Фиванский цикл. Избранные главы

Фиванский цикл. Избранные главы

1. Бродячий философ

Солнце томительно опускалось за горизонт, удлиняя вечерние тени, они мягко ложились на землю в предвкушении ночи – вечер все настойчивее заявлял о себе, заставлял стихнуть шум, отложить все заботы до завтра. Виноград скрывал беседку в глубине сада одного из коринфских особняков – теперь, на закате дня, сладкий аромат растекался в воздухе, даря ощущение блаженства. Компания золотой молодежи расположилась в беседке, и сейчас потягивала вино.

Молодых людей было пятеро – отпрыски богатых коринфских семей, образованные, воспитанные юноши, будущие преемники дел своих отцов. Они не были чересчур изнежены – напротив, каждому из них с малолетства внушалась будущая ответственность за судьбы своей семьи и своего города. Им еще предстояло взвалить этот груз, переняв эстафету от старших, и те готовили своих детей со всей серьезностью, какую требует это дело.

Юноши с оптимизмом смотрели в будущее и не страшились его. Они находились в начале жизненного пути, энергия била через край, жизнь сулила успех. Вечер означал для этой компании преддверие нового дня – хорошо, когда все еще впереди.

В глубине беседки расположился Эдип – смуглый, черноволосый юноша с черными глазами, наследник царя Полиба, рядом – душа компании широколицый Диомед, и скромняга Антоний, красневший как маков цвет при любой шутке друга – оба сыновья коринфских купцов, ближе к выходу уселись Фарик и Клиний, дети советников царя, серьезные ребята. Их сдружил гимнасий в центре Коринфа – туда попадали непростые дети.

В 15 лет учеба осталась позади – их пути начали расходиться, но они часто собирались вместе после загруженного дня – отдохнуть, поделиться новостями, посоветоваться друг с другом. Дети подражали отцам – их вечеринка была копией взрослых приемов – здесь подавалось вино и обсуждались важные темы.

С недавних пор в Коринфе появилась новая мода приглашать в дом бродячих философов, витиевато рассуждавших о смысле жизни – кто-то первым показал пример – весть разнеслась в одночасье – прослышав об этом Коринф наводнили охочие поживиться шарлатаны и пустомели. Ребята не остались в стороне – садовая беседка в доме Антония сегодня принимала еще одного гостя – бродячего философа, что недавно появился в Коринфе.

Он был худощав и бледен, как и подобает философу, стоптанные сандалии свидетельствовали о бесчисленности пройденных дорог, потертые складки хламиды указывали на бедность и небрежение к себе, а, между тем, этот человек не был стар – волос не коснулась седина, на заросшем лице едва намечались морщины. Цепкий взгляд говорил о живости ума, двигался он порывисто, а, увлекшись, принимался жестикулировать, тем самым пытаясь облегчить понимание своих туманных речей. История не сохранила его имени – известно лишь, что говорил он притчами, на ходу выдумывая их.

Сейчас компания выслушивала очередную фантазию этого бродяги. Он строил свою речь в форме диалога, чтобы увлечь слушателя, не дать тому заскучать – получалось увлекательно и живо – почему он оставался при этом нищим – было совершенно не понятно.

– Молодые люди, как вы считаете, что есть хорошо для вас, как граждан этого города?

Воспитанные в духе патриотизма, они, не задумываясь, отвечали:

– Что хорошо для Коринфа, то и для нас хорошо.

– А для афинянина? Или мегарца?

– Они, наверное, по-своему рассуждают, мы не знаем.

– Но, вы допускаете, что для них хорошим может быть то, что для вас окажется не приемлемым?

Молодежь переглянулась, замешкалась с ответом.

– Да, наверное, но, если бы Афины жили так же, как Коринф, то мы скорее бы поняли друг друга.

– А почему не наоборот?

– Потому, что у нас лучше. – они верили в это.

– Вот как? Думаю, афинянин вряд ли согласится с вами. Его в этом поддержит фиванец, и житель Мегары.

– Потому-то все то и дело воюют между собой. Жили бы все одинаково – тогда бы сразу поняли друг друга.

Философ ждал такого ответа, лицо его преобразилось – он подвел их к тому, о чем хотел побеседовать, что самому не давало покоя – словом, это была любимая тема, с которой он странствовал из дома в дом, из города в город, зачастую не находя понимания и нередко оказываясь битым, или, в лучшем случае, выставленным за дверь без единой драхмы в кармане.

– Все не могут жить одинаково, по одним, установленным кем-то законам. Но все люди должны жить так, как они хотят, как велят им их понятия, их обычаи – никто не вправе, считая свои законы единственно правильными, диктовать свою волю другим.

– Но законы Коринфа справедливы и направлены на благо людей.

– А кто определяет, что есть благо для того или иного народа? Не лучше ли предоставить решать это ему самому?

Притихшие слушатели удивленно смотрели на этого чудака, говорившего странные вещи.

– Я расскажу вам о двух неизвестных миру городах

Философ расположился поудобнее, сделал небольшую паузу

– Один из них, назовем его Аш, был очень богат и считал свой образ жизни самым совершенным, а свой народ – самым лучшим. Поэтому он высокомерно взирал на небольшой городок – назовем его Ра. Маленький городок абсолютно ничем не мешал Ашу, мало того, он находился далеко, почти на другом конце мира. Он жил своим укладом, молился своим богам, имел своего царя, и даже не спорил с могущественным Ашем. Но Аш решил во что бы то ни стало изменить жизнь в городе Ра. Пусть они живут, как мы – по нашим законам – самым лучшим законам в мире.

– А почему он привязался именно к Ра? Что, других городов между ними не было?

– Хороший вопрос. Вы же понимаете - это выдуманная история – чистая фантазия, только и всего. Были, конечно, были другие города. И не только города – но и моря, и страны. Думаю, дело в том, что в Ра нашли много золота.

– Значит, в Аше золота не было?

– Было, конечно, было. Не забывайте – это очень богатый город. Там было золота больше, чем в маленьком Ра. Но Аш хотел еще больше золота. Но он не мог сказать прямо – отдай свои богатства мне. Хотя, почему не мог? Мог, конечно. Но тогда бы от Аша отвернулись другие города. И как знать, может быть, даже объединились против него. Аш был хитер и осторожен.

– И он напал на Ра?

– Вы чрезвычайно догадливы, молодые люди. Аш заявил, что не может без скорби взирать на мучения народа Ра. И взялся устанавливать в нем самый лучший порядок на земле. Маленькая армия Ра сопротивлялась недолго. Зато тот самый измученный народ, о котором так сокрушался Аш, и по сей день отстаивает свое право жить свободно – ибо никого нельзя осчастливить против воли.

– Они вправе защищать себя, эти жители Ра – пусть бы кто-нибудь напал на Коринф – мы будем сражаться и умрем, защищая родной город. – парни были единодушны.

– При этом вы будете защищать не только стены, а нечто большее, вы согласны?

– Да, конечно.

– Но это еще не конец истории. Пока Аш делал жителей Ра счастливыми, в самом Аше случился пожар. Много домов сгорело, много людей погибло и пропало в панике. И что вы думаете? Самые лучшие люди на земле вдруг стали вести себя как обычные дикари – одни принялись грабить уцелевшие дома и убивать своих же сограждан, другие превратились в слабых и беспомощных – совсем, как те, кого они еще так недавно презирали. Казалось бы – самые лучшие люди должны были проявить чудеса цивилизованности и недюжинную силу духа, ан нет – с ними произошло тоже самое, что обычно случается со всеми людьми на свете. Потом, конечно, порядок восстановили. Но вот вопрос – как вы думаете, имеют ли они право учить жить других после этого?

– А чем же кончилась эта история? Добрался Аш до золота Ра?

– Не знаю, но это и не важно. Важно то, чтобы вы поняли – нужно с уважением относится к другим людям, другим народам, пусть и непохожим на нас. Коринф – торговый город, и судя по всему, вас, молодые люди, ожидает большое будущее. Кто-то из вас будет много странствовать по свету, кто-то – решать судьбы родного города, а может, и не только его. Чем бы вы ни занимались в последствии, куда бы ни забросила вас судьба – помните, всегда помните – прежде чем бесцеремонно врываться в чужую жизнь, постарайтесь сначала разобраться, нужно ли делать это, а уж потом решайте, стоит ли, преследуя свои интересы, разрушать не вами созданное в угоду своему капризу.

2. Приемыш

Он давно откланялся и ушел, получив свою плату, а молодежь все сидела в беседке, потягивая вино. Первым нарушил молчание Диомед:

– Что он наплел про наше будущее? Мы отлично знаем, что нас ждет. И никуда не собираемся из Коринфа. Взять хотя бы Эдипа – он станет править Коринфом, когда состарится Полиб, так ведь? Что молчишь?

Эдип кивнул в знак согласия.

– Вот и хорошо. Антоний унаследует дело отца – а это целая флотилия, не так ли? Я прикуплю еще земли – отцовскую работорговлю стану совмещать с виноделием, Фарик будет грозой должников – пусть какой-нибудь чужеземец только попробует забыть внести плату в городскую казну. Клиний будет правой рукой Эдипа – кому доверять, если не друзьям, что скажете?

Он обвел собравшихся взглядом, ожидая поддержки

– Некогда нам будет думать про какие-то небывалые города – своих дел полно. Зря ты ему столько дал за никчемные речи, Антоний.

– Больно жалкий у него был вид. – розовый от вина, Антоний покраснел еще больше.

– Ты вечно всех жалеешь. Добрая душа. Смотри, как бы этот бродяжка блох не напустил.

– Ладно тебе, успокойся

Клиний, поднялся, кликнул слугу – ребята запросто распоряжались в гостях с согласия хозяина:

– Принеси-ка нам еще вина.

Вечер сгущал краски, друзья то и дело осушали кубки – разговор лениво клеился из обрывков фраз и недосказанных мыслей.

– На той неделе надо бы съездить в порт

Речь шла о гавани Саронийского залива, удаленной от города на 30 стадий. Туда вела мощеная дорога

– Приказчик что-то мудрит. Отец велел…

Взгляд Антония уперся в позолоченный кубок – язык поворачивался с трудом, его клонило в сон не то от усталости, не то от выпитого.

Диомед напротив, был оживлен, глаза блестели – он пытался расшевелить друзей, Эдип и Фарик принялись играть в кости, Клиний, на которого слова философа произвели впечатление, ворошил свою шевелюру:

– Я с ним не согласен. Коринфу нужны рабы – а где мы их возьмем, если станем уважать все народы? Кто тогда работать будет?

– Придется тебе самому впрягаться в повозку

Диомед подошел поближе, его фигура закрыла выход из беседки.

– Что ты смеешься? Возьми, к примеру, Афины – далеко ходить не будем – они повадились перехватывать наши корабли.

Это было проблемой для города. Афиняне заворачивали корабли, идущие в Коринф из Эгейского моря, вынуждая заходить в свой Пирей. Коринф терял клиентов одного за другим, а с ними и прибыль от несостоявшихся сделок. Граждан Коринфа это обстоятельство раздражало и служило темой для обсуждения везде – в бедных и богатых домах, на улицах, в храмах – где угодно возмущенные люди готовы были бесконечно говорить об этом.

– Если верить этому философу, то нужно оставить все как есть. – выронив чашу, продолжал Клиний.

Сосуд брякнулся об пол, зазвенел и застыл возле ног

– Нельзя, видите ли, мешать благу афинян. А то, что они мешают нам – это неважно, это совсем другой вопрос. Выходит им можно, а нам остается понять их и простить – разве это правильно?

– О чем ты говоришь – нет, конечно

Диомед опрокинул очередной кубок, отщипнул виноград, поморщился – голова закружилась, лицо друга принялось раздваиваться – он тяжело опустился на скамью.

Из темноты возникла чья-то физиономия. Диомед икнул с испугу (нельзя столько пить), сообразил – это же слуга.

– За господином Эдипом прислали носилки.

– О, Эдип, ты слышал? Мамочка волнуется. Переживает. Где запропастился ее приемыш? Он придет сейчас, ступай, передай: придет, никуда не денется.

– Как ты сказал? – Эдип выронил кости из рук – Приемыш?

– Ну, приемыш, подкидыш – какая разница? Не обращай внимания. Мы все равно тебя любим. – рука потянулась к кубку – Давай лучше выпьем.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Конечно. Ты не смотри, что я пьян

Диомед сощурил глаза, пытаясь лучше рассмотреть лицо Эдипа

– Ты что, расстроился, что ли? Ну, что ты. Какие пустяки. Об этом знает весь Коринф – и ничего.

Он попытался обнять его, приподнявшись со скамьи, но рухнул на место.

– Эдип. Эдип. Ты куда? Постой. Постой же.

Но Эдип шел, не оборачиваясь, по пустынной аллее.

3. … или подкидыш

Каково узнать в 16 лет, что ты – неродной сын?

Как больно, как обидно вымолвить: я – приемыш, я – подкидыш. Будто наотмашь ударили по лицу. Комок подступает к горлу, слезы режут глаза. Нет. Это неправда. Этого не может быть. Но… чей же я тогда сын? Он все придумал, это лишь глупая шутка пьяного друга. Не стоит обращать внимания на дурацкие слова.

Но отчего же сердце сжимается, дрожь бьет ознобом – неужели от выпитого вина? Ничего себе пустяки. А, если это правда? Выходит, я один н е знаю того, что известно каждому в Коринфе – так, кажется, он сказал?

Приемыш… что-то жалкое есть в этом слове. Жалкое и одновременно презрительное – приемыш, значит чужой, взятый из милости, не по праву занявший чужое место.

Перед ним возникли лица родителей – любимые, родные лица. Нет. Что же это я? Как я могу сомневаться? Мои, мои мать и отец, любимые, родные…

Эдип миновал арку, служившую выходом, и, забыв про ожидавших слуг, зашагал по темной улице в сторону дворца. Мысли бежали, возвращаясь к обидному слову, слетевшему с чужого языка. Приемыш, подкидыш – какая разница? И правда – никакой. Так сразу не разберешь – что обиднее, на самом деле. Выходит – моя мать мне не мать, отец – не отец. Разве это может быть? Его существо восставало против такого чудовищного предположения.

Эдип свернул в переулок, чтобы срезать путь и теперь почти бежал по улочке между коринфскими особняками. Площадь встретила его тишиной. В темноте парадный вход выглядел угрюмо, свет окон фасада терпел поражение перед могуществом ночи. Эдип застыл, вглядываясь в окна: в них угадывалось движение, тени появлялись и исчезали – слуги спешили выполнить приказы неугомонной Перибеи перед тем, как отправиться спать. Ярче освещен второй этаж – родители еще не ложились – они ждут его, волнуются, не спят. Как же я мог хотя бы на миг допустить, что это правда? Какой же я болван, поверить пьяным бредням.

– Подайте, господин…

Эдип вздрогнул. Старуха робко дернула его за край одежды. Грязные лохмотья источали зловоние, глаза слезились, руки покрылись коростой, волосы давно не знали расчески, голос дребезжал тихо, но настойчиво:

– Подайте, господин…

Детский голосок вторил ей из темноты:

– Подайте…

Эдип едва различил подростка, жавшегося к нищенке. Глаза уставились на него, личико шмыгнуло носом, утерлось тыльной стороной руки. Эдип нащупал кошель в складках платья.

– Твой что ли мальчик? Мать-то где?

– Какая мать, господин… Найденыш он. Так и мучаемся, еле живы…

Слова обездоленных людей при других обстоятельствах, возможно, не произвели бы на Эдипа впечатления. Сколько раз он проходил мимо нищих попрошаек едва удостаивая их взглядом. Для него они были скорее неизбежным атрибутом храмов и площадей – досадные спутники богатого города, гонимые, презираемые успешными людьми. Такая декорация могла раздражать, к ней можно было относиться равнодушно, но никогда Эдипу в голову не приходило принять эти существа за людей. Проще прогнать их с глаз долой – труднее вернуть к нормальной жизни. Теперь он вглядывался в темноту, стараясь разглядеть личико подростка – ведь на его месте мог оказаться я. Эта мысль ошеломила Эдипа. Он представил себя в рваном рубище, голодного, просящего подаяние. Рука едва не выронила расшитый кошель. Он тоже найденыш, подкидыш. Какая незавидная участь. Что ждет этого мальчика? Чему может научить эта нищенка? Воровать? Просить милостыню? Старуха еще раз дернула Эдипа – чудной господин: достал деньги, так давай же, не томи.

– Вот возьми… Возьми еще, не бойся.

Перед старухой блеснули монеты – две, три, четыре… Она поспешно запрятала в грязные складки подаяние и собиралась убраться, пока странный господин не передумал. Того и гляди, опомнится, но Эдип остановил ее:

– Скажи, а правду говорят, будто царский сын – подкидыш? – слова прозвучали глухо, мозг лихорадочно выдавал одну мысль за другой: если знает весь Коринф, то должна знать и она, эта нищенка. Вот кто скажет мне правду.

Нищенка насторожилась: кто его знает, этого чудака?

– Всякое болтают – все разве упомнишь?

– А ты постарайся. Вот возьми еще… – Эдип высыпал содержимое в ее ладонь – Забирай все. Только ответь: правда это? Может, врут? Скажи, не бойся.

– Кто его знает, может и врут… Да ты взгляни на него сам-то, сынок. – шамкала ошалевшая от денег старуха – Царица-то словно лебедушка – я хоть и видела ее издали, а любому ясно: кожа белая, глаза – голубые, волосы точно золото, и царь ей под стать. Откуда, спрашивается, у таких родителей смуглый сынок? Не иначе неродной.

Они давно растворились в темноте – нищенка и мальчик, а Эдип все смотрел на окна родительской спальни. Он был сбит с толку, раздавлен свалившимся на него несчастьем.

5. ЭТО ПРАВДА?

– Эдип. Где ты был? Что с тобой? Что случилось?

Перибея вглядывалась в его лицо. Даже в полутьме бледность Эдипа была заметна. Испуганное лицо, дрожащие губы, что не решались произнести слова, поникший взгляд, скрывавший подступившие слезы:

– Эдип, что с тобой?

Полиб приподнялся. Тревога кольнула сердце, ощущение опасности появилось вдруг, вместе с открывшейся дверью, проникло в комнату и теперь заполняло собой пространство.

Что стряслось? Почему сын с растерянным видом стоит на пороге, не решаясь войти, не поднимая глаз – стоит, опустив голову – что могло произойти?

Мать первой подошла, обняла за плечи, прижала к себе – через минуту Эдип сидел на постели в окружении родных людей. Он молчал – любящий сын, Эдип боялся и не смел задать свой вопрос. Он и так напугал их. Появиться вот так, среди ночи, встревожить, и все из-за глупых слов подвыпившего друга. Приемыш…

Эдип всматривался в их лица: у мамы прибавилось морщинок возле глаз, у отца появилась седина – как он раньше не замечал этого? Он думал, что они всегда были и вечно будут с ним. Неужели это не так? Разве возможно, что я – чужой?

Слезы подступили – такие родные, любимые люди. Нет, этого не может быть. Какой же я приемыш? А если это правда? Сомнения терзали его – он не выдержал напряжения, что не отпускало весь вечер:

Эдип уткнулся в материнское плечо и заплакал, совсем, как бывало в детстве. Этой ночью стенам родительской спальни так и не суждено было услышать мучивший его вопрос.

Но на утро, когда Перибея склонилась над сыном, поправляя подушку, Эдип открыл глаза. Они старались проникнуть в тщательно скрываемые тайны.

– Мама, скажи, это правда, что я – подкидыш?

Перибея растерялась, но, нужно отдать ей должное, взяла себя в руки.

– Да ты что, сынок? Что за глупости, Эдип? С чего ты взял?

Голос звучал уверенно. Но чувствуя необходимость поддержки, Перибея обратилась к мужу.

– Ты слышал, Полиб?

– Что такое? – Полиб выглянул из-за ширмы, где сейчас умывался.

– Наш сын спрашивает, уж не подкидыш ли он?

Полиб откликнулся просто, изгоняя сомнения Эдипа.

– Что за вздор? Какой он подкидыш?

Голос звучал жизнеутверждающе. Эдип приободрился. Как это вчера он дал себя так обмануть. Надо же. Поверить такой ерунде.

– Кто тебе такое сказал, сынок?

Она волнуется, нервничает – почему? Эдип следил за матерью, пока она продолжала:

– Мало ли, что болтают люди… Многие завидуют тебе – ты же наследник, будущий царь. У такого человека всегда найдутся завистники… Никого не слушай – ты наш, родной сын. Никогда не сомневайся в этом

Почему ее голос как-то странно дрожит? Кого она убеждает сейчас – меня или, все-таки, себя?

Нищенка возникла из вчерашней ночи. Откуда у таких родителей смуглый сынок?

– Но, мама, я не похож ни на тебя, ни на отца…

– Ты пошел в бабушку – она смуглая была, черноволосая… Скажи ему, Полиб.

Полотенце шмякнуло по плечу:

– Вставай. Хватит глупых вопросов. Итак мать напугал до полусмерти. Разве можно так, Эдип? Одевайся – поедешь со мной в порт.

Денек встретил их солнышком, в небе кружились птицы, волна набегала на берег, возвращалась в море и вновь подступала к ногам.

Отец и сын прогуливались вдоль пляжа. Худощавый Полиб, русые волосы которого, уже тронутые сединой и голубые глаза, ничем не напоминали смуглого коренастого юношу с черными, как смоль, волосами, что шел сейчас рядом.

Они походили на хороших друзей, на учителя и ученика, и, тем не менее, их сердца бились в унисон, они с полуслова понимали друг друга и одинаково видели мир с той лишь разницей, что один только вступал в него, тогда как другой уже долгие годы нес груз больших и малых дел.

Пляж заканчивался портом – вереницы кораблей двигались по своим маршрутам, рассекая волну, суета подступила ближе – отец и сын смотрели в сторону порта, обсуждая необходимость возведения новых построек. На песке возникали варианты проектов, руки указывали их будущее местоположение – они спорили, задумывались вновь, и опять обсуждали новый вариант.

Полиб, уверенный, что ему удалось отвлечь Эдипа, возвращался к утреннему вопросу, едва не заставшему их с матерью врасплох. Коринфский царь умел владеть собой – никто не мог бы заподозрить неладное, никто, кроме близких людей.

На этот раз Полиб недооценил Эдипа. Ему казалось, что он усыпил подозрения, отвлек своего ребенка, а тот, угадав действия отца, сейчас всячески помогал ему поверить в это. Так, щадя и опекая друг друга, они провели этот день, вместе вернулись под вечер, после ужина провалившись в сон.

Как вы считаете, господа? Что лучше для ребенка? Знать, или прибывать в неведении? Кто может ответить на этот вопрос?

Уж, наверное, только тот, кто на себе испытал щемящую боль от сознания, что ты – ничей, лишь волей случая попавший к людям, коих до сих пор считал родными.

Растерянность следует по пятам, слезы душат, мысли мечутся, опровергая друг друга, суть ускользает – обида застилает все и вся.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не говорите это своему усыновленному ребенку. Нельзя привыкнуть к осознанию этого ни в детстве, ни в юности. Это чистой воды иллюзия, будто ребенок по-детски легко свыкнется с этой мыслью. Это не так.

Маленький будет задавать вопросы, сравнивать себя с другими детьми, понимая и не понимая – как же это? Что с ним не так? Чем он хуже того вот мальчика или той девочки?

Отныне почва выбита из под ног, понятный мир вдруг перевернется, все подвергнется сомнению – ребенок замкнется в себе, станет раздражителен, нервным – все ваше добро наткнется на внутреннюю преграду из обид и слез, оно разобьется, не в состоянии справиться с этим.

Сколько не твердите после этого, что вы очень любите его – веры вам уже не будет. Для подростка же это равносильно предательскому удару – он еще острее, чем малыш воспримет такое известие. Свято храните эту тайну. Смените место жительства, круг знакомых – поменяйте все, чтобы это ушло на веки вместе с вами.

Такого мнения придерживались правители Коринфа. Однажды став любящей семьей для чужого ребенка, они все эти годы никому ни словом не обмолвились о том, что мальчик – приемыш.

Полиб и Перибея, решив для себя, что никогда не раскроют тайны, хранили молчание. Но им было не под силу заставить замолчать жителей Коринфа, скоро смекнувших, что дело нечисто.

Одни болтали, чтобы хоть чем-то занять свои языки, другими двигало любопытство, третьими – зависть, но при этом практически никто не желал мальчику зла. Никто даже не подумал, сколько боли такая болтовня может причинить ребенку – в глазах простых людей Эдип был баловнем судьбы, наследником правителей Коринфа.