Эдельвейс и Ликорис

Белый встал.

– Пошли

* * *

Мар потерял счет времени. Лишь мельком, краем сознания пытался запоминать смену лета и зимы. Тренировки были не похожи на те, что происходили во дворе. Во дворе били, чтобы проверить. Здесь ломали – чтобы собрать заново.

Белый не бил Мара «просто так». Он бил его за реакцию. За моргание. За лишний вдох. За попытку отвести взгляд.

– Ты предупредил тело, – говорил Белый, когда Мар напрягался до удара. – Тело глупое. Оно верит, что может успеть.

Но самое страшное – Белый учил, как причинять боль. Не ножом. Не кулаком.Белый заставлял его падать правильно. Не красиво – эффективно. Учил, как «не ломать» кости, когда тебя сбрасывают на камень. Как не терять сознание от боли. Как дышать так, чтобы кровь в голове не шумела. Белый учил его читать – Мар усердно делал вид, что он гений и очень быстро учится. Белый стал давать ему книги. Самые разные, среди которых был справочник по ядам. Мар полюбил яды. Яд – тихое оружие, смертельное. От него не защититься, если не знаешь о нем. И оно многогранно.

Словом.

Однажды он привёл Мара в комнату, где сидел мальчишка из учеников. Тот, которого Мар не убил на последнем этапе. Он сидел на полу, связанный. Лицо в синяках. Глаза – пустые. Уже не мальчишка, но еще и не юноша.

«Сколько лет прошло?» – мелькнуло и погасло в голове у Мара.

– Он пытался сбежать, – сказал Белый ровно. – И теперь он будет учиться оставаться.

Мар посмотрел на мальчишку.

– Что я должен сделать? – ровно, спокойно, почти скучающе спросил он у Учителя.

Белый пожал плечами.

– Сломай его.

Мар почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Кровь. Он ненавидел, когда та лилась, отстирывать одежду было все так же трудно. От вида крови все так же тошнило, хотя он и прятал это.

– Я не…

Белый поднял бровь.

– Ты уже сломал Пальца, – сказал он мягко. – Не притворяйся.

Он знал. Конечно же он знал. Мар медленно подошёл к пленнику и присел напротив.

Мальчишка поднял на него взгляд – и в этом взгляде было то, что Мар узнавал слишком хорошо: страх быть никем. Мар не ударил. Лишь сказал тихо:

– Ты хотел убежать. Куда?

Мальчишка молчал.

– Куда, – повторил Мар. – В город? В стаю? В грязь? Тебя там сожрут. И ты это знаешь.

Мальчишка сжал губы. Мар наклонился ближе.

– Ты думаешь, что ты особенный, – произнёс он почти ласково. – Что тебя ждёт что-то другое. Что кто-то тебя пожалеет.

Мальчишка вздрогнул. Мар продолжил, ровно, тихо, как читает урок:

– Никто тебя не пожалеет. Ты не сын, не внук, не часть семьи. Ты не любимец. Ты – расход. И если ты не станешь полезным, тебя просто заменят.

Мальчишка вдруг дёрнулся – не телом, глазами. В них промелькнула ненависть. Мар поймал его лицо в свои тонкие пальцы. За подбородок повернул к себе.

– Вот, – сказал он спокойно. – Уже лучше. Ненависть – это энергия. Используй её. Не на побег. На выживание. На то, чтобы стать кем-то.

Белый наблюдал из угла.

– Достаточно, – сказал он наконец.

Мар поднялся.

– Ты его не сломал, – произнёс Белый.

Мар посмотрел на него.

– Я сделал лучше, – ответил он. – Сломанное не приносит пользы. Правильная мотивация – да.

Белый усмехнулся.

– Умно, – сказал он. – И опасно.

* * *

Позднее Белый дал ему первое настоящее «дело».

Он вывел Мара за город, к дороге, где часто проходили мелкие торговцы. Там стоял камень, на котором была выцарапана метка. Ничего особенного. Для чужого глаза – просто царапина.

– Этот человек, – сказал Белый, показывая на мужчину в телеге, – должен исчезнуть.

Мар посмотрел на мужчину. Он был не похож на врага. На преступника. На кого-то, кого хочется убить.

– Почему? – спросил Мар.

Белый улыбнулся – едва, неприятно.

– Потому что он сделал выбор не в мою пользу, – сказал он. – И теперь мир должен научить его, что каждый выбор имеет цену. И последствия.

Мар кивнул. Он понял: «почему» тут не имеет значения. Значение имеет «как».

Мар не стал нападать. Он пошёл следом. День. Второй.

Он узнал привычки. Узнал, что мужчина пьёт, когда нервничает. Узнал, где он останавливается ночевать. Узнал, что он любит сидеть у колодца вечером, когда рядом никого.

На третий день Мар подмешал в его вино траву. Не яд. Просто то, что делает человека медленнее. Соннее. Тупее. Срывает шаг. А дальше… Мар не вмешался. Мужчина оступился у колодца. Камень. Удар. Тело ушло в воду, как будто так и должно было. Когда его нашли, все говорили: “Сам”. “Пьяница”. “Не повезло”.

Мар вернулся к Белому.

– Сделано, – сказал он.

Белый смотрел на него долго.

– Ты не убил его руками, – произнёс Белый.

– Я убрал его, – ответил Мар. – Разница только для тех, кто хочет считать себя чистым.

Белый впервые рассмеялся тихо. Коротко. Как щёлкнул замок на дверях Маровой темницы.

– И это говорит мне мальчишка, которого я подобрал из грязи.

Мар не дрогнул.

Белый подошёл ближе.

– Ты понял главное, – сказал он. – Ты не ищешь оправданий. Ты ищешь результат.

Мар молчал.

Белый наклонился к самому его уху:

– А теперь третье. Самое важное.

Мар напрягся, но не показал.

– Ты думаешь, что обманул меня тем, что ты «мальчишка», – прошептал Белый. – Думаешь, что это твой щит.

Мар почувствовал, как мир на секунду сжался. Белый отстранился и посмотрел прямо в его лицо.

– Я знаю, что у тебя есть секрет, – сказал он ровно. – Я знаю, какой. И пока мне это не мешает – мне всё равно.

Мар сделал вдох. Белый продолжил:

– Но если твой секрет однажды поставит под угрозу мою руку – я вырву его вместе с твоим горлом.

Мар кивнул.

– Понял.

Белый удовлетворённо кивнул в ответ.

– Хорошо. Значит, ты будешь жить.

Он повернулся к двери.

– Завтра начнёшь учиться тому, чему не учат во дворе. Пальцы не дерутся. Пальцы решают.

Мар остался один в комнате с ножами. Он смотрел на них, пока не погасла лампа. А потом, в темноте, впервые за долгое время позволил себе одну мысль – короткую, как укол:

Если Белый знает, что у меня секрет… значит, он уже ищет, как его использовать.

И Мар понял: следующий этап будет не про силу. И даже не про кровь. Он будет про то, кто из них двоих первым ошибётся.

Глава 6. Призрак

Время перестало быть. Потерялось под грудой непрекращающихся дней. Оно не шло вперёд – оно стачивалось, как камень под водой. Зима сменялась весной, весна – летом, но Мар замечал это только по запахам: сырость уходила из камня, в воздухе появлялась пыль, потом – цветочная горечь, потом снова плесень. Тело менялось быстрее, чем память. Боль становилась короче. Раны – тише. Сон – глубже и реже.

Его называли Призраком.

Не за белую кожу, не за глаза, седые волосы и не за молчание. За то, что он появлялся там, где его не ждали, и исчезал, не оставляя следов. За то, что его не слышали, даже когда он стоял рядом. За то, что после него оставалась пустота – не шум, не кровь, а именно пустота, будто кто-то вытер место ладонью. Он был вездесущ. Им пугали детей. Фигура в черном капюшоне, из под которого сверкают светлые пустые глаза.

Белый готовил его к посвящению. Последний шаг. Клятва. Имя, которое не принадлежит человеку. Кровь – как печать. Палец Белого. Официально. Навсегда.

Но Мар понял: ему это больше не нужно.

Он понял это не сразу. Понимание пришло не через страх и не через бунт. Оно пришло через скучное, ровное знание, как приходит зрелость: ты просто смотришь на то, что раньше казалось целью, и понимаешь – это уже пройдено.

* * *

Проезжий торговец вошёл в Мерд под вечер – один из тех упрямых, старых, с телегой, обитой железом, и лицом человека, который слишком долго жил и потому почти перестал бояться. Такие не задерживались. Но этот остановился.

Мар следил за ним с крыши. Час. Второй. Пока город не расслабился и не принял чужака как часть ежедневной грязи. В его комнату Мар вошёл без шума. Не взламывая двери и не стуча ставнями. Просто оказался там – как если бы всегда был.

– Не ори, – сказал он тихо. – Я не за тобой.

Торговец вздрогнул, но крик проглотил. Умный.

– Ты… из Белых? – спросил он сипло.

Мар чуть наклонил голову.

– Мне нужен календарь.

Старик моргнул.

– Что?

– Календарь. Бумажный. Любой.

Торговец долго шарил в сундуке, пока не достал потрёпанную книжицу, исписанную датами, именами, мелкими расчётами. Мар взял её осторожно, будто это было оружие. Он ушёл в тень и начал считать. Не сразу. Несколько раз. Пальцами. Мысленно. Потом снова пальцами.

Семнадцать. Ему теперь семнадцать лет.

Мар аккуратно вернул календарь.

– Ты можешь идти, – сказал он.

– Ты… – начал торговец.

– Иди, – повторил Мар. – И забудь.

Старик ушёл. А Мар остался сидеть в темноте, прижавшись спиной к стене, и впервые за много лет почувствовал не ярость и не холод.

Время вернулось и возобновило свой нормальный ход.

* * *

Слухи приходили в Мерд обрывками. О том, что творилось в столице, о том, что творилось в королестве Азуре. Слухи приходили с наемниками Белого, вернувшимися с заданий, какие-то новости Мар узнавал сам, уходя по поручениям Учителя.

Дома, которые поднимаются и падают.Король Артур. Совет. Новые налоги. Казни.

Фамилия Лиренталь не звучала нигде. И вот это уже было неправильно. Графства не стирают просто так. Их либо чтят, либо проклинают. Забвение – это работа. Значит, кто-то очень хотел, чтобы эту фамилию не вспоминали. Но что же тогда произошло с их землями? Кому они достались? Что произошло с людьми, что жили в поместье?

Мар понял: пора. Но прежде чем идти дальше, нужно было закончить то, что держало его здесь. Он вспомнил про задание Лиры. Или не забывал никогда?

Белый чувствовал изменения раньше других.

Он всегда чувствовал момент, когда инструмент перестаёт быть инструментом и начинает думать о другом. Его задания стали короче. Его взгляд – внимательнее. Его вопросы – реже, но точнее.

– Ты почти готов, – сказал он однажды своему ученику. Лучшему из всех, надо сказать. – Ещё немного – и ты станешь Пальцем.

Мар кивнул, соглашаясь. Он не солгал. Он просто не сказал правды. Действительно, еще немного…

* * *

Правда пришла ночью.

Мар проснулся не от шума – от ощущения. От того самого, что спасало его в детстве, в лесу, на земле, под чужими руками. Инстинкт. Холодный и ясный. В коридоре говорили тихо. Голоса Белого и одного из старших Пальцев. Непривычно близко.

– …он созрел, – сказал Белый. – И слишком долго прятался.

– Ты уверен? – спросил второй. – Он полезен. И кстати, мы слишком близко, не проснется?

– Чай с сонной травой. Не проснется.

– Хм, ну как скажешь. И все-таки… Зачем?

Белый усмехнулся.

– Полезность бывает разной. Иногда инструмент нужно проверить иначе.

Мар не дышал. Сонная трава не действовала на него уже очень давно, только он об этом молчал. Видимо не зря.

– Девчонка, – продолжил Белый спокойно, как говорят о погоде. – Всегда был ею. И похоже та самая, которую мне хотел продать Рыжий. Думаешь, я не знал? С первого дня. Запах. Кости. То, как он держит равновесие. – он хмыкнул. – Эта паталогическая тяга к чистоте.

Мар почувствовал, как в груди что-то сжалось, но лицо осталось пустым.

– И что ты хочешь? – спросил Палец. Паук – вспомнил его прозвище Мар. Это Паук. Который тоже пользуется ядами, но не такими как он, другими. Более явными. Фу, грубая работа, грубый человек. Только и способен, что плести сети – уж в ловушках тому не было равных.

– Хочу посмотреть, – сказал Белый. – Сломается ли он, если напомнить, кто он на самом деле. Или станет ещё полезнее. Ты представляешь себе? Соблазнение и смерть! Идеальный инструмент под маской куклы. Я уже пытался это провернуть, но ни одна не выдержала. Он – она – сможет.

Пауза.

– А если нет?

Белый ответил без колебаний:

– Тогда это будет наказание. И урок для остальных. От меня не уходят.

Шаги удалились.

Мар сидел в темноте и считал удары сердца. Не чтобы успокоиться. Чтобы убедиться, что оно ещё подчиняется. Он понял сразу: это не угроза. Это решение. И тогда Мар сделал то, чему Белый учил его лучше всего. Он стал действовать.

* * *

Ночь была тихой – не сонной, а настороженной. Такой, где каждый звук кажется неправильной, чудовищной ошибкой.

Мар вошёл в комнату Белого так же, как делал это десятки раз. Он знал все ловушки. Все привычки. Все слабые места. Знал, где Белый оставляет нож. Знал, как он дышит во сне.

Белый сидел за столом.

– Ты пришёл рано, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да, – ответил Мар.

Белый повернулся и улыбнулся. Мара затошнило.

– Ты вырос, Призрак.

Мар подошёл ближе.

– Ты всегда знал, – сказал он.

Белый кивнул, будто речь шла о чём-то незначительном.

– Конечно. И именно поэтому ты выжил. Мне нужно было попробовать.

– Ты хотел использовать меня, – сказал Мар ровно.

Белый развёл руками.

– Использовать – неправильное слово в данном случае. Я хотел проверить. Все вещи проверяют на прочность.

Мар смотрел на него долго. Потом сказал:

– Ты ошибся в одном.

Белый прищурился.

– В чём же?

– Ты решил, что я – вещь.

Мар ударил быстро. Точно. Без злости. Без размаха. Белый отшатнулся, захлебнувшись воздухом. Упал. Попытался подняться – и не смог. Не тогда, когда клинок был смазан ядом.

Мар стоял над ним спокойно. Даже нервное пламя свечи успокоилось, не потревоженное его движениями. Поистине, Призрак.

– Ты многому меня научил, – сказал он. – В том числе – тому, что если выбор человека сделан не в мою пользу, то мне не нужен этот человек. И да, болиголов – чудесное растение, Учитель.

Белый попытался что-то сказать. Может, имя. Может, проклятие. Мар не стал слушать. Он закончил быстро.

* * *

Мешочек был тяжелым, несмотря на маленький размер. Тяжело он несся, тяжело и ухнул, падая на стол перед ней.

Лира сидела в полутени, как всегда. Вино в бокале бликовало алым. Она посмотрела на мешочек. Развернула. И медленно выдохнула – так, будто держала этот воздух много лет.

– Твоя месть свершилась. Это было подозрительно просто. И ты знала, что так будет. – Мар стоял перед ней, глядя спокойно, без ожиданий.

Лира закрыла глаза.

– Знала, – ответила она.

Мар молчал.

– Он убил моего сына, – сказала Лира тихо. – Нашего. Потому что я слишком много знала. Потому что отказалась молчать. Я знала, что ты сумеешь это сделать, потому что ты похож на него. На нашего мальчика. У Бела не было сердца, но была поразительно четкая память. Я знала, что он допустит тебя к себе, чтобы хотя бы посмотреть, что могло бы получиться из… него.

Мар сжал пальцы.

– Поэтому он не трогал Дом удовольствий, – продолжила она. – Это была его плата. Его трусость.

Мар кивнул.

– Задание выполнено.

– Да.

Они молчали.

– Ты уходишь, – сказала Лира.

– Да.

– Ты вернёшься?

Мар подумал.

– Если будет зачем.

Лира впервые улыбнулась по-настоящему.

– Тогда иди, Призрак.

Мар вышел в ночь. Теперь у него был возраст.

Была цель.

И было знание, которое нельзя забыть. Он больше не был ничьим инструментом. И когда придёт время, мир узнает, что бывает с теми, кто путает людей с вещами.

Арка 2. По следам. Глава 7. Где их нет

Дорога была ровной – настолько, что это бесило. Удивительное чувство для Мара, которого, казалось, не трогает больше ни одна эмоция. Но нет – бесило.

В Мерде даже камни дышали гнилью. Здесь же камни лежали, как положено камням: молча и честно. Тракт уходил вперёд полосой вытоптанной земли, по краям – мокрая трава, молодая, липкая после ночного тумана. Мар шёл и ловил себя на том, что дышит глубже. И даже не потому что стало легче. Просто воздух не вонял чужими испражнениями и страхом.

Смешно.

Он пять лет хотел вырваться – и теперь, когда вырвался, тело не знало, что с этим делать. Оно то ускорялось, будто ждали погони, то замедлялось, будто кто-то должен приказать: «стой», «иди», «не смей». Но никто не говорил.

Над головой не было длани Белого.

И это было… пусто. Непривычно. Страшно. Как идти без тени.

Мар поправил ремень на плече. Мешок был лёгкий – слишком лёгкий для человека, который собирается жить. Но он привык. В Мерде жили на голоде, как на чем-то устойчивом. И всё равно внутри шевелилось что-то странное, почти тёплое. Что-то, похожее на…

Цель.

Цель была как веревка, за которую можно ухватиться, когда тебя тащит под воду.

Он не шёл искать месть – не сейчас, не напрямую. Он шёл искать причины. Это было… взрослее. Равнодушные. И почему-то от этого хотелось жить ещё сильнее. Будто он наконец выбирал не просто «убить», а «понять, кого именно». Ну, кроме короля, конечно. Там без вариантов.

Шаг. Ещё шаг.

Тракт кишел жизнью. Повозки, лошади, люди в грубой одежде, торговцы с корзинами, один солдат на обочине, который смотрел на всех так, будто он хозяин мира, но сапоги у него были изношены и дырявы.

Мар проходил мимо и ловил взгляды. Здесь смотрели иначе: не как в Мерде, где любой взгляд – проверка на то, можно ли тебя съесть. Здесь взгляды были липкие не потому что кто-то прикидывает, как тебя сожрать повкуснее, а от любопытства и скуки. Люди не боялись умереть завтра – они боялись опоздать на рынок, напороться на плохого кузнеца и запороть лошади подковы, пропить последние деньги в таверне.

В трактире было тепло. Слишком тепло, и от этого начинало тошнить. Запахи: жирное мясо и пиво, мокрые плащи и дым очага. Звук: смех, ругань, звон ложки о миски. Деревянный пол скрипел, как старый зуб. Противно и привычно.

Мар сел в угол. Спиной к стене. Руки ближе к себе. Мысленно отметил выход. И – неужели и правда можно? – позволил себе заказать похлёбку.

Он ел медленно. Не потому что хотел растянуть, а потому что не доверял. Тело помнило: еда – это крючок. Еда – это повод. Еда – это цена. Но здесь, в обычном мире похлёбка была просто похлёбкой. Глупый, скучный мир. Он уже и забыл, что так можно.

За соседним столом говорили громко. Так громко, как в Мерде говорили только те, кто уже решил умереть. Мужики спорили о налогах, о новой мостовой в столице, о том, что «король Артур совсем уж…», и тут же – быстрое – «да ладно тебе». И то, они боялись не короля, а того, что он услышит через чужие уши.

Мар слушал. Не вмешивался. Он умел быть мебелью. Умел быть тенью. Умел быть мальчишкой, которому до чужих разговоров нет дела.

Пока один из мужиков не сказал:

– …а вот раньше, при Лиренталях…

Слово прозвучало, как нож по стеклу. Пронзительно.

Мар не поднял голову. Только замер. Ложка застыла на полпути ко рту. Внутри будто кто-то дёрнул за нитку, больно резанувшую прям по сердцу.

– При каких ещё Лиренталях? – хмыкнул другой. – Таких графьёв у нас сроду не было.

Первый хотел что-то ответить. Рот уже открылся.

Но тут из-за их спин поднялась старуха. Низкая, сухая. Лицо, как сморщенная корка хлеба. Глаза – злые и живые. Она не суетилась. Не театральничала. Она просто сделала шаг, наклонилась к мужчине и резко шикнула, а потом положила ему ладонь на рот, как ребенку.

– Тихо! – прошипела она. – Ты совсем одурел?

Мужик моргнул. Рот у него был закрыт чужой рукой, и он вдруг стал похож на мальчишку, которого застали за воровством конфет.

– Чё ты, бабка… – попытался он, но она не убрала ладонь.

– Я сказала – молчи, – тихо, отчётливо произнесла старуха. – Здесь уши. Везде уши. Хочешь, чтобы тебя нашли? Чтобы твой дом сожгли? Чтобы жену в рудники забрали? Молчи.

Она убрала руку. Мужик кашлянул, как будто вынырнул из воды. Второй отвернулся и сделал вид, что пьёт. Третий вдруг вспомнил, что ему срочно надо выйти. В трактире стало чуть тише. Не полностью – просто как будто в шуме появилась дырка, и в этой дырке стояла фамилия. Лиренталь.

Мар медленно доел ложку похлёбки. Вкус исчез. Осталась только мысль, сухая, как кость. Это не забыто. Это запрещено.

Он поднялся и вышел на улицу.

Снаружи воздух был холоднее. И от этого – легче дышать. Трактирная дверь хлопнула за спиной, отрезая запахи, а перед глазами раскинулось: дорога, серое небо, тонкие деревья. На обочине валялась щепка. Мар пнул её носком сапога и вдруг усмехнулся. Без радости. Просто так. Механически.

Ему было… хорошо? Не счастье, не довольство, но ясность.

Если фамилию затыкают ладонью, значит, за ней есть цена. Значит, кто-то платит, чтобы её не произносили. Значит, это не просто смерть – это стирание из бытия. И Мару от этого стало странно светло внутри. Цель перестала быть туманом. Она стала линией на карте.

Но вместе со светом пришла и другая мысль.

Теперь никто не скажет, куда идти. Никто не ударит за ошибку – и никто не спасёт от неё. Белый ушёл из его жизни не как враг, а как потолок. А без потолка можно не только взлететь. Можно и сорваться.

Мар пошёл дальше по тракту. Шёл и ловил себя на том, что иногда хочется идти быстрее, почти бежать – как мальчишке, которому пообещали праздник. Смешно. Он давно не был мальчишкой. Он давно не был никем.

А иногда хочется остановиться. Просто лечь на обочине и смотреть в небо, пока не станет всё равно. Потому что цель – это тяжесть. Она держит тебя живым, но и давит так, что ребра скрипят.

«Когда ребра скрипят – это больно!» – мелькнуло вдруг в голове тихим голосом. В груди на миг рвануло глухой, забытой болью, фантомными синяками от чужого сапога.

Вечером он остановился у другого постоялого двора. Здесь были конюшни, собаки, грязные дети, которые дрались за кусок хлеба и смеялись. Не мердовский смех, а нормальный, глупый, детский. Мар смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то шевелится. То ли зависть. То ли тоска. То ли злость на то, что им просто можно быть детьми.

«Мне когда-то тоже было можно! Почему…» – он оборвал мысль, пряча ее к прочим, на дно стеклянного крошева. Под него. Забыть все, кроме мести. Иначе начнет тошнить.

Он отвернулся.

За ужином он снова слушал. Снова молчал. И снова пробовал выяснить хоть что-то. Он не спрашивал прямо. Это было бы глупо. Люди закрываются, когда их бьют прямо. Хоть кулаком, хоть словами. Но они расслабляются, когда думают, что говорят неважное.

– А что за дом раньше владел теми землями, где сейчас коронные сборщики ежегодной дани? – бросил Мар тихо, будто себе под нос.

Кучер рядом фыркнул.

– Да ничей. Там всё выжгли. Там теперь только чиновники да волки.

– Выжгли? – повторил Мар, сохраняя пустое любопытство.

– Ну… – кучер замялся, и в этом заминке было больше правды, чем в его словах. – Говорят, изменники были. И их… того. Король тогда ещё молодой был. Говорят, тяжко ему пришлось.

Мар кивнул.

«Молодой был. Тяжко пришлось». Фразы, которыми оправдывают чужую кровь, когда не хотят думать о причинах.

Он вышел ночью наружу. Небо было чистым. Звезды – мелкие, холодные. Мар смотрел на них и вдруг вновь поймал себя на странной мысли: он жив. Он действительно жив. Он не в Мерде. Он не под Белым. Он идёт. Он дышит. У него есть цель.

Но если ты жив, значит, ты можешь снова потерять всё. Мар сжал пальцы так, что побелели костяшки. Потом разжал. Слишком заметно. Слишком по-человечески.

«Мар», – сказал он себе внутри. – «Ты Мар. Ты не можешь потерять все, потому что у тебя ничего нет».

А где-то глубже, почти без голоса, будто в щели между ребрами, отозвалось другое.

«Мария».

Он не ответил. Не сейчас. Не здесь.

Он лёг на жёсткую скамью в углу сарая, закрыл глаза и приказал телу уснуть. Тело послушалось не сразу. Оно всё ещё ждало удара сверху. Всё ещё ждало шага Белого по коридору.

Но удара не было. Была только дорога. И молчание вокруг фамилии Лиренталь.

И Мар понял: чем дальше он будет идти, тем меньше останется в нём места для того, что когда-то называлось человеком.

«Уже не осталось. Ты – убийца. Ты – отброс высочайшего качества. И все ради чего? Что ты ищешь?» – не унимался голос в голове.

– Правду. – тихо ответил Мар сам себе и выдохнул.

Потому что правда – это не свет. Правда – это нож. И он почти уже держал этот нож в руке.

Или ему так казалось…

* * *

Воду он не любил. И одновременно жаждал. Вода была честной. И ещё – равнодушной. Она не спрашивала, кто ты, если в нее не смотреться. Она просто стирала грязь с тела и одежды. Жаль лишь, что только внешнюю. Иногда хотелось выстирать кишки изнутри, в тщетной и бесполезной надежде отмыться от чужих смертей на своих руках.

У колодца стояла бочка – тёмная, с облупившимся железным ободом. Внутри плескалась вода, и в ней отражалось небо, обрезанное кругом, как будто мир кто-то аккуратно вырезал ножом. Мар наклонился, упёрся ладонями в холодное дерево. Кожа отозвалась неприятно – слишком резко, слишком живо.