Алексей Дмитриевич Некрасов (1874‒1960)

Вернувшись в Москву, семья поселилась на первом этаже двухэтажного дома в Гагаринском переулке. Дмитрий Петрович своими силами сделал ремонт в квартире, перевез и расставил мебель. Некрасовы начали обустраиваться на новом месте. Старший сын Борис, учившийся в Перервенском духовном училище, поступил в четвертый класс Московского Заиконоспасского духовного училища, после окончания которого продолжил образование в духовной семинарии. Алексея отдали в детский сад М. Г. Корадиной на Тверском бульваре. В детском саду воспитывалось около пятнадцати детей, мальчиков и девочек, в том числе и кузены Алексея – Николай Некрасов и Сергей Покровский. С детьми занимались математикой, чтением, письмом и французским языком, в образовательную программу сада входили также занятия по развитию художественных и музыкальных способностей воспитанников, посещения выставок и достопримечательностей Москвы, игры на свежем воздухе.

Летом семья Некрасовых снимала дачу в Филях, недалеко от Москвы. По соседству снимали дачу две семьи – Семена Сергеевича Владимирского (брата матери) и Виктора Тимофеевича Покровского (мужа сестры матери). На даче, которую снимали Владимирские, давал частные уроки старший сын Семена Сергеевича – Алексей Семенович Владимирский, преподававший латинский и греческий языки в гимназии Поливанова. К нему на занятия приезжали – будущий известный ботаник, хранитель гербария Московского университета Д. П. Сырейщиков и будущий книгоиздатель М. В. Сабашников. Часто юноши добирались до дачи на велосипедах. Иногда после занятий они купались вместе с обитателями дач в небольшой реке Фильке. Купание было одним из любимых занятий филевской ребятни. А. Д. Некрасов так вспоминал о летних прогулках и водных пристрастиях: «Мы начали учиться плавать сперва с бычьими пузырями, а потом и так, и я скоро мог с гордостью сказать, что переплывал Фильку „на тот берег“ (всего два шага глубокого места!). Купались мы с Сережей с наслаждением, пока не дрожали с головы до ног. „Сережа, ты дрожишь?“ – спрашивал я его. „Нннетт не ддрожжуу“, – отвечал он. „А ттыы?“ „И яя нне ддрожжу!“ Потом, особенно с Мишей, мы предпочитали купание на Москве-реке, куда было подальше – версты две, три. Мы проходили рощу, потом поле, потом опять входили в лес, пересекали большое шоссе, шли Кунцевским парком по песочным дорожкам мимо песчаных куч, где было много чертовых пальцев, про которые говорили, что они образуются от ударов молнии в песок (на самом деле это были „белемниты“ – ископаемые раковины морских головоногих), мимо развесистых лип к мосту над оврагом, откуда мы спускались к берегу Москвы-реки с ее каменистым хрящевым дном»[25].

Одна из детских забав на даче – постановка спектаклей и живых картинок. Живые картинки представляли собой имитацию известных художественных произведений. Например, для постановки «Охотников на привале» с картины В. Г. Перова юный Алеша с ребятами положили на пол большое зеркало, в щели пола воткнули ветки деревьев. Один мальчик изображал охотника, который рассказывал о своих приключениях, другой – сидящего на коленях мужчину, принимающего рассказ за чистую монету. Алексею достался герой, лежащий сзади и с лукавой усмешкой почесывающий затылок.

Учеба во 2-й Московской гимназии

В 1884 году родители решили дать мальчику светское образование, в отличие от старшего сына Бориса, учившегося в духовной семинарии. Алексей поступил в подготовительный класс 2-й Московской четырехклассной гимназии на Якиманке. Большим плюсом 2-й гимназии было наличие большого двора, где ученики могли играть в подвижные игры: до уроков, на большой перемене и после уроков. «Любимая игра была в лапту, очень подвижная, с беганием, с упражнением в меткости, в ловле мяча, в делании „свечек“. При ударе лаптой, то есть соответствующей формы палкой по мячу несколько снизу и немного вперед, мяч улетал высоко-высоко: это называлось „свечкой“. Хорошие игроки „водившей“ партии ловили такой мяч, и их партия тогда выигрывала, и противная шла „водить“. Однако при игре „черным“ литым мячом он, вероятно вращаясь, от удара „обжигал“ руки ловящему и не всякий осмеливался ловить мяч при „свечке“. Гораздо труднее было поймать мяч, если удар лаптой по нему был рассчитан так, чтобы мяч летел не так высоко, более горизонтально над самыми головами водящих. Были мастера и такого удара. Это была увлекательная игра, которой я предавался со страстью. Я играл неплохо, давал „свечки“ и бегал быстро. Меня часто выбирали „маткой“, то есть я должен был быть последним, имевшим право на три удара мячом, чтобы „выручать“ свою партию. Задачей матки было запустить ударом лаптой мяч так далеко, чтобы игроки своей партии успели пробежать до особой черты и обратно, прежде чем мяч подадут назад. Дома же у Власия я играл еще в бабки и городки», – писал А. Д. Некрасов.

Обратная дорога Алексея из гимназии на Якиманке была неблизкой. Сначала он шел до Малого Каменного моста, потом до Большого Каменного моста, после проходил Храм Христа Спасителя и сворачивал в Гагаринский переулок. Иногда его провожал до дома двоюродный брат Сергей Покровский. Мальчики всю дорогу беседовали, пересказывали друг другу прочитанные книги, делились своими мыслями и впечатлениями. Сергей очень любил поэзию и помогал попутчику почувствовать поэтику и эстетику стихов Пушкина, Лермонтова, Фета, Тютчева.

В первом классе Алексей учился на отлично, и его имя значилось на «золотой доске». Математику в гимназии вел В. И. Васильев, необычайно строгий и требовательный к решению задач и ведению тетрадей. Латинский язык тоже преподавался с первого класса в объеме 8 часов в неделю, причем по субботам гимназисты писали экстемпорале – письменное упражнение, состоявшее в переводе без подготовки русского текста на латинский язык. Греческий язык начинали изучать с третьего класса. Латынь и греческий в гимназии вел Н. А. Сперанский. Он «гонял» учеников по склонениям и спряжениям слов. «Дает какое-нибудь слово латинское или греческое и спрашивает в разбивку „аккузативус плюралис, аблативус, сингулярис, дативус, плюралис“. Потом, если все более или менее благополучно, то он в заключение дает переводить на иностранный язык фразу и написать ее на доске. После этого следует стереотипное: „Довольно с Вас!“ и ставится отметка в классный журнал и балльник. Следующий ученик повторяет последнюю фразу и еще раз переводит ее. Если же ученик сильно врет в склонении или спряжении, Н.А. прерывает: „Довольно с Вас!“ – и водружается двойка»[26].

Некрасов вспоминал, что до начала уроков истории гимназисты могли положить на стол учителя записку, в которой сообщалось, что такой-то ученик прочитал дополнительно историческую книгу. Учитель вызывал ученика, подавшего записку, и гимназист рассказывал материал за рамками учебника. Это было очень интересно для одноклассников, а выступавший часто за это сообщение получал дополнительную оценку.

Трагедия в семье

Когда Алексей перешел во второй класс, в семье произошла огромная трагедия – после родов умерла горячо любимая им мать. «Папа накануне смерти привел нас, мальчиков, к маме, которая захотела с нами проститься. „Будь добрым, честным“, – сказала мне мама, – и, указывая глазами на Борю, прибавила: „Будьте друзьями“. – Как горячо я молился в тот вечер, прося Бога сохранить маму», – вспоминал спустя годы А. Д. Некрасов. Панихиду по усопшей служил Дмитрий Петрович, который тосковал по своей супруге всю оставшуюся жизнь, хотя и прожил после ее смерти еще тридцать лет.

Смерть матери сильно повлияла на Алексея Некрасова. С потерей близкого человека мальчик не мог смириться. Он стал безразличен к учебе, начал приносить «тройки» за плохо подготовленные уроки. После смерти Екатерины Сергеевны в дом Некрасовых переехала тетя Аннета – незамужняя сестра Дмитрия Петровича. «Я был очень чувствительный мальчик, и хотя тетя Аннета была добрейшая женщина, меня очень раздражало, что она так не похожа на маму, и должно было пройти много времени, пока я не привык и не привязался к ней»[27], – вспоминал впоследствии А. Д. Некрасов. Свой душевный покой юный Алексей находил в сближении с двоюродными братьями – Сергеем и Николаем, также мальчик очень привязался к родному брату Борису, окончившему к тому времени Заиконоспасское духовное училище и поступившего в Московскую духовную семинарию. Смерть Екатерины Сергеевны изменила уклад семьи Некрасовых: меньше стали встречать гостей, посещать культурные мероприятия, перестали снимать дачу на лето. Алексей с Борисом летом выезжали на дачи к родственникам, перемещаясь от одних родных к другим.

Особенно они любили бывать в Царицыно, на даче своего дяди, Федора Петровича Некрасова. «Дядя Федор», так звали его племянники, был достаточно образованным и начитанным. В юности он служил гувернером у сына одной аристократической дамы, преподавал ему естественные и гуманитарные дисциплины, обучал иностранным языкам. Он свободно объяснялся на немецком и французском языках, любил проводить с детьми физические опыты, составлять географические карты. Его сын Николай, наоборот, был увлечен художественным творчеством. Мальчик учился рисовать у известного в то время художника-графика – Николая Авенировича Мартынова. У Мартынова брали уроки многие зоологи, в частности, М. А. Мензбир, В. Н. Львов, П. П. Сушкин, А. Н. Северцов[28]. На даче Николай практически каждый день ходил «на этюды», Алексей сопровождал его, прихватив с собой интересную книгу.

После смерти своей сестры Мария Сергеевна и ее муж, Виктор Тимофеевич Покровский, отказались от аренды дачи в Филях и начали на лето снимать домик под Подольском в имении графини М. Э. Келлер. Их старшая дочь Ольга вышла замуж за Александра Павловича Казанского, философа, изучавшего наследие Аристотеля, профессора Новороссийского университета. Сын Ольги и Александра, Борис Александрович Казанский, стал впоследствии выдающимся химиком-органиком, открывшим новые реакции получения различных углеводородов. Интересно, что Покровские, Казанские и Владимирские были тесно сплетены не одним браком. Брат Виктора Тимофеевича, Евгений Тимофеевич Покровский, был женат на сестре Александра Павловича Казанского – Евдокии Павловне. Ее сестра, Елизавета Павловна, была замужем за Сергеем Алексеевичем Владимирским, двоюродным братом А. Д. Некрасова. Семьи Казанских, Покровских и Некрасовых, несмотря на принадлежность к церковному сословию, любили светские вечера: играли на музыкальных инструментах, пели, много читали, ставили любительские спектакли, беседовали часами на различные темы.

Учеба в 6-й Московской гимназии

По окончании четырех классов прогимназии Алексей поступил в пятый класс 6-й гимназии, находившейся в Толмачевском переулке, недалеко от Третьяковской галереи. После окончания уроков, около двух часов пополудни, он оставлял ранец в швейцарской галерее и до трех часов рассматривал какой-нибудь один зал.

В 6-й гимназии было достаточно много выдающихся педагогов и талантливых учеников. В одном классе с Алексеем, например, учился будущий писатель Иван Шмелев. Русский язык и литературу в этой гимназии преподавал Д. И. Цветаев, брат основателя Музея изящных искусств. Большое удовольствие Некрасову доставляло написание сочинений по литературе. Остальные предметы, на его взгляд, преподавались в гимназии неважно. Естественные науки изучали только в теории, без лабораторных и практических занятий. «Естественно, писал А. Д. Некрасов, развитие мое и интересы шли помимо гимназии. Дружба с Колей, помимо выставок и искусства (мы ходили с ним не раз на Французскую выставку, открытую в Москве, где я знакомился с таким своеобразным французским искусством), связана была еще с двумя предприятиями, возникшими в четвертой Московской гимназии, где учился Коля. Это были гимназический журнал, участвовать в котором были приглашены я и Сережа, и „кружок“, собиравшийся то у того, то у другого из участников с разными докладами, отражавший очень пестрый состав кружка, где были и толстовцы, и народники, и „буржуи“, а то и просто оригиналы. Один из таких оригиналов поставил, например, темой доклада „Полигамия и моногамия“, где доказывал преимущества первой над второй. Толстовец выходил из себя, доказывая все преимущества моногамии и возможности, если жена плохо ведет себя, усовестить жену и достичь вожделенного мира»[29].

Чтение художественной и научной литературы – это увлечение, которому Некрасов был верен всю свою жизнь. Ему очень нравились книги по истории. Еще будучи гимназистом, он прочитал и законспектировал три тома хрестоматии «История средних веков» М. М. Стасюлевича, в которой содержалось большое количество выдержек из первоисточников – летописей, писем монахов и средневековой знати. Брат Алексея, Борис, тоже интересовался историей, поэтому после окончания духовной семинарии сдал экстерном гимназический «экзамен зрелости» и поступил на историко-филологическое отделение Московского университета. Он приносил гектографированные лекции своих профессоров, и Алексей с упоением читал лекции таких историков, как В. О. Ключевский, П. Г. Виноградов, В. И. Герье.

Алексей Некрасов увлекался постановкой любительских спектаклей; особенно много постановок устраивали на дачах во время летнего отдыха. Его брату Борису, обладавшему крупными чертами лица и низким баритоном, доставались такие роли, как городничего в «Ревизоре», купца Большого в «Свои люди – сочтемся», Африкана Коршунова в «Бедность не порок». Для Алексея Покровского выбирались характерные роли, в частности, Хлестакова в «Ревизоре», Любима Торцова в «Бедность не порок». Также в спектаклях принимали участие Михаил Павлович Казанский, Анна Владимирская, Сергей Покровский и другие члены семейств Некрасовых – Покровских – Казанских – Владимирских. В день премьеры оживал весь дачный поселок; специально выписывался гример из Москвы, который привозил с собой костюмы, парики, искусственные усы и бороды. Заранее расклеивались афиши. На спектакли приходило достаточно много посетителей. Ставились спектакли и в Москве, особенно на праздники – Рождество, Святки, чьи-то именины. После спектаклей обычно устраивались званые ужины, где беседовали о разных инцидентах, без которых практически не обходился ни один любительский спектакль.

Шестую Московскую гимназию А. Некрасов окончил в 1894 году с серебряной медалью.

К выбору специальности Алексей Некрасов пришел не сразу. Он был разносторонним подростком: увлекался историей, экономикой, логикой, философией, изобразительным искусством, поэзией. Приближалось окончание восьмого класса гимназии, и Алексею нужно было определяться с выбором будущей профессии. По этому поводу у него рождались следующие мысли: «Одно время я думал о медицинском факультете, о профессии врача. Из неясных идеалов, рисовавшихся передо мной, был и идеал Алеши Карамазова, который говорил, что „за людьми надо как за больными в больницах ходить“. <…> Но я никогда не был практик, меня всегда привлекала или красота или истина. <…> Коля Некрасов всегда называл меня „мечтателем“. Однако, чтобы себя проверить, я в восьмом классе гимназии записался на серию популярных лекций по физиологии человека и медицине, которые читали в то время по вечерам профессора Московского университета: Мороховец, Фохт, Тихомиров, Шервинский и еще кто-то. Я все их прослушал внимательно; но они нисколько не поддержали моего робкого желания сделаться доктором»[30].

Алексей рассматривал как вариант поступления юридический факультет, где изучались право и политическая экономика, столь важные для понимания общественной жизни. На выбор юноши повлиял приезд дальнего родственника, студента Петербургского университета Александра Виноградского. В семье его в шутку называли «сватом», так как будучи мальчишкой он сватал Алексея к своей сестре. Узнав, что выпускник гимназии стоит перед выбором университетского факультета, «сват» посоветовал не поступать ни на юридический, ни на медицинский. Виноградский утвердительно заявил, что поступать нужно только на естественное отделение физико-математического факультета. «И вот я решил: кончу естественный факультет, перейду на историко-филологический и буду таким образом хорошим мыслителем или историком с хорошей естественно-исторической подготовкой. Среди всей нашей многочисленной родни я был первым, избравшим естественное отделение физико-математического факультета. Но интерес к истории остался у меня на всю жизнь», – писал Д. Некрасов[31].

Для Алексея Некрасова желание учиться в университете определяла не только жажда научного познания, но и стремление приобщиться к культурной и общественной жизни московского студенчества. В восьмом классе гимназии он со своими товарищами стал посещать студенческие концерты в пользу Общества вспомоществования студентам университета. Общество оказывало существенную поддержку в оплате обучения малоимущих студентов. Некоторые из бедных студентов после окончания университета становились высокооплачиваемыми специалистами и начинали жертвовать деньги в вышеупомянутое Общество. К участию в концертах Общества привлекались популярные артисты, которые не требовали никакого гонорара за выступления. Кроме того, на благотворительных вечерах выступал студенческий хор. Борис Некрасов, старший брат Алексея, будучи в это время студентом Московского университета, обладал прекрасным голосом и выступал на этих концертах. Вместе с Борисом в хоре пел студент юридического факультета Л. В. Собинов, впоследствии выдающийся оперный певец. Вот какие впечатления он произвел на А. Д. Некрасова: «Небольшой худенький студент выступал как запевала. Это был действительно редкий по красоте звука чудесный молодой голос, тенор. Я запомнил фамилию тенора-студента и предложил товарищам по окончанию этого хора вызывать запевалу. „Со-о-бинов, браво, Со-обинов“, – кричали мы. Я таким образом могу думать, мы с товарищами были первыми, кто вызывал Собинова в его публичном большом исполнении»[32]. И позднее, когда Собинов стал знаменитым, он продолжал выступать в студенческих концертах, оставаясь долгое время преданным студенческому братству.

Глава 2. Студенческие годы в Императорском Московском университете

В 1894 году А. Некрасов поступил на естественное отделение физико-математического факультета Императорского Московского университета. «И вот я в Университете, – писал А. Д. Некрасов. – Я надеваю чей-то студенческий мундир (своего у меня не было: я сшил себе только удобную „тужурку“ и брюки-диагональ) и вхожу в тесное помещение канцелярии. Там я должен „представиться“ „инспектору студентов“, которым тогда был математик и механик Давыдовский, „во всей форме“. Я в чужом мундире, и мне кто-то услужливо здесь же в канцелярии дает шпагу. Я ее устраиваю на месте и в таком виде предстаю перед очами Давыдовского»[33].

Другой студент естественного отделения, В. Д. Зёрнов, который поступал в университет через три года после Некрасова, отмечал, что перед Давыдовским новые студенты должны были представляться в форменном сюртуке и непременно при шпаге, которую служитель инспектора предлагал напрокат нуждающимся за 10 копеек. Студенты заходили по одному в кабинет инспектора, называли фамилию и факультет. Инспектор выдавал каждому юноше «Правила для студентов» для прочтения и дальнейшего исполнения[34].

В первый же свой учебный день Алексей отправился в Зоологический музей, так как там Н. Ю. Зограф начинал читать курс зоологии. Здание Зоологического музея университета до 1902 года находилось на Большой Никитской улице, слева, если идти со стороны Манежной площади, в крыле университетского здания, за церковью святой Татианы. Современное здание Зоологического музея, построенное в 1898–1902 годах по проекту архитектора К. М. Быховского, находится на противоположной стороне улицы Большая Никитская. В 1894 году музей занимал большой зал с колоннами и хорами и был заставлен стеклянными шкафами с коллекциями, чучелами животных и препаратами. В музее находилась также аудитория, в которой амфитеатром в пять-шесть рядов располагались места для слушателей – напротив длинной кафедры. В здании находились «клетки» – места для работы аспирантов и ассистентов. На последних курсах обучения Некрасов вместе с братом Сергеем Покровским занимал одну такую клетку, называя ее «двуядерной».

Когда студент Некрасов пришел в аудиторию Зоологического музея, то свободных мест в амфитеатре практически уже не было. Вновь прибывающие студенты толпились в проходе из музея в аудиторию. «Стали слушать лекцию, которую начал читать черный, как жук, довольно полный Николай Юрьевич Зограф. Я оглядывал своих новых товарищей, встретился с худым и длинным Петрункевичем, сыном известного тверского земца, и обратил внимание на прекрасный профиль одного студента с длинными волнистыми волосами и в очках. Он напоминал Лермонтовского демона. Я потом познакомился с ним: фамилия его была Алеев. Я перенес свое внимание на лекцию по зоологии, которую довольно живо читал Зограф»[35] (фото 11 на вклейке).

Некрасов еще застал в университете А. П. Богданова, который с 1863 по 1896 год и до самой смерти руководил Зоологическим музеем. Он был прекрасным организатором. Привлекал для зоомузея средства от разных благотворителей, которым он «выбивал» медали и ордена. Богданов создал прекрасный Политехнический музей, где организовал бесплатные лекции для посещения всех желающих. Еще в раннем детстве Некрасов посетил одну из таких лекций «о свете», которую читал его дядя, учитель средней школы Федор Петрович Некрасов. А. П. Богданов организовал Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии. По мнению А. Д. Некрасова, «как исследователь Богданов не представлял ничего замечательного. Однако, с одной стороны, он чрезвычайно внимательно следил за научной литературой, выписывал все важнейшие иностранные научные журналы»[36]. Так Некрасову запомнился этот корифей: «Старик Богданов, низенький и толстоватый с бритым подбородком, тонкими губами и умным лицом, читал нам лекции, как разговаривая с нами тихим глухим голосом. Не помню их содержание сейчас, но помню, что он закончил первую из них приглашением перспективы для студентов»[37].

Учился Некрасов у Богданова недолго – он скончался в 1896 году. Перед смертью А. П. Богданов разослал своим знакомым зоологам за границу телеграммы: «Анатолий Богданов умер», и подписал – Анатолий Богданов. После его смерти директором зоомузея был назначен его ученик – Александр Андреевич Тихомиров, хранителем музея – Григорий Александрович Кожевников. По воспоминаниям Некрасова, Зограф был очень обижен этим предпочтением Тихомирова – это назначение заранее обсуждалось с Тихомировым и было подготовлено Богдановым еще до его смерти[38].

В университете Некрасов подружился с Владимиром Васильевичем Поповым, художником-анималистом. Попов окончил Строгановское училище, он рисовал и лепил животных, самостоятельно занимался зоологией. Богданов отправил Попова за границу с целью изучения опыта содержания животных в аквариумах и зоологических садах. Положительный зарубежный опыт планировалось внедрить в практику Московского зоосада, который был создан Императорским Русским обществом акклиматизации животных и растений (ИРОАЖР) по инициативе А. П. Богданова в 1864 году. С первых же лет своего существования зоосад оказался в тяжелом материальном положении, так как выручка от продажи билетов и частные пожертвования не покрывали расходов на содержание животных. Пришлось часть животных продавать за границу. В 1874 году зоосад отдали в аренду на несколько лет купцу А. А. Рябинину, который не смог поправить положение дел, и здания зоосада пришли в полный упадок. В 1878 году зоосад был снова возвращен ИРОАЖР, а директором зоосада назначен вернувшийся из-за границы В. В. Попов, который проработал на этой должности с 1878 по 1880 год. Об А. П. Богданове Владимир Васильевич говорил Некрасову: «Я уже давно живу на свете и помню еще крепостное право: какая тогда была дисциплина в войсках, например. Но такой дисциплины, чтобы так держать в руках всех подчиненных и зависящих от него людей, какая была в Зоологическом музее у Анатолия Петровича, я нигде и никогда не видал»[39].

Кроме занятий по естественным дисциплинам, Некрасов слушал лекции на других факультетах. Он с огромным интересом посещал лекции по логике, которые читал профессор Матвей Михайлович Троицкий на историко-филологическом факультете. «Троицкий был невысокого роста старик довольно благообразного вида с седыми усами, который был деканом своего факультета и во время студенческих беспорядков цеплял себе на фрак звезду, которой он был пожалован, и важно ходил со звездой, над чем студенты смеялись. По своим философским взглядам он примыкал к английской позитивной школе, у него была очень своеобразная манера читать. Слушать его было легко. Он как бы вел сам с собою диалог, постоянно задавал вопросы и отвечал на них. Помню его силлогизм: „Все люди смертны. Королева английская – человек. Следовательно – королева английская должна умереть! Но почему следовательно?“ – спрашивал я с удивлением, и дальше шло объяснение. Я познакомился с его книгами, и помнится книга „Об очевидности как предмете логики“ мне понравилась. Троицкого я слушал регулярно, записывая его лекции»[40], – вспоминал А. Д. Некрасов.