Фиванский цикл. Избранные главы

Это происходит повсеместно сплошь и рядом – вроде никто не виноват, все желают только добра, или делают вид, что желают, а, по сути, в лучшем случае безразличны к чужой судьбе – а человек становится жертвой такого, на первый взгляд, совершенно невинного обывательского любопытства.

Вот к чему приводит вмешательство в чужую жизнь – теперь юношеские занятия Эдипа отодвинуты в сторону, только вчера счастливый парень мечется в поисках истины, доставляя боль себе и своим близким.

Сон не приносит облегчения – тревога, раз проникнув в подсознание, уже не отпускает его. Подушки сброшены на пол, простынь скомкана, одеяло свешивается вниз. Мальчик стонет во сне, ворочается с боку на бок. А сейчас лежит, уставившись в темноту.

Глаза, привыкнув к полумраку, постепенно различают предметы обстановки. За потухшей треногой угадывались контуры игрушечной лошадки – Эдип не позволил убрать ее в подвал, когда подрос, и сейчас она тихонько спала, опустив голову; рядом на стене висел меч – он увлеченно, как и все парни его возраста, изучал искусство боя; рядом – лук и полный стрел колчан. На столе вперемешку с восковыми табличками лежали свитки тех самых укреплений, что собирался возводить в гавани Полиб; завтра они с отцом должны еще раз вернуться туда…

С отцом? Кто же в действительности мой отец? Кто моя мать? Почему они не сказали мне правду? Или сказали? Может им нечего скрывать, и мне все только показалось? Кто может ответить? Кому теперь верить?

Он искал и не находил ответа.

Эдип отличался рассудительностью, способностью мыслить логично и не спешить с выводами – эти качества воспитал в нем отец. Мать прививала умение управлять людьми, но ее вспыльчивость передалась сыну. В след за Перибеей Эдип сурово отчитывал слуг, если те оказывались виноваты; он не терпел необоснованных возражений, хитрых уверток и пустых отговорок. Это было так вплоть до сегодняшнего дня.

Путаница в голове внесла свои коррективы – Эдип растерялся, почва ускользала из-под ног, дар логики исчез вместе со взвешенностью решений, уступив место желанию во что бы то ни стало узнать истину. Недостаточно было родителям сотню раз повторить ему, что он родной, мало теперь слов неизвестной попрошайки и пьяного друга. Где мне узнать правду? Кто скажет ее?

Эдип поднялся.

Прохлада ночи ворвалась в окно – осенний небосклон одну за другой терял звезды – они срывались и падали вниз, оставляя яркий, быстро тающий шлейф.

Интересно, я так же когда-нибудь исчезну в никуда, как эти звезды? Растаю, сгину в ночи, и никто даже не вспомнит обо мне?

Нет, что это я? Я такой сильный, я – живой. Этот мир создан и для меня тоже. Без меня не было бы этой осенней ночи, кто бы тогда рассматривал звездное небо и восхищался им? Тогда бы ничего не имело смысла. Для чего оно так красиво, если некому оценить эту красоту?

Нет, однажды придя в этот мир, я вечно буду в нем – мое сердце настроено на его ритм, я полон жизни, полон надежд – только бы ничто не отравляло мне жизнь.

Эдип улыбнулся своим мыслям – хорошо, что никто не слышит.

Так, должно быть, чувствуют себя боги – там, на Олимпе небо гораздо ближе, и они, наверное, дотягиваются руками до звезд. Вот кто живет вечно и знает все. Конечно, боги все знают. Вот кто может мне дать ответ. Как же я сразу об этом не подумал?

Завтра же отправлюсь в Дельфы. Там я узнаю правду. – Эдип отошел от окошка, остановился посреди комнаты.

Нельзя просто так исчезнуть на несколько дней, никому ничего не объясняя. Что я скажу родителям?

Ладно, завтра придумаю что-нибудь. Какое спасительное слово – ЗАВТРА.

6. Путь в Дельфы

Марсел

– О, нет. Только не это. Почему мне так не везет.

Марсел лег на живот, окончательно перегородив своим телом горную тропинку и сейчас, опасно свесившись с обрыва, пытался дотянуться до левой сандалии, что висела, зацепившись за редкие колючки чахлого куста.

По закону подлости до вожделенного предмета оставалось расстояние с ладонь, но, как не вытягивай руку – достать невозможно.

Старик уселся, перевел дух, подумал – надо бы палку какую найти, подцепить чем-нибудь. Только осторожно, а то сорвется сандалия – ищи ее потом, в пропасти-то. А без обувки никак нельзя.

Марсел вздохнул. Боги вечно подшучивают над ним.

Минуту назад он шел себе спокойненько по этой самой тропинке, никого не трогал, как вдруг споткнулся о незаметный выступ, отлетел в сторону – хорошо не сорвался вниз; да только слышу – ремешок – тресь. И пролетает моя сандалия прямехонько над головой - и в пропасть.

Я было за ней, да вовремя сообразил – куда это я? Что, жить надоело? Лег на тропу, заглянул вниз – гляжу висит, висит родимая. Только как достать-то? Вот беда. И под рукой ничего подходящего нет.

Что же делать? Коринфский перешеек это вам не место для прогулок босиком.

Попробую еще раз. Авось получится. Марсел опять проделал тот же рискованный трюк, сильнее уперся ногами в коварную тропу – теперь он висел над обрывом, цепляясь за выступы.

Кажется, достал. В ту же минуту тело поехало вниз, собирая каменистую крошку – остановить падение было невозможно. В голове мелькнуло – это конец.

Но полет продолжался недолго. Старик приземлился вслед за вожделенной обувью на узкую площадку, больно ударившись и в кровь исцарапав руки. Скальный выступ спас его, не позволив разбиться далеко внизу.

Но, как же выбраться отсюда? Радуйся, что остался жив. Ну что ж, а я радуюсь. Только, что теперь делать-то, а?

Он задрал голову – до края обрыва два человеческих роста, не больше. Ну, может, три. Но, как туда попасть? Зачем только я полез за ней? Кстати, где она? Сандалия лежала рядом – Марсел кое-как приладил порванный ремешок – все из-за нее.

Что ж, самому не выбраться. Придется звать на помощь. Только вот, кого? Здесь вам не центральная улица Коринфа – кто тут ходит? – пастухи да паломники. Сиди теперь, дожидайся, спасут – не спасут, а то, может, и с голоду помрешь.

– Помогите.

Эхо разносило в горах его крик, помогая человеку, попавшему в беду. Марсел приободрился – кто-нибудь да услышит.

Этот старик по натуре был большой оптимист. Свои диалоги он вел, всегда подшучивая над собой; щупленький, небольшого росточка, с плешивой головой и козлиной бородкой Марсел часто вызывал насмешку, его не воспринимали всерьез, а между тем, за плечами у него был немалый жизненный опыт и богатый груз житейской мудрости. Он терялся в компании, и потому часто отмалчивался, слушая остальных: но стоило остаться с ним с глазу на глаз – и собеседник Марсела неожиданно для себя оказывался под впечатлением от этого старика: он больше не казался смешным и жалким, напротив, проницательный взгляд выдавал живость ума, шутки обретали скрытый смысл, а обсуждаемая тема вдруг открывалась с неожиданных сторон.

В молодости Марсел крестьянствовал, но разорился и перебрался в Коринф; он никогда не учился и не известно, чем сейчас жил – по слухам, его дочь удачно вышла замуж в Коринфе; другие говорили, что никакой дочери у него не было, а сам он – бродяга и лентяй, каких мало.

Как обстояло на самом деле, никто не знал, а Марсел отмалчивался, становился зол, стоило спросить его об этом. Впрочем, никто особенно не приставал к старику. Он был перекати-поле, но именно охота к перемене мест развила в простом землепашце живость ума и философское начало – что ни говори, с ним было интересно скоротать вечерок.

– Спасите. Помогите.

Он уже охрип от крика и отчаялся услышать ответ. Хоть бы до вечера кто-нибудь услышал меня. Перспектива провести ночь здесь, на этом уступе не радовала Марсела – чувство юмора изменило ему спустя несколько часов вынужденного бездействия. Он проклинал несчастную сандалию, ругал последними словами коварную тропинку заодно со всем Коринфским перешейком и клял себя за опасные акробатические трюки, благодаря которым оказался в бедственном положении. Хриплые ругательства разносились далеко вокруг.

– Кто это? Кто кричит?

Марсел вскочил, заорав, что есть мочи:

– Спасите. Здесь я. Я здесь. – эхо гулко вторило: здесь, здесь, здесь…

С обрыва показалась голова:

– Ты чего ругаешься?

– Как не ругаться. Третий день тут сижу.

– Ладно, потерпи. Сейчас придумаем что-нибудь.

Голова скрылась, Марсел уселся на камень и принялся ждать. Время остановило свой бег и, насмехаясь над стариком, замерло в этом, отдельно взятом месте. Марсел то и дело вскакивал, задирал голову, садился опять и вновь поднимался – места для маневров у него было немного. Что он там копается? Может, ушел?

От этой мысли становилось страшно, мурашки разбегались по телу, душа уходила в пятки. Не прошло и трех минут, как он заорал на всю округу:

– Ты здесь? Не бросай меня.

В ответ прозвенела тишина.

Бросил. Бросил, ушел. Негодяй. Оставил человека в беде. Боги покарают его, но много ли от этого проку?

Что делать? Пропал, совсем пропал

Старик затрясся всем телом, ладони закрыли лицо – он долго сидел, скорчившись в неудобной позе, плечи вздрагивали, вздохи исчезали в пропасти. Марсел клял судьбу, то и дело призывал гнев богов на незнакомца, так цинично бросившего его в беде, то растерянно замолкал, исчерпав запас проклятий.

Тем временем парень спешил в обратном направлении – там, в предгорье Коринфского перешейка находились заброшенные штольни. Эдип не знал, что вряд ли встретит кого-нибудь там – он обратил внимание на чернеющие дыры, когда проходил мимо и сейчас спешил туда в поисках помощи или подходящего инструмента – веревки на худой конец.

7. Когда вдруг стало неудобно назвать свое имя

Он оценил обстановку – все, что Эдип взял в дорогу – меч, туго набитый серебром кошель и пурпурный плащ – все оказалось бесполезным, чтобы вытащить из пропасти человека.

По ошибке приняв заброшенные шахты за мраморные разработки, Эдип спешил туда в надежде, что найдет помощь.

Тропинка петляла от одной штольни к другой, терялась, обрываясь возле безмолвных шахт – здесь когда-то искали медь, а сейчас только эхо отвечало Эдипу из глубин мрачных дыр.

Стоило свернуть направо – он скорее нашел бы людей.

Карьер, где добывали бледно-зеленую глину, так ценимую в гончарном деле, находился рядом, стоило лишь подняться на уступ и оглядеться. А здесь не было никого.

Он повернул назад, добрался до тропинки и остановился. Что делать? Я один среди мрачных величавых гор, которым нет дела до судьбы человечка, что ждет сейчас помощи. Я также бессилен. Неужели возвращаться в Коринф?

Дурное предчувствие подкралось внезапно – нельзя возвращаться. Но, что делать? Не бросать же его.

Собачий лай раздался справа – Эдип вздрогнул. Собаки не гуляют сами по себе. Где-то здесь люди – наверное, пастухи. Вскоре Эдип подходил к карьеру, в глубине которого копошились перепачканные с головы до ног существа – они казались нереальными – белая глина делала их похожими на призраков, духов, живущих в горах.

Пес облаивал чужака, пока кто-то не прикрикнул на него – дворняга смолкла. Несколько бледно-зеленых людей уставились на него, остальные продолжали ковыряться в глине, не обращая внимания на хорошо одетого господина, неизвестно откуда взявшегося на кромке карьера, хотя пурпур плаща бросался в глаза.

Эдип рассматривал группу перепачканных приведений, двигавшихся нарочито медленно, словно экономя жизненные силы. Их лица ничего не выражали, глаза давно потухли – ни единой мысли не промелькнуло в них; нельзя было определить, стары или молоды эти люди. Вот незавидная участь. Они, действительно, не люди, а призраки, духи развороченного карьера.

Даже любопытства, так свойственного человеку, они не проявляли – равнодушно скользнув взглядом по чужаку, эти существа опускали глаза, теряя к нему интерес и, продолжали копошиться в зеленоватой глине. Поэтому растерянность Эдипа была оправдана – здесь он едва ли встретит понимание. Бесполезно взывать о помощи к тому, кто давно утратил все чувства.

Подрядчик, обходя грязно-зеленые возвышения, подошел к Эдипу. На лице смешалось любопытство и страх – он терялся в догадках, кто бы это мог быть, лихорадочно перебирая в уме свои последние грешки. Подрядчик вздохнул, едва Эдип открыл рот:

– Мне нужна веревка и помощник – там, в расщелину упал человек.

– Это можно. Веревку найдем – отвечал тот, бросая взгляды на кошель Эдипа.

– Раба отпустить не смогу – это уж, простите, управляйтесь как-нибудь сами. У нас ведь как – только дай волю – один сбежит – все разбегутся. Ищи их потом.

– Жаль, вдвоем было бы сподручнее.

– Сказал – не могу, значит, не могу. Думаешь, они мои? Были бы мои, так и то подумал бы. – уперся подрядчик.

Взглянув на помрачневшее лицо, смягчил тон.

– Они государственные, господин. Все как один принадлежат Коринфу. С меня семь шкур спустят, если дознаются…

– Так я ведь…

Эдип замолчал.

Он сдержал порыв назвать себя. Тогда бы этот наглый подрядчик вперед меня помчался к той расщелине с веревкой в руках. Нет, нельзя. Не хватало еще, чтобы узнали, где он.

В городе должны думать, что Эдип сейчас на берегу моря в компании друзей, а не скачет по горам, пытаясь выручить человека из беды. Придется справляться одному.

Парню, тайком ускользнувшему из дома, казалось, что весь мир ополчился на него и только и ждет случая выдать Эдипа. Будто каждый встречный, бросив свои дела, помчится в Коринф сообщать всем и каждому, где он.

Эдип предпочел не спорить: получив веревку, он поспешил обратно.

Царский служака потирал руки, глядя вслед богатому господину, только что увеличившему его личный доход на целую драхму. Он думал, что умеет с выгодой использовать любой подвернувшийся случай. А на самом деле – только что упустил его.

Он ничего не знал об этом. Жаль, что люди не часто появляются здесь и еще реже норовят упасть с обрыва – а то бы он развернулся, оказывая помощь.

Ничего, ничего – думал подрядчик – у меня еще будет шанс – не век же мне торчать здесь. Кто-нибудь обязательно заметит меня.

Представится случай – переберусь из этих мест поближе к Коринфу. С моей-то головой, да что бы меня не заметили – говорят, царь Полиб умеет разбираться в людях.

8. Это же Эдип Коринфский

Вечерний сумрак крался по ущелью, когда Марсела что-то больно ударило по спине.

– Хватайся. Держись крепче.

Марсел засуетился, приноравливаясь покрепче вцепиться в спасительную веревку. Руки затекли и слушались плохо, пальцы съезжали вниз – пришлось обмотать веревку петлей вокруг рук – она больно врезалась в запястья.

– Тяни

Ноги повисли в воздухе, Марсел успел оттолкнуться – через минуту он лежал ничком на той самой тропинке, что устроила ему западню. Эдип переводил дух – хорошо, старик попался щуплый, а то еще не известно, чем бы все закончилось.

– Ну, как ты? Живой?

– Живой… – прокряхтел старик и начал потихоньку подниматься.

Подняв голову, Марсел так и остался сидеть посреди тропинки. Глаза округлились, рот открылся, демонстрируя остатки зубов.

– Не может быть. Вот так штука. Да ты же Эдип, сын царя. Как ты оказался здесь?

Марсел поднялся на ноги и принялся обнимать своего спасителя, радостно причитая:

– Вот повезло – нечего сказать. Быть спасенным ни кем-нибудь, а будущим правителем Коринфа. Ради этого стоило свалиться в пропасть. Кому скажи – никто не поверит. Дорогой мой. Родной. Эдип.

– Хватит. Хватит уже. Перестань. – досада отразилась на лице.

Этот неугомонный старик разнесет на всю округу, что встретил меня здесь. Все узнают… Он почти пожалел, что выручил его из беды.

Потоки благодарности не стихали. Марсел продолжал суетиться – он ошалел от неожиданного счастья, что послала судьба – а он-то призывал гнев богов на эту голову, ругался последними словами – вот тебе урок – нельзя терять веру в людей. И каких людей.

– Эдип. Сам Эдип. Подумать только. Тут и бродягу в нужный момент не найдешь. Ну, зови, зови слуг – пусть несут вина и чего-нибудь поесть – нужно отметить это дело.

До Эдипа дошло – они одни – одни на много стадий вокруг. Никого здесь нет. Некому разносить по горам его имя, некому докладывать о нем в Коринфе.

– Как один? Что ты делаешь здесь один? – Марсел уставился на Эдипа.

– Это – не твое дело.

– Ошибаешься. Очень даже мое. Теперь я – с тобой. В горах небезопасно одному.

– Да уж, верно – усмехнулся Эдип. – Но я как-нибудь справлюсь. Иди своей дорогой.

– А дорога тут все равно одна. И никто лучше меня ее не знает.

– Я заметил

– Ну вот – обиженно произнес Марсел – Где ты, к примеру, будешь ночевать? Здесь, на тропинке?

Вот привязался – досада какая. И зачем я связался с ним?

Вечер между тем окутывал ущелье, сгущая мрак – тропинка таяла в темноте – продолжать путь значило попасть в беду. Хочешь, не хочешь, а придется заночевать здесь, среди неуютных скал на холодном ветру.

– Не знаю.

– Вот видишь. А я знаю одно удобное местечко. Пойдем скорее. – обрадованный старик поскакал вперед так, что Эдип едва поспевал за ним.

Грот в стороне от горной тропинки служил пристанищем путникам и пастухам, застигнутым непогодой или ночной темнотой – чьи-то руки соорудили настил; запаса хвороста хватило, чтобы развести огонь – они разделили ужин, захваченный Эдипом еще утром в дорогу, и теперь сидели, греясь у костра.

Ветки потрескивали, искры гасли в ночи, пламя плясало, даря тепло – его отблеск освещал лица таинственным светом то задорно и ярко, то чуть заметными бликами, ложась осторожно, будто стесняясь потревожить.

На языке Марсела вертелся один-единственный вопрос, он долго соображал, как задать его, но Эдип сам начал разговор – слова тихо звучали в нагретом воздухе грота. Парень смотрел на пламя – он и обращался-то больше к костру, нежели к Марселу.

Тяжело все носить в себе. Чаша сия однажды переполнившись, грозит внезапным взрывом опрометчивых поступков – лучше поделиться тревогами, высказать недосказанное – станет легче, прибавится сил – сил жить дальше на этой земле.

– Мне не дает покоя один вопрос…

Эдип помолчал, старик затаил дыхание – Марсел нутром чуял – он услышит нечто интересное и интуиция его не подвела

– Я должен, должен узнать, кто мои родители. Весь Коринф твердит, что я – приемыш. Мать с отцом отрицают это. Я запутался. Не знаю, кому верить. Похоже, только в Дельфах я смогу узнать ответ.

9. Зачем тебе в Дельфы?

Вот оно что.

Какой поворот получила эта старая сплетня. Кто бы мог подумать, что Эдип захочет выяснить – правда это или нет?

Впрочем, чему я удивляюсь? Достаточно представить себя на его месте – наверняка я сделал бы то же самое.

Марсел знал все коринфские сплетни и слухи. А эту историю и подавно. Он и сам вставлял ее так, между прочим, безо всякой надобности в разговор с каким-нибудь залетным чужаком, просто, для интереса.

Но тому уже столько лет, коринфские торговки давно стерли свои языки, обсуждая усыновление Эдипа, мало кто в городе вспоминает об этом. Коринф давно свыкся с этим и перестал придавать былое значение, новость, перестав быть свежей, утратила привлекательность, но только не для этого парня, что сидит сейчас напротив Марсела и, глядя на пламя, тихо роняет слова.

– Вот что я тебе скажу: ты можешь смело возвращаться в Коринф. Я развею все твои сомнения. Поверь мне – не нужно волновать родителей – они, наверное, уже с ног сбились, разыскивая тебя.

– Это вряд ли. Я сказал, что проведу несколько дней в загородном доме друга.

– Что, с боевым мечом? В походном платье? Нельзя недооценивать людей. Тем более – родных.