и не умела это делать.

Она умела только улыбаться глазами.

Но этот дождь некоторым людям показался слегка солёным.

Жалость

Ну, жалею я всех!

Хочу любить, а не получается.

Такой классический русский синдром – из любви одна только

жалость выходит.

Любовь – это культурное растение, не в каждом саду вырастет.

И очень редко любовь бывает дикорастущей.

Настоящей любви учиться нужно, да кто ж нас научит!

А жалость – она как беспризорная собака, везде живёт и не

требует воспитания.

От самородистых юродивых до самодовольных царепрезидентов.

В общем, я всегда жалел.

Да и сейчас есть кого пожалеть…

Например, мне очень жалко женщин.

Вся жизнь их – по сути, одна сплошная попытка освоиться в

этом наспех сколоченном мужчинами мире.

Жалко оттого, что всё время кажется, будто этот

мир недостаточно

наполнен смыслами, особенно женскими.

Наверное, отсюда их пожизненное освоение этой немыслимой

миссии по возврату того, что так часто увозит Харон. И пусть

он один, а их много. Ведь большинство из них, так или иначе, но

участвуют в этой утомительной гонке-соревновании: кто больше

увезёт, кто больше вернёт этих, в основном, плохо сбывающихся

жизней.

Для этого им приходится объединяться в семейные команды

с участием тех же мужчин, которых до этого

опрометчиво вернули другие семейные команды…

Жалко женщин.

Мне кажется, женщины вообще достойны большего, нежели

жить в мире, где на каждые десять мужчин приходится два

алкоголика, один плейбой, один маменькин сынок и ещё один

непризнанный гений, который так никогда и не будет признан. А

остальные пять – вечные кандидаты в первую пятёрку…

Ну что они могут дать женщинам для их вечной борьбы

с Хароном?

А он всё увозит и увозит непонятно куда.

Рано или поздно команды с их участием

будут дисквалифицированы самой жизнью.

По большей части за «неспортивное поведение».

Самолет – не то. Слишком высоко и быстро. Не успеваешь

знакомиться. Вот поезда – совсем другое дело.

В вагонах-ресторанах плотность контингента с

временно свободной потенцией максимально высока.

И бедные женщины,

которых угораздило вляпаться в романтичную профессию

официантки-стюардессы, лавируют между презрением

и надеждой,

что среди этого низковагонного сходняка можно будет

отобрать что-то для собственной давно вымечтанной жизни.

Самих посетителей вагонов-ресторанов мне тоже очень жалко.

Их достали дома жёны и дети, тёщи и любовницы. Они

наконец-то

вырвались в командировку-отпуск. Им это несильно поможет,

но иллюзия свободы светится в их глазах тусклым светом

старомодного газового фонаря и заставляет заигрывать с грудями

и попами официанток. Нет, не потому, что им это нравятся, а

потому что вроде как положение обязывает.

Те и другие уже категорически не смогут говорить друг

другу правду.

Поэтому под палёную водку курятся псевдодорогие сигареты, а

за пошлый анекдот выдаётся история чьей-то случайно прожитой

жизни.

И Харон пока где-то отдыхает.

А ещё я жалею животных в зоопарке. Мучительно напрягают

их невольные взгляды из неволи.

Но ещё больше мне жалко деревья в зоопарке… Потому что

их просто никто не замечает.

И домашних животных тоже жалко. Всю жизнь эти

звери притворяются

домашними и живут не своей жизнью. А если бы человеку

пришлось всю жизнь прожить, например, в кошачьей семье?

На их содержании?.. Приспосабливаться к их ночной жизни, к

их повадкам, к их пище… Жить не своей жизнью… А?

Мне вообще жаль, что жизнь настолько коротка, что многие

даже не успевают этого заметить.

Жить на самом деле, больно! По большому счёту, все, чем

мы занимаемся в жизни, – это просто обезболивание нашего

существования: любовь, друзья, дети, работа, р

елигия, путешествия,

кино, театр, интернет – всё.

А Харон поджидает и нервно курит где-то за углом.

Вот детей как жалко! И тех, кто остался без родителей. И тех, у

кого родители есть.

Без родителей – это тоска и одиночество среди таких

же беззащитных.

Нецелованные родителями сироты обживают этот

мир по-своему: затаив обиду и боль, жестоко и прямолинейно,

накапливая в детском сердце общую тоску равнодушия к чужой

жизни.

И как жаль, что многие родители в своём общении с детьми

становятся не лучшими их друзьями, а играют в начальников и

подчинённых, требуя через доверчивые детские

слёзы безусловного

подчинения себе.

Мне жаль всех, кто когда-либо получил «по морде». О некоторых

жалею, что мало получили. О других – что зря и «не по делу».

Жалею и тех, кто дал «по морде», потому что их морда тоже

зачастую целовалась с костяшками кулака, явно не до конца

ознакомившись с вербальной предысторией

отношений владельца кулака и самого мордообладателя.

Мне жаль философов. Философы – это учителя сумасшедших.

Они учат людей быть ненормальными. Понимать непонимаемое.

И не знать простое.

Мне жаль ту тоненькую прозрачную девочку с длинным носиком,

которая, прогуливаясь вечером на южном санаторном

пляже, отчаянно дышала некрепким перегаром местного пива в

лицо своего спутника:

Я, как Золушка, потеряла туфельку, а Вы, как принц,

её обязательно найдете, хорошо?

Рядом с ней уныло топало что-то в широких тяжёлых штанах

и дешёвых пластмассовых шлёпанцах китайского производства.

А девочка всё крутилась перед ним и покрикивала:

– Ну, будьте же принцем! Я хочу, чтобы Вы были моим принцем!..

Наконец она остановилась и, подняв к нему лицо, вкрадчиво

попросила:

– Ну, скажите мне что-нибудь солнечное…

И тогда он схватил её огромными ручищами, прижал к себе и

замычал.

Ещё я жалею всех больных и увечных, особенно неизлечимо

больных и безнадёжно увечных.

Солдатиков всех жалею. От сказочного андерсеновского

оловянного до живого, равнодушно утомлённого дневального

где-нибудь в отдалённом гарнизоне.

Девочек жалею на Арбате. И не на Арбате – тоже жалею.

Как увижу их в метро – то ли уколовшихся, то ли напившихся,

то ли просто размечтавшихся, неестественно весёлых и

держащихся стайками по четыре-пять. Торопливо раскачиваясь,

спешат они в свою будущую жизнь. Все маленького росточка,

каждая по-своему неуклюже и не по погоде одетая.

Куда торопятся? Зачем? Ведь всё равно не избегут судьбы

своей, которую с большой степенью вероятности можно уже

сейчас предсказать…

Некрасивые, коротконогие, выросшие в простых семьях, скорее

всего, неполных, вскоре они будут обмануты первыми же

мальчишками, и всеми последующими тоже…

Случайно выйдут замуж по залёту, или не выйдут… Будут растить

своих случайных детей как могут, то есть по своему образу

и подобию. Пытаясь вырастить детей, или просто из желания

лучшей жизни, или просто ради денег на дозу украдут, что

подвернётся. А как не украсть, принципов-то никаких,

наркотики и

алкоголь уже здесь, ненависть и недоверие ко всему миру скоро

появятся. Угодят в тюрьму за пустяк, лишатся родительских

прав. А и не угодят и не лишатся – чем их жизнь будет

лучше тюремной?

Жалко их всё-таки.

Да и Харон недолго их будет ждать.

Жалею всех сторожей, вахтеров, охранников, контролеров,

кондукторов в автобусах, дежурных по станции – всех,

кто привязал

себя на время ради скудного заработка к маленькому замкнутому

пространству, в котором его наделили обязанностями

сторожевого пса.

Жалко разведчиков и шпионов потому, что измена Родине

обычно совпадает с изменой жене и семье.

Страну жалею, которой у нас нет. Ту страну, которая могла бы

быть у нас всех. Любимая страна. Где всем далеко еще до смерти.

Где каждый спокойно и уверенно живёт, ни в чем не вымучивая

свою простую жизнь. Но её нет – поэтому и жалею.

Жалею страну, в школах которой в учительских кабинетах

на видном месте висит предупреждение:

«Учителям бить детей разрешается только в

порядке самообороны».

Жалею страну, у которой почти вся история придумана. И

прошлая. И настоящая. И будущая.

Жалею всех безвинно погибших.

И безвинно живших – тоже жалею. Это святые, жизнь

прожившие, собственно, без жизни. И мученики намучавшиеся.

Жалею так называемое наше светское общество – скопище

амбициозных проституток и просто скучных блядей. Продажные

содомиты, какие-то нарочито вульгарные портные

и парикмахеры,

якобы художники, якобы музыканты, якобы писатели, настоящие

торговцы разными видами товаров – от нефти до чипсов,

от людей до оружия.

Члены всяческих семей, особенно семей Михалковых

и Бондарчуков,

настоящие семейства «членистоногих» во всех смыслах,

какие-то разгульные певички, которых никто не знает, и

которых невозможно слушать, и на которых невозможно

долго смотреть.

Меняющиеся пофамильно, но не по сути, жирные, потные и

похотливые политики с их прилипалами, суетливо стреляющими

ми глазками, и так называемыми «адвокатами», вся адвокатская

деятельность которых заключается в том, что они просто

светятся в телевизоре и на всяческих «светских» тусовках, получая

известность – чтоб потом было легче передавать взятки от

своих клиентов.

И все друг другом пользуются, словно туалетной бумагой -

по нужде. Большой. Ну очень большой… нужде.

Жалею тех, кто угадал. И в лотерею, и с кем дружить, и кому

служить, и что говорить, и что не говорить. И кого слушать. И ку

да смотреть…

И тех, кто не угадал, тоже жалею.

Жалею тех, кто справедливо распилил Россию, раздавая откаты

и подсчитывая миллиарды.

А как не пожалеть тех, кто считает копейки?

Жалею заводить отношения с теми, кого жалко будет потерять.

Жалею всех, кто начитался книг вместо того, чтобы заводить

друзей.

Мне жаль тех, кому по-настоящему хорошо удаётся только

одинокая тишина в маленькой съёмной квартирке, упавшая

вместе с недочитанной газетой с лежалого дивана.

Жалею темноту их усталых вечеров под жёлтыми лампами…

Между прочим, и газету жалко, и диван тоже.

Вы не поверите, но ещё мне страшно жаль рядовых работников

милиции, и это чувство никак не ушло с переименованием

её в полицию. Зарплаты у них стало ненамного больше, а риск

сесть в тюрьму, испортить себе жизнь каким-нибудь отчаянным

самостоятельным поступком или просто разочароваться

в человечестве – предельно велик. Да и кто назвал это

скучно-равнодушное действо реформой МВД?

И поручил осуществить её самим сотрудникам

МВД? Такая глупость с ужасными ожидаемыми последствиями…

Это – то же самое, что доверить дрессировку диких зверей

самим диким зверям. В результате – в лесу всё спокойно:

все деревья на месте, а зверей по-прежнему много.

Воистину: человек может стать ментом, но мент человеком

– уже никогда.

Жалею потомственных взяточников. Ведь они никогда не

смогут жить по-другому.

Жалею всех безжалостных, потому что такими не рождаются,

а значит, жизнь совершила с ними что-то, что сделало их

повседневно ожесточёнными.

Жалею всех, кто не понимает, что увеселительные заведения

– это не то, что они думают, а просто заведения, где весело и

спокойно.

Мне жалко мужчин и женщин, которые в трудных ситуациях

советуются только с бутылкой замедляющей жидкости, градусы

в которой измеряются вовсе не градусником.

А ещё, мне жалко одиноких женщин, которые перестали

смотреть со значением на незнакомых мужчин, машинально

примеряя их голову к своей подушке, которые перестали

пользоваться взглядами мужчин как зеркалом, в котором

отражается их сегодняшняя привлекательность.

Их всех кто-то когда-то любил, наверное, бил, мучил, обманывал

и ненавидел.

Они тоже любили, во всём кого-то винили, а теперь они почти

понимают, что сами виноваты во всей своей вежливо-терпеливой

жизни, и их сухие руки будут постепенно отвыкать от людей,

всё более привыкая к неодушевленным домашним предметам.

Жалею бомжей грязных, но не вонючих, в прошлой жизни

людей простодушных и беззащитных, которые однажды

позволили обмануть себя так, что теперь они нигде и никто,

а на лице есть место для ежедневного испуганного утомления,

но вместо него там поселилась запоздалая мелочная хитрость

и скользкие глаза, в которые навсегда провалилась упавшая

до полного равнодушия душа.

Жалею осеннее небо в полях за городом после дождя, когда

оно замирает от истощения в напряжённой задумчивости, не

зная, то ли ему проясниться, то ли ещё набрать водяной силы и

пролиться на разбухшие земли пуще прежнего. И тогда в

увлекающей свежести воздуха можно ощутить запах грусти

расстояния и тоски отсутствия близкого человека.

Жалею всех по-настоящему русских людей,

которые в непонятном

томлении и бесконечном ожидании светлого будущего

растратили огромные запасы накопленной вековой душевности

на очевидно пустое и бездушное настоящее.

Жалею конкретную тётку-продавщицу газет и журналов в

киоске на конкретной остановке общественного транспорта, у