Тайна Сада каменных ангелов

На краю дивана, чинно сложив на коленях руки с тонкими, почти прозрачными пальцами, сидела девушка приблизительно моего возраста. Вид у нее был слишком скромным и серьезным, чтобы быть естественным.

Личико – правильное, но лишенное ярких красок – напоминало куколку, которую годами держали в шкафу: бесцветные ресницы, тонкие губы, гладкие каштановые волосы, собранные в тугой узел.

Ее светло-голубые глаза сверлили меня с болезненным любопытством, которое она тщетно пыталась спрятать за маской чопорности.

Но ее взгляд, не мог идти ни в какое сравнение с горящим взором пожилого джентльмена, расположившегося в массивном кресле у камина. Глаза графа Элмора — темные провалы в угольной шахте — впились в меня как клещи, изучая каждую черточку лица, каждую складку на платье.

В нем не было ни капли той неуверенности, что выдавала его подопечную Ромильду Брент. Только безжалостная проницательность, словно он уже раскрыл все мои тайны и теперь ждал, когда я сама запутаюсь во лжи.

Блики пламени отражались в его взоре, превращая обычное наблюдение в молчаливый допрос. Он не двигался, но одно только присутствие Уильяма Аддерли, графа Элмора и виконта Честертона, подавляло всех, кто находился в комнате.

— Мисс Грэнтэм? — полувопросительно произнес он, и его голос, глухой, замогильный, заставил меня непроизвольно выпрямиться.

Ромильда робко потупилась. Миссис Филимор, которую я не сразу заметила из-за тяжелой портьеры, за которой та укрылась как за щитом, напряженно смотрела перед собой.

Никто не решался вмешаться в нашу немую дуэль.

А граф продолжал жечь меня взглядом, будто проверяя, сколько времени мне потребуется, чтобы дрогнуть.

Но я продолжала спокойно стоять, сохраняя на лице выражение вежливой учтивости. Мои руки, сложенные перед собой в спокойном ожидании, не дрожали. Губы привычно сложились в ничего не значащую полуулыбку. Этакая толстокожая, невозмутимая особа, приученная сносить капризы знатных семейств.

— Итак, вы прибыли к нам из Морли, что в Западном Йоркшире? — наконец процедил граф, и в его голосе прозвучали нотки раздражения – моя первая победа. — Вы учились в Данхерстской школе-пансионе, частном заведении для юных леди и там же затем остались в качестве преподавательницы?

— Все верно, лорд Элмор! — я слегка поклонилась

— Леди Уинтер высоко оценивает ваши способности! Вы согласны с ее мнением? Как я слышал, она весьма взыскательна – этой даме непросто угодить.

— Я благодарна леди Уинтер за столь лестное суждение обо мне, милорд. Что до ее требовательности, то я могу сказать одно – леди Уинтер действительно строга, но вместе с тем и справедлива. Эти качества помогают ей обеспечивать соблюдение дисциплины в школе.

— Дисциплина…. Да, это то, чего не хватает Фелиции.

Граф Элмор пренебрежительно хмыкнул, и его сердитый взгляд метнулся в сторону сына с немым укором, который повис в воздухе – тяжелый, как запах коньяка.

Эдуард Аддерли не отреагировал, но по тому, как напряглись мускулы его челюсти, будто сдерживая поток гневных слов, я поняла, чего тому стоило сдержаться.

Он не был равнодушен к происходящему вокруг.

Он был скован молчанием – как приговоренный притянут цепью к позорному столбу. Но в его глазах я видела нечто… тревожащее. То же, что видят охотники у лесных волков перед их смертельным прыжком.

Граф тоже заметил его реакцию и словно древний вампир удовлетворенно скривил губы в торжествующей усмешке, после чего отвернулся, словно сын перестал для него существовать.

Мне казалось, что кровь вскипает у меня в жилах, и я молилась, чтобы она не прилила к лицу, выдав охватившую меня ярость. Я вспомнила, как Розамунд описывала все придирки, язвительные, а порой и оскорбительные замечания графа и поняла, как тяжело приходилось моей сестре в этом осином гнезде.

«Берегись, чудовище» – подумала я, оставаясь внешне невозмутимой.

Я встретила взгляд Уильяма Аддерли – надменный и иронический, взгляд человека, презирающего всех и вся, - и внутренне оскалилась.

Если гибель сестры – твоя вина…

Мои ногти впились в ладони, но я продолжала смотреть перед собой с тупым равнодушием терпеливой прислуги.

… я сдеру с тебя шкуру.

Не ножом. Собственными ногтями. Методично, как сдирают износившуюся обивку со старого кресла, обнажая труху под ней.

Чего бы мне это не стоило.

Держись, Амариллис. Главное, остаться в Грейстоуне.

— Я надеюсь, вы сумеете научить девочку необходимым манерам, мисс Грэнтэм, — фыркнул старик. — Кстати, у вас есть родственники в Уэймуте? Помнится, я слышал о Джордже Грэнтэме, владельце Хейзелфорд-Мэнор, расположенном, кажется, вблизи Мидлстауна….

Я почувствовала, как мои внутренности буквально замерзают. Проклятье! Дядя Джордж…. Неужели старый негодяй все знает? Осторожнее, Амариллис. Ты ступаешь на тонкий лед.

Я услышала свой собственный голос – безмятежный, размеренный:

— Нет, милорд! В графстве Дорсет у меня нет родственников. Во всяком случае, я о таких не знаю. Мой отец – викарий в небольшом приходе Фернкомб-Грин. Мать моя умерла. Я – единственный ребенок в семье.

— Значит, вы скромны, благочестивы, образованы и не обременены семейными узами. Идеальное сочетание! Что ж, мисс Грэнтэм, можете приступать к обязанностям. Сдается, нашей юной мисс Аддерли не терпится познакомиться с вами. Подойти сюда, Фелиция.

Повинуясь повелительному жесту старого графа, девочка осторожно приблизилась, внимательно разглядывая меня серыми глазами.

Глазами Розамунд. Глазами моей матери. Моими.

— Я думаю, что сейчас Фелиция должна подняться к себе, пообедать и отдохнуть после поездки. После чего, я смогу оценить ее умения и определить тактику дальнейшего обучения.

Я вопросительно посмотрела на графа Элмора. Он кивнул, не сводя с меня изучающего взгляда. Как кот подстерегающий добычу.

Я поняла, что встреча окончена.

Я принята. Я остаюсь в Грейстоуне.

В классной комнате, куда нас провела Мег, на столе уже ждал обед, простой и сытный. По крайней мере, голодом в замке никого не морили.

Я заставила Фелицию проглотить все до кусочка, между делом рассказывая ей о некоторых фактах из своей биографии и стараясь расположить к себе девочку. Вначале она вела себя замкнуто и угрюмо, отвечая на мои расспросы односложными фразами, но я была терпелива и, в конце концов, сумела преодолеть барьер отчуждения, сообщив ей, что мы будем не только разучивать предметы, но и читать сказки, гулять на свежем воздухе и заниматься верховой ездой.

— Дядя Родерик учит меня ездить верхом на мистере Дикси – это мой пони! Но сейчас его нет в замке. Он в Лондоне.

Я услышала в голосе девочки пробивающуюся как росток нежность. К кому только? К дядюшке? А может к домашней лошадке? Как бы ни было, Фелиция была одинока и заброшена. Мне следовало действовать осторожно, чтобы завоевать ее доверие.

Значит, Родерик Аддерли, виконт Честертон уехал в столицу по делам и еще не вернулся. Он тоже был здесь, когда умерла Розамунд. Как и его мать – леди Элмор. Я знала, почему она практически не покидает западного крыла. Графиня страдала душевным недугом и была подвержена приступам черной меланхолии. Моя сестра считала, что причина ее болезни скрыта в глубоком прошлом – Амелия пережила тяжелое потрясение, которое отразилось на ее рассудке губительным образом.

Мне еще предстояло встретиться с ними.

Я напомнила девочке о необходимости отдохнуть, и она без всяких возражений позволила себя уложить. Когда я закрывала дверь ее комнаты, то услышала вздох. Тяжелый, горестный.

Бедное отвергнутое всеми дитя!

— Что случилось, Фелиция? — я тревожно застыла на пороге

Она ответила не сразу. Но ответила.

— Ничего. Просто я вспомнила о маме – она ушла к ангелам и мне так одиноко без нее в этом огромном замке. Дедушка запрещает мне говорить о ней, а я скучаю…. А вы… похожи на мою маму. Правда. Я когда увидела вас в окне, решила, что это она. Но ваши волосы светлее. К тому же, Глэдис сказала, что мама больше не придет. Никогда. Мертвые не возвращаются. Я просила папу позволить мне отнести ей цветок, но он не разрешил…

Мое сердце сжалось от жалости. Я увидела лежащую на стуле увядшую красную розу. Вернувшись, я склонилась над девочкой и осторожно погладила ее по волосам:

— Мне очень приятно, что я напомнила тебе маму, Фелиция. Я видела ее портрет в галерее – она очень красивая. Увы, я не могу похвастаться таким обаянием. Лучше тебе не упоминать о нашем сходстве – это может разозлить твоего дедушку, и кто знает, как он отреагирует. Взамен я обещаю, что мы выберем время и навестим твою маму. Ты обязательно отнесешь ей цветы…

Она заверила, что никому не скажет, и я шагнула за порог.

Мертвые не возвращаются. Не могут за себя постоять.

Но живые – могут.

Ощутив болезненные уколы, я медленно разжала пальцы. В ладони лежала роза – маленькая, тщедушная, поникшая. Засохший бутон рассыпался по вощеному полу ворохом алых лепестков, напоминавших кровавые пятна. Там где крохотные шипы впились в мою кожу, проступила красная роса, как напоминание.

Мщение – тоже дело живых.

Глава 4

Нужно ли говорить о том, что я полюбила Фелицию всей душой?

Мне кажется, это было неизбежно. Даже если бы она не была моей племянницей. Я обратила на девочку все то, что годами копилось в душе — нежность, которую испытывала к сестре, заботу и внимание, что так и не получила от собственной матери, даже ту родительскую ласку, что предназначалась для моего будущего ребенка.

Дитя, осиротевшее дважды — сначала потеряв мать, затем и отца, пусть тот ходил и дышал, — потянулось ко мне, как росток к редкому лучу солнца. Она впитывала щедро проливаемые на нее чувства, будто иссохшая земля дождь.

По вечерам, когда замок скрипел и стонал под напором северного ветра, мы сидели у камина в классной комнате и читали сказки, а иногда днем вместо занятий шили кукол из разноцветных лоскутков. Я старалась научить ее не только хорошим манерам, но и обычным человеческим радостям – всему тому, чего бедная девочка была лишена в этом доме холодных стен и не менее ледяных взглядов.

Когда Фелиция обнимала меня перед сном, я задумывалась — а что будет с ней, если я исполню свой план? И я начинала колебаться в своей жажде мести, которой противостояла детская доверчивость дочери Розамунд и Эдуарда. Я боялась разрушить ее хрупкое счастье.

А Эдуард...

О, Эдуард Аддерли представлялся мне тенью, блуждающей по замку. Без цели, без смысла. Хотя пока старший брат был в отъезде, ему вменялось в обязанности следить за землями, которые Элморам удалось сохранить за замком. Если мы случайно сталкивались, он вел себя безукоризненно вежливо, но отстраненно не только в отношении меня – гувернантки, но и собственной дочери. А в те редкие дни, когда мистер Аддерли появлялся в классной комнате, он казалось, сам не понимал, куда и зачем пришел.

— Мисс Грэнтэм, — кивал он мне и усаживался на стул у двери, чтобы молча следить за нашими занятиями.

— Папа... — шептала Фелиция, но его взгляд равнодушно скользил мимо нее, как по поверхности пруда

Однажды ночью я услышала, как он бьет кулаком в стену своей спальни — по странному совпадению помещения, отведенные им с Розамунд, находились рядом с комнатой гувернантки. Этот звук, а также его шаги, похожие на метания дикого зверя в клетке, выдавали, что под маской равнодушия еще теплится что-то человеческое.

Но к утру он снова становился статуей скорби — красивой, холодной и совершенно недоступной для робкой и доброй девочки, так нуждавшейся в отце.

В такие минуты я вспоминала своего отца, изо всех сил старавшегося компенсировать нехватку материнского внимания своей любовью. Мне хотелось схватить Эдуарда за воротник и как следует встряхнуть, вырвать из оцепенения и заставить посмотреть на дочь.

Он не мог не заметить растущей между нами близости. Однажды, когда мы гуляли на улице и случайно столкнулись с ним, я поймала его взгляд, устремленный на нас – не гневный, а…. тоскливый. Словно мистер Аддерли вдруг увидел призрак того, что могло бы быть, если бы Розамунд не умерла. Я не знала, какую роль он сыграл в случившейся с ней трагедии, и поэтому не могла себе позволить жалеть этого человека.

Пробыв в Грейстоуне месяц, я так и не смогла выяснить подробностей смерти сестры. Каждый день, пытаясь вырвать из обитателей замка хоть крупицу правды, я наталкивалась на стену молчания, возведенную между мной и трагедией, произошедшей с Розамунд.

Миссис Филимор в своем черном одеянии передвигалась по дому точно призрак, отдавая скупые приказы слугам и к ней было не подступиться.

Иногда во время прогулок мне попадалась мисс Брент, но она едва завидев меня, стремилась упорхнуть. Если же я оказывалась быстрее, то Ромильда замирала передо мной как заяц в ожидании выстрела охотника – ее бледные губы сжимались в тонкую линию и никакие ухищрения не могли заставить ее раскрыть рта. Стоило мне отвести взор, и она трусливо бежала, оставляя после себя легкий запах розовой воды и ощущение повисших в воздухе несказанных слов.

Мег тоже была боязлива – своими расспросами я могла ее спугнуть. Однажды я застала ее вытирающей пыль с портрета Розамунд, но на мой вопрос о гибели покойной миссис Аддерли, я получила странный ответ. Служанка бросила на меня торопливый, испуганный взгляд и прошептала:

— Правда может убить. Лучше оставить мертвых в покое.

Что до болтливой Глэдис…

От лисы я сама старалась держаться подальше, опасаясь вызвать подозрения. Не внушал доверия и дворецкий, всегда разглядывавший меня так пристально, что казалось – еще немного, и он прожжет во мне дыру. От этих пытливых взглядов у меня даже стала болеть спина.

По воскресеньям все обитатели Грейстоуна отправлялись в церковь на службу. В замке имелась своя часовня, но она уже много лет стояла заброшенная.

Нам с Фелицией вменялось в обязанность присутствовать на церемонии. В церкви семейству Аддерли отводились почетные места. Всю службу я сидела между девочкой и миссис Филимор, сверля взглядом затылки старого графа Элмора и Эдуарда. Иногда последний поворачивался, и я видела его профиль – красивый как у статуи и такой же безжизненный.

Экономка сидела по правую руку от меня, прямая как палка. Черный шелк ее платья шуршал при каждом вздохе, напоминая, что она существо из плоти и крови – хотя порой я в этом сомневалась.

Сам граф Элмор и вовсе напоминал мне мертвеца – он не шевелился всю службу, будто врос в дубовую скамью, вырезанную с такой же безупречностью, как и лица самих Аддерли.

Фелиция ежилась рядом со мной, словно сидела на иголках, ее пальцы то и дело теребили мой рукав. Периодически я пожимала ее маленькую холодную ручку, стараясь передать ей свое тепло и молчаливо взывая проявить терпение.

Мне чудилось, что я нахожусь в царстве теней, и я была несказанно рада, когда эта пытка, наконец, закончилась и мы смогли вырваться наружу, к солнечному свету.

Хозяева Грейстоуна и слуги вернулись в замок, мы же с девочкой нарочно задержались, разглядывая витражи церкви из цветного полупрозрачного стекла. Я сказала, что мы намерены сходить на кладбище и отнести цветы к фамильному склепу. Девочке следует научиться почитать места захоронения предков – это ее обязанность как Аддерли.

Граф Элмор кивнул с таким величественным видом, словно одобрял не мое высказывание, а какой-то важный обряд.

Церковное кладбище встретило нас тишиной, слишком густой для такого ветреного дня. Даже листья не шелестели на старых вязах.

Дорога к склепу петляла между старых могил, поросших сухой травой, плющом и чахлым папоротником. Фелиция шла, не поднимая глаз, пока я не остановилась у серой гранитной плиты с резной розой – каменный ангел с отбитым лицом склонялся над надписью: «Здесь покоится слава Аддерли».

Захоронения здесь были более пышными – их украшали красивые надгробья и статуи – плакальщицы, застывшие в вечной скорби, крылатые вестники с печальными ликами, кто-то возвел даже целый мавзолей для горячо любимой и почитаемой тетушки. Под ними покоились многочисленные родственники Элморов, которые бы просто не уместились в каменных недрах фамильного склепа.

— Это... — начала я, но девочка перебила, вдруг оживившись:

— Я знаю! Это леди Маргарет. Папа рассказывал, она умерла от смеха. Прямо во время обеда, чем вывела из себя дедушку, которому доводилась двоюродной кузиной.

На мгновение я застыла. От смеха? Что ж, в Грейстоуне всякое могло случиться.

— Ну, миссис Филимор сказала, что вообще-то она подавилась булочкой. А дедушка рассердился оттого, что она завещала свои деньги не ему или дяде Родерику, а папе, о чем и сообщила за обедом.

Фелиция наморщила лоб, словно припоминая.

— Это было давно. До моего рождения.

Мы снова побрели мимо памятников и серых плит. В какой-то момент мне показалось, что тень скользнула между деревьями. Будто кто-то следил за нами. Я пригляделась, но никого не увидела.

— Вот здесь, — указала девочка на массивную дверь склепа, украшенную переплетенными буквами «А» и «Э». — Они все здесь – все умершие Аддерли.

Не все.

Потому что Розамунд здесь не было.

Я могла бы и не отыскать место ее погребения, если бы не Фелиция, которая провела меня сквозь высокую траву к могиле с уверенностью не раз бывавшего здесь человека.

Моя сестра не удостоилась ни места в семейном склепе, ни даже одинокого памятника. Ее могилу спешно вырыли у дальнего края кладбища Аддерли, где земля была хуже, а в соседях — некрещеные младенцы и самоубийцы.

Только скромный серый камень с надписью:

Р.М.

1884-1908

Ни фамилии Аддерли. Ни эпитафии.

Как будто ее стыдились даже мертвой.

Девочка присела рядом с могилой и прижалась лбом к шероховатой поверхности камня как к материнской щеке.

Я же отшатнулась, кусая губы, чтобы заглушить рвущийся наружу крик.

Не было никакого несчастного случая.

Розамунд покончила с собой.

Вот почему ее смерть укутали в покров забвения. Вот почему ее вышвырнули за порог склепа Аддерли, забросав землей как последнюю нищенку.

Моя сестра – самоубийца.

Мой помутившийся взор рванулся прочь от могилы, вслед за солнечным лучом скользя по надгробным плитам, и натолкнулся на взгляд Эдуарда. Уже не безжизненный как обычно. Внимательный, пытливый, понимающий.

Мистер Аддерли стоял в десяти шагах от нас.

В его руке он держал алую розу.

Глава 5