Алексей Дмитриевич Некрасов (1874‒1960)

Также Некрасов посещал лекции А. И. Чупрова по политэкономике. Чупров был прекрасным лектором – слушать его приходили студенты многих факультетов. Как правило, лекции проходили в актовом зале, который вмещал максимальное число слушателей. Большой интерес Некрасов проявлял к истории, поэтому посещал занятия приват-доцента историко-филологического факультета Степана Федоровича Фортунатова. Он читал интересные лекции по всеобщей истории, особенно подробно останавливаясь на законодательствах европейских держав и Соединенных Штатов Америки. Университетское начальство и инспекторская служба косо смотрели на эти лекции, поэтому Фортунатову постоянно меняли аудитории, отводя нередко для занятий подвальные помещения. А. Д. Некрасов писал о нем так: «Это был маленький с огромной седой бородой человек, с необыкновенно живыми сверкающими глазками. Его называли „Черномором“. Увлекался он страшно. Рассказывая какой-нибудь анекдот про какого-нибудь государственного деятеля, он по два раза повторял его слова, и потом захлебывался, втягивая в себя воздух»[41].

Еще одна сфера деятельности, помимо учебной, в которую был погружен Некрасов, это общественная работа. Вовлек его в эту работу Борис Алексеевич Федченко, впоследствии директор Ботанического сада в Ленинграде. Его мать, Ольга Александровна Федченко (урожденная Армфельд), была женой известного путешественника Алексея Павловича Федченко, погибшего от несчастного случая в ледниках Альп в возрасте 29 лет. О. А. Федченко снимала квартиру на верхнем этаже в церковном доме, где обитали Некрасовы. Она была высокой и хромой женщиной, полностью погруженной в занятия наукой и воспитание единственного сына. Внешне ее сын напоминал Некрасову слона, так как был очень крупный и массивный, с большим носом и огромными ушами[42]. У Бориса Федченко было две страсти: энтомология и собирание оловянных солдатиков. В квартире семьи Федченко находилось множество энтомологических ящиков и коробочек с солдатиками.

Когда Некрасов поступил в университет, Борис был уже старшекурсником и председателем Московского землячества, в то время довольно многочисленного. Землячества представляли собой объединения студентов без различия, к какой партии они принадлежали. Члены землячества регулярно собирались, вносили членские взносы, имели свою кассу, откуда брали средства на разные нужды и оказание помощи товарищам. Их объединяли два органа самоуправления: Союзный совет и Судебная комиссия. Первый представлял собой студенческое объединение, занимавшееся вопросами протестов, демонстраций и забастовок; вторая – разбором конфликтов между преподавателями и студентами или между однокурсниками. Работа в землячестве так увлекла юного Алексея, что он решил в конце первого года обучения остаться на второй год, чтобы лучше подготовиться к сдаче сессии. Его двоюродный брат, Сергей Покровский, в том же году должен был окончить гимназию и далее собирался поступать на естественное отделение Московского университета. Перспектива получить в качестве однокурсника любимого друга также повлияла на выбор Алексея прослушать повторно предметы первого курса.

Вместе с Сергеем он начал основательно заниматься изучением физики, которую читал Александр Григорьевич Столетов. «Это был пожилой человек с рыжевато-седой бородой, тщательно подстриженной. Он носил золотые очки. Читал он точно, строго и ясно. Великолепно у него были поставлены опыты, которыми он иллюстрировал свои лекции. Опыты у него устраивал знаменитый лаборант Усагин. Я не помню случая, чтобы какой-нибудь опыт у него не удался»[43].

Арест и тюремное заключение

Иногда занятиям в университете мешали студенческие сходки. За собраниями студентов в значительной степени был усилен контроль со стороны инспекции. В университетах того времени находились помощники инспектора – педеля и субинспекторы. Педеля должны были фиксировать присутствие или отсутствие студентов на лекциях; они были одеты в особую, близкую к военной форму. Пропуски занятий никак не наказывались – студенты могли посещать только понравившиеся им лекции. Присутствие педелей около аудиторий для отметки прибывших на лекцию студентов особого смысла не имело. Главной задачей этих надзирателей была слежка за неблагонадежной молодежью. Они получали сведения из полицейских участков об участии тех или иных лиц в революционном движении, устраивали за ними слежку, выясняли с кем общаются неблагонадежные студенты.

Субинспекторов было столько, сколько факультетов. На физико-математическом факультете субинспектором был Я. А. Корнеев, у которого А. П. Чехов снимал дом. Этот дом на Садовой-Кудринской улице москвичи прозвали «домом-комодом», а в 1954 году он стал домом-музеем А. П. Чехова.

Субинспекторы вместе с педелями занимались исключительно порядком в университетах. Инспекторская служба внимательно следила за деятельностью землячеств, где Некрасов принимал самое активное участие. Юноша был арестован только за то, что проводил земляческие собрания в квартире отца. В декабре 1895 года, когда Алексей спал в доме, где давал частные уроки, к нему пришли приставы с обыском. Полицейские имели на руках предписание на тщательное и всестороннее обследование места проживания студента Некрасова. Ничего крамольного во время досмотра приставы не нашли, подозрение вызвали только найденные на конторке бумажки с написанными по-немецки словами, которые студент выписывал для заучивания. Некрасов объяснил полицейским назначение найденных бумажек, после чего услышал команду – взять с собой подушку, простыню и отправиться в участок. Там пристав составил протокол, где было сказано, что при обыске, кроме домашних вещей, ничего не было найдено. Алексея передали околоточному надзирателю, ведавшему околотком, или минимальной частью полицейского участка. «Околоточный пригласил меня сесть с ним на извозчика. Он завел со мной либеральный разговор, жалуясь на свою горькую долю. „Вот недавно пришлось также отвозить своего бывшего товарища. Человек интеллигентный – вместе, можно сказать, по девочкам ходили, – вот пришлось выполнять такую неприятную обязанность“. Мне запомнилось такое странное определение интеллигентности, запомнилось чувство невыспанности, запомнилась езда на извозчике и холодная лунная морозная ночь. Ехали мы довольно долго и заехали в такую часть Москвы, где мне никогда не приходилось быть до тех пор. Пункт, куда меня привезли, была тюрьма-Каменщики: там меня при свете фонаря провели по каким-то узеньким железным лестницам по широкому коридору, в которых с обеих сторон выходили двери камер и в одну из них с № 68 меня ввели. Койка была спущена со стены, я разостлал постельное белье, и меня оставили одного, заперев за мной дверь: я был в „одиночке“. На утро я увидал себя в небольшом пространстве длиной в шесть шагов, шириной в два с половиной. С одной стороны начиналось немного выше моего роста окно с решеткой, и стоял небольшой деревянный столик с табуретом около него и с полкой над ним, а у двери на противоположной стороне стояла „параша“. В двери была сделана откидывающаяся снаружи четырехугольная ставенка, через которую подавалась пища, а выше ее был устроен „глазок“, в который мог смотреть за мной надзиратель, не входя в комнату. С моей стороны была кнопка, чтобы вызвать надзирателя. По одной из длинных сторон имелась откидывающаяся от стены койка»[44], – так вспоминал свои первые дни в тюрьме А. Д. Некрасов.

В тюрьме арестованному студенту разрешили днем держать койку в разобранном виде, чтобы отдохнуть в удобное для него время. Также ему было разрешено взять с собой в одиночку две книги: «История средних веков» М. М. Стасюлевича и «Психология» У. Джемса. Чтение скрашивало юному узнику дни одиночества. Через несколько дней по просьбе Некрасова в камеру принесли чернила и тетрадь с прошитыми и пронумерованными страницами. В эту тетрадь, на которой был выведен номер камеры, он конспектировал взятые с собой книги. Когда Некрасов уставал от сидячей работы, он вставал на табурет и наблюдал из окна, как гуляли во дворе заключенные.

Через несколько дней после ареста Алексею разрешили свидание с отцом. Так как Дмитрий Петрович был в сане священника, то свидание устроили в кабинете начальника тюрьмы. Как оказалось, одновременно с обыском места, где жил Алексей, был произведен обыск и на квартире отца. Вместе с отцом проживал старший сын, Борис Дмитриевич, которому тоже инкриминировалось участие в собраниях землячеств, в связи с чем юношу арестовали и отправили в ту же тюрьму, куда отвезли его младшего брата. Братья Некрасовы пробыли в тюрьме сорок дней, после чего с врученными им паспортами и сданными на хранение деньгами были отпущены на свободу.

Вскоре после освобождения братьям нужно было явиться на Тверской бульвар, на прием к московскому обер-полицмейстеру Дмитрию Федоровичу Трепову. Трепов встречал посетителей посреди зала в окружении своих подчиненных. Он быстро выслушивал посетителей и тут же их отпускал. Когда очередь дошла до Алексея Некрасова, тот спросил о своей дальнейшей судьбе. Трепов ответил, что предварительное тюремное заключение зачислено в наказание, а от дальнейших взысканий братья Некрасовы освобождены. Это было подарком судьбы, так как не нужно было выезжать из Москвы и можно продолжить обучение в университете.

Вернувшись из тюрьмы, Алексей начал с особым рвением готовиться к экзаменам. Он очень боялся сдавать физику Столетову, но так получилось, что тот заболел и умер в мае 1896 года. Поэтому на экзамене пришлось отвечать Николаю Алексеевичу Умову, возглавившему кафедру физики после смерти Столетова. «Умову я рассказал из механики все, что мы готовили для Столетова, и он был доволен моим ответом»[45], – вспоминал впоследствии А. Д. Некрасов. Другие экзамены также были сданы успешно. «Помню экзамен у Горожанкина по морфологии растений, – пишет Некрасов в своих мемуарах, – мне достался билет про плоды и семена. Готовясь по Фишеру Вальдгейму, я сказал, что вишня относится к плодам с растрескивающимися семенами. Горожанкин запротестовал: я сослался на Фишера: проверили, оказалось действительно Фишер писал эту галиматью. Горожанкин покачал головой и сказал, что у Фишера вообще много ерунды»[46].

Практикум по зоологии беспозвоночных вел ассистент Зографа – Николай Васильевич Богоявленский, впоследствии профессор эмбриологии и гистологии (фото 23, 24). На одном из последних занятий он обратился к группе с предложением отправиться весной на Глубокое озеро, где находилась гидробиологическая станция. Это была первая пресноводная станция в России, основанная Н. Ю. Зографом в 1891 году. Немного ранее, в 1890 году, была создана пресноводная станция в Германии на Пленском озере[47]. А первая американская пресноводная станция на р. Иллинойс была запущена в 1894 году[48]. Несмотря на то, что подготовительную работу по устройству станции на Глубоком озере вел Зограф, «душой станции» стал студент Сергей Алексеевич Зернов, впоследствии ставший академиком. Студентов-естественников привлекала возможность изучать живые объекты на природе. Первоначально станция представляла собой деревенскую избу, в которой жили сторож Николай и его жена Нинила. В избе была большая комната с видом из окон на озеро, она фактически и выполняла функции лаборатории.

Практика на биологической станции на Глубоком озере

После окончания первого курса Некрасов выехал на летнюю практику, организованную на биологической станции на озере Глубоком. Вместе с ним в этот год на станции работали его двоюродный брат Сергей Покровский и Владимир Гаряев. Сергей Викторович Покровский, еще будучи студентом, писал разные научно-популярные очерки, а с 1912 года стал публиковать художественные произведения. Кроме многочисленных рассказов о животных, он написал биографии Н. М. Пржевальского, И. В. Мичурина, Г. Е. и М. Е. Грум-Гржимайло. Владимир Петрович Гаряев в 1897 году создал первую на Байкале биологическую станцию, затем работал ассистентом на морской станции в Вильфранш-сюр-Мер.

С. А. Зернов обучал молодежь методам физического и химического изучения водоемов и определения видового состава гидробионтов. С утра Зернов отправлялся со студентами на лодках «Циклоп» и «Дафния» в поисках гидробиологического материала, затем они определяли пойманных животных, готовили препараты, вскрывали и анатомировали моллюсков, ракообразных и насекомых. «Я помню, как неведомый мне раньше животный мир раскрывался перед моим взором; как маленькая с зелененькой обложкой тетрадка для рисования покрывалась тщательными рисунками микроскопических объектов и зарисованными органами вскрываемых животных!»[49] – писал о своей первой гидробиологической практике А. Д. Некрасов.

На следующий год, после окончания второго курса, Некрасов работал на биостанции Глубокого озера вместе с Д. П. Филатовым, С. В. Покровским и В. А. Фоминым. Фомин был братом известного архитектора Ивана Александровича Фомина, автора проектов: дом «Динамо» на ул. Большая Лубянка, 12; здание Наркомата путей сообщения на ул. Садово-Черногрядской, 1; станция метро «Красные Ворота»[50]. Дмитрий Петрович Филатов показался Некрасову неинтересным в общении и невзрачным юношей с коротко стриженой головой. Но позднее они подружились. Некрасов писал: «Чем больше я его (Д. П. Филатова. – Прим. Р.Ф.) узнавал, тем более он мне нравился. Он уже не казался мне незначительным. Мне импонировала его личность уверенная, определенная. Хорошо помню, мне нравилась даже его походка и взгляд немного сверху с откинутой назад головой, и я ловил себя на том, что невольно подражал ему в этом. Мне нравилось, что он хорошо знал литературу и любил приводить цитаты из самых разнообразных источников»[51]. Однажды, увидев Некрасова в новом костюме, он воскликнул: «В сем одеянии странном не узнаю царя православного!»[52]. Филатов обладал самостоятельностью суждения. Как-то студенты в разговоре пренебрежительно отозвались о Зографе. Это шаблонное к нему отношение прекрасно описано у Андрея Белого в его «На рубеже двух столетий». Филатов же пресек своих товарищей, сказав, что Зограф гораздо больше их знает зоологию, поэтому нечего потешаться над ученым.

На практике студенты получили темы, связанные с изучением эмбрионального развития какого-нибудь беспозвоночного. Филатов взял себе в качестве темы исследования – развитие прудовой пиявки Helobdella stagnalis, Некрасов – развитие обыкновенного прудовика Lymnaea stagnalis, Покровский – развитие паука-крестовика Araneus diadematus.

Работа на биостанции оказала решающее влияние на дальнейшую жизнь Некрасова, так как впоследствии он стал энтузиастом именно такой организации летней практики студентов-естественников. Первая студенческая работа Некрасова также определила его интерес к изучению развития и размножения животных.

На третьем курсе Некрасов начал работу над сочинением, которое предполагало изучение большого массива литературы, сбор необходимого материала и его анализ. Интерес к изучению зоологии поспособствовал тому, что Некрасов и Сергей Покровский стали принимать участие в семинаре, организованном Н. Ю. Зографом. На семинаре обсуждались новые для того времени открытия в генетике, цитологии, физиологии, биохимии. Семинар играл колоссальную роль в пропаганде и продвижении новых направлений исследований. Зограф поручил Некрасову реферировать статью протистолога Фрица Шаудина о размножении солнечников, что заставило студента ознакомиться и с некоторыми другими статьями в немецких зоологических журналах, на которые ссылался автор. «Тогда после моего доклада, – вспоминал А. Д. Некрасов, – выступил А. А. Тихомиров с возражением против тех гомологий и филогенетических построений, на которые пускался Шаудин»[53].

Преподаватели Московского университета

Александр Андреевич Тихомиров в 1899–1904 годах занимал пост ректора Московского университета и параллельно – директора Зоологического музея. Первоначально Тихомиров был сторонником дарвинизма, а затем занял позицию ярого антидарвиниста. Зоолог и историк науки В. В. Малахов отмечал, что Тихомирова не воспринимали студенты, так как он, несмотря на научные заслуги, был реакционером и консерватором. Критика дарвинизма снискала А. А. Тихомирову большую популярность среди духовенства, представители которого приходили на его лекции и занимали первые ряды в аудитории. Свои лекции он начинал не с обычного «Милостивые государи и милостивые государыни», а с обращения «Ваши преосвященства, милостивые государи и милостивые государыни». А. Д. Некрасов так описал А. А. Тихомирова: «Тон у него даже на лекциях, вообще говоря, очень ясно и толково составленных (особенно по позвоночным животным), был как у какого-то пшюта[54], и читал он всегда, как-то нелепо раскачиваясь своим телом и помахивая своей палочкой-указкой. Курс позвоночных его был, конечно, неплох. Его опыты с искусственным партеногенезом были по идее очень интересны. Тем не менее как-то чувствовалось, что вопросы карьеры для него идут впереди. Того увлечения наукой (греной шелковичного червя), которое подметил у него Белый, я не замечал. Зато при мне Александр Андреевич неуклонно стремился вверх по административной лестнице: секретарь факультета, декан, помощник ректора, ректор, директор Департамента Народного Просвещения – вот последующие его этапы. <…> Говорили, и это может быть справедливо, что при старом режиме он метил на место обер-прокурора Святейшего Синода»[55].

А. А. Тихомиров публично боролся с атеизмом, широко распространенным в университетской среде. Он возмущенно выступал против К. А. Тимирязева, про которого говорил, что он «за казенный счет изгоняет Бога из науки». Особенно А. А. Тихомиров ненавидел либералов. Весьма умеренного либерала и крупного зоолога М. А. Мензбира он пренебрежительно называл «

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Макаров И. Ученый, общественник, патриот // Горьковская коммуна. 1949 г. 26 октября. С. 3.

2

Никитенко М. Н. Неутомимый труженик и пропагандист научных знаний // Природа. 1951. № 5. С. 78–79.

3

Там же.

4

Соболь С Л., Бляхер Л. Я. А. Д. Некрасов (к 80-летию со дня рождения) // Труды ИИЕТ АН СССР. М.: Изд-во АН СССР, 1955. Т. 4. С. 390–399.

5

Артемов Н. М. Памяти Алексея Дмитриевича Некрасова (1874–1960) // Научные доклады высшей школы. Биологические науки. 1961. № 2. С. 241–242.

6

Бляхер Л. Я. А. Д. Некрасов (некролог) // Вопросы истории естествознания и техники. 1961. Вып. 11. С. 196–197.

7

Мирзоян Э. Н. Памяти Алексея Дмитриевича Некрасова (1874–1960) // Бюллетень Московского общества испытателей природы. Отдел биологический. 1962. Т. 67. Вып. 1. С. 136–138.

8

Некрасов А. Д. Воспоминания / Редактор-составитель Л. Д. Некрасова, допечатная подготовка Н. Г. Ордынской. Чебоксары: [Б.и.], 2023. 680 с.

9

[Артемов Н. М. Алексей Дмитриевич Некрасов. Библиографический указатель. Горький: ГГУ, 1989. 24 с.] // МННГУиКП-1295.

10

Сельцом до революции называлась помещичья усадьба с церковью.

11

[Некрасов А. Д. Воспоминания. Часть 1] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 37. Л. 1.

12

Ранним священником назывался священник, который служил по праздникам ранние обедни и в случае нужды заменявший приходского священника.

13

Левшинский переулок находится между Арбатом и ул. Пречистинкой.

14

Он перевел такие работы Ф. Кемпийского, как «Долина лилий», «Цветник роз».

15

[Некрасов А. Д. Воспоминания. Часть 1] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 37. Л. 3.

16

Там же. Л. 3–4.

17

Смотритель в настоящее время приравнивается к директору учебного заведения.

18

[Некрасов А. Д. Воспоминания. Часть 1] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 37. Л. 16.

19

Там же. Л. 7.

20

Там же. Л. 10–11.

21

Там же. Л. 12.

22

Некрасов Николай Федорович (1874–1923) – российский художник. Окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества (1902). Ученик Н. А. Касаткина, В. А. Серова и К. А. Коровина. Известен как пейзажист, портретист и автор картин на бытовые и исторические темы. В 1905–1923 гг. преподавал рисование в Симбирской чувашской учительской школе.

23

[Некрасов А. Д. Воспоминания. Часть 1] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 37. Л. 20.

24

Там же. Л. 27.

25

Там же. Л. 31.

26

Там же. Л. 51.

27

Там же. Л. 38.

28

Фандо Р. А. Научная карикатура как зеркало настроений ученого сообщества: сатирический журнал зоологов Московского университета // Вопросы истории естествознания и техники. 2016. Т. 37. № 1. С. 27–49.

29

Там же. Л. 61–62.

30

Там же. Л. 65.

31

Там же. Л. 67.

32

[Из студенческих воспоминаний биолога Московского университета] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 5.

33

[Из студенческих воспоминаний биолога Московского университета] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 6.

34

Зёрнов В. Д. Записки русского интеллигента. М.: Индрик, 2005. 398 с.

35

[Из студенческих воспоминаний биолога Московского университета] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 4.

36

Там же. Л. 5.

37

Там же. Л. 7.

38

Там же. Л. 6.

39

Там же. Л. 7.

40

Там же. Л. 9.

41

Там же. Л. 9.

42

Там же. Л. 9—10.

43

Там же. Л. 4.

44

Там же. Л. 16.

45

Там же. Л. 24.

46

Там же. Л. 24–25.

47

Зограф Н. Ю. Гидро-биологическая станция на Пленском озере в Голштинии и на Глубоком озере Рузского уезда Московской губернии. М.: Тип. Э. Лисснера и Ю. Романа, 1896. 10 с.

48

Плавильщиков Н. Н. Очерки по истории зоологии. М.: Госучпедгиз, 1941. 295 с.

49

[Из студенческих воспоминаний биолога Московского университета] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 31.

50

Нащокина М. В. Сто архитекторов московского модерна. М.: Жираф, 2000. 302 с.

51

[Некрасов А. Д. Воспоминания о Д. П. Филатове] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 43. Л. 1.

52

Там же.

53

[Из студенческих воспоминаний биолога Московского университета] // НБ МГУ ОРКиР. Ф. 48. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 35.

54

Пшют – щеголь.

55

[Некрасов А. Д. Картины жизни студента-естественника Московского университета второй половины девяностых годов XIX в.] // Архив Лидии Дмитриевны Некрасовой (внучки А. Д. Некрасова). Л. 57.