Трудно выдумывать правду (маленькие сказки для больших детей)

хозяина?.. А напряжённость обстановки в квартире напоминала

о давно забытом театре военных действий?..

В этот период своей бурной жизни попугай как-то преобразился:

стал меньше пить и больше философствовать.

Нет – наливали ему и здесь, довольно быстро узнав о его

пристрастиях. Но для каждого из соседей он находил свой подход

и нужные слова.

Только слова эти были уже совсем другими, не теми, которыми

он когда-то разговаривал в офицерском общежитии. Они

были с каким-то грустно-философским опенком. Это были слова

пожившего уже человека. Заматеревшего, прошедшего

огонь, воду и Птичий рынок.

При этом свой традиционный обход квартиры он совершал уже

утром, а вечером, после окончания трудового дня, когда

можно было подловить на расслабленности и утомлённости

почти всех постояльцев.

А ещё, оказалось, что за время пребывания в России

он постоянно работал над своим произношением,

постепенно избавляясь от южно-ангольского акцента

с примесью звуков из диких

джунглей. Лишь оставшаяся лёгкая картавость придавала его

речам шарм обрусевшего иностранца.

Останавливаясь у двери, за которой вела одинокий образ

жизни немолодая и не слишком красивая сотрудница

«Мосгорсправки», попугай обычно говорил голосом

вполне уверенного в себе мужчины, голосом,

в котором любая женщина могла

бы угадать военную выправку говорившего:

– Мадам, откройте!.. Я тут мимо пррроходил, а у вас в замочной

скважине свет горррит, и слышно, как кто-то «Интернасьонал»

танцует. Мадам, давайте станцуем вместе и сольёмся в

мировом экстазе!..

Женщина приоткрывала дверь, и попугай мгновенно

проникал в комнату,

направляясь прямо к ней:

– Мадам, разрешите поцеловать ручку?!.. О, мадам!..

Женщина молча вытягивала пухлую руку, и Жако слегка ударял

клювом в тыльную сторону ладони, внимательно заглядывая

в женские глаза. Другая рука женщины уже подносила попугаю

заранее приготовленный кусочек шоколада.

Запивать шоколад тот отправлялся уже в другую комнату.

И там с порога говорил совершенно другим,

отчётливо национальным голосом:

– Абрррам Борррисович, положите трррубку! Ваша тётя в

Амерррике всё равно ещё спит. А КГБ – таки нет… Я вас уверрряю,

Абрррам Борррисович!

– Ну, ты – поц, Жакошка!

– Откликнемся на окружающее, – парировал попугай,

– и быстро выпьем!

– Так, если бы у старого еврея Абрама каждый день БЫЛО,

стал бы он звонить в Америку?!

– Абрррам Борррисович, в нашем с вами возрасте…, – начинал

было попугай.

– Да-да, так всегда: кушать есть чего, а жизнь не складывается!

– перебил его Абрам Борисович. – Но ты таки поц, Жакошка!

И тогда из потаённых глубин огромного серванта

извлекался затаившийся там сосуд с прозрачной

общеизвестной жидкостью, подносился

к экономному источнику света – тусклой лампочке под потолком,

и на глаз определялся жидкий эквивалент гонорара за

сегодняшнее выступление попугая.

Если тому казалось, что накапано в блюдце слишком мало, то

африканская птица никогда не стеснялась с

русской откровенностью высказаться по этому поводу:

– Вы очень непорррядочны в сррредствах!..

Абрам Борисович накапывал еще немного, обыкновенно

не преминув заметить, что достойный представитель

пернатых непорядочен в методах.

Водка усваивалась обоими тихо, торжественно и, в целом,

благополучно.

человеку необходимо любить кого-то без оглядки. А без

оглядки можно любить только детей и домашних животных.

Поскольку в этой конкретной коммунальной квартире каким-то

непостижимым образом детей не было и не предвиделось,

а из домашних животных прижился только наш попугай,

то и любили только его. Все остальные друг друга терпели

ли ненавидели.

Мощный интеллект и знание человеческой психологии,

приобретённые в результате длительного и тесного контакта с

людьми, позволили попугаю стать тем редким

объектом всеобщего внимания, который на самом

деле объединял советских

коммунальных разночинцев в единую псевдосемью.

Некоторым даже казалось, что когда в их незапертой комнате

внезапно появлялась эта птица, то в их заскорузлую душу

врывался ветер. Ветер из каких-то дальних стран и какого-то

глубоко затаённого внутреннего пространства. Повседневная

жизнь забывалась так, что ночь слипалась с днём,

а утро с вечером…

Правда, в самом начале своей коммунальной карьеры, попугай

пугал всех своей неопровержимой осведомлённостью

и непомерным словарным запасом. Было непонятно,

из каких источников он набирается своих недюжинных

знаний. Потом обратили внимание на то, как он

старательно прислушивается ко всем

включённым в квартире радиоприёмникам и телевизорам, ко

всем разговорам по телефону, который стоял в коридоре на

тумбочке, и являлся таким же предметом общего пользования,

как общий туалет и ванная.

Всё это немало способствовало почти энциклопедическому

образованию попугая и его несколько театральным манерам.

Добираясь в конце своего похода по коридору до общей кухни,

уставленной несколькими плитами и несколькими кухонными

столиками, с немыслимым количеством кастрюль и сковородок,

изрядно захмелевший попугай непременно снимал пробу с

приготавливаемых там блюд. Это допускалось только потому,

что считалось практически неизбежным. Ибо в противном случае

недопущенный к дегустации гурман мог впоследствии испортить

любое блюдо.

Никогда не исчезающие запахи жареного лука и чего-то кислого

одновременно вызывали отвращение и аппетит. У кого-то

сначала отвращение, потом аппетит. А у кого-то

наоборот: сначала аппетит, потом – отвращение.

Женщины в распашных халатах, сиськи – в борще, ноги –

в целлюлите.

Накачанные кислым воздухом, жёсткие пятнадцать с половиной

метров общей кухни обычно возбуждали. Что-то шипело

и булькало, вокруг завистники – нередко забегавшие

под надуманным предлогом на кухню мужчины,

нетерпению которых обычно давался яростный отпор.

В их животах жалобно умирали только что проглоченные

слюни неудовлетворённого аппетита. И, вернувшись

в свои захламлённые чертоги, разновозрастные мужчины

через остатки низкокачественного пива

восходили к тихим голодным матюгам.

.

– Апять инстрррюмент поррртить будишь… Как мальчишька

какой, как камсамолис… – буднично дразнил наш

попугай молодого татарина Рашида, который выходил

из своей комнаты на кухню под предлогом поточить

столовый нож, который из-за мягкости

металла быстро затуплялся и даже местами ржавел.

Советская бытовая сталь действительно была недолговечна,

а молодые девушки обычно расплачивались

с ним неясностью отношений. Поэтому выражение

его лица всегда было насторожённо-угрюмым.

Что-то пробормотав, татарин картинно замахивался на птицу

с ножом и тут же доставал из кармана горсть жареных семечек.

Попугай не боялся и тут же пикировал на эту горсть.