Ветер перемен

Ветер перемен

Глава 1. Проявитель

1940

Дверь лаборатории закрыта плотно, снаружи на двери висела штора из плотной чёрной ткани – не пропускающая ни единого луча света. Сергей удовлетворённо кивнул и начал работу.

Предстояло проявить плёнку, на которой ещё с прошлогодних каникул оставались неотправленные материалы. Кто же знал, что они с деканом их факультета бывшие однокашники и тот недавно навещал родные края? А потом, после разговора с его матерью, устроил выволочку студенту Ивченко от всей широкой деканской души.

Зарядив плёнку в барабан и поставив её в бокс, плотно прикрытый крышкой, Сергей включил слабую красную лампочку и посмотрел на бутылку с проявителем. Увиденное заставило вполголоса выругаться словами из разряда тех, за которые невоспитанным детям моют рот с мылом. Жидкости было едва на донышке.

Так… Сергей лихорадочно вспомнил состав и бросил взгляд на стоящие на столике часы – у него было семь минут, целых семь. Рядом с часами стоял кем-то забытый алебастровый флакон: на его пробке был выгравирован прямоугольный треугольник с горизонтальной чертой. «Интересно, кто из девчонок такие модницы? Блин! – мысленно треснул себя по затылку студент. – Чем я только думаю? Учили же – замена ингредиентов! Только бы духи оказались не масляные!»

Взяв флакон, Сергей несколько раз коротко махнул ладонью, направляя воздух к лицу. Странный тонкий запах, напоминающий пыль слежавшихся книг, смешивался с резким, привычным ароматом.

«Фух! Пронесло! Спирт. Работаем!»

Наморщив лоб, вспомнил нужные пропорции. Руки уже делали привычное дело: растворяли, смешивали. Наконец новый раствор был готов.

Достав через некоторое время плёнку из бачка, с огорчением убедился, что на ней остались всего два снимка: первый – настраивал фотоаппарат, снимал во дворе дома собаку, а второй – перед приездом домой по маминой просьбе сфотографировал бывший особняк Фроловых. Для собаки Сергей выбрал мелкий лист фотобумаги длиной в ладонь, а для здания – чуть побольше. Получились очень чёткие снимки. Правда, собака на фото вышла немного в другой позе, чем была на негативе, но Сергей быстро убедил себя в том, что ему просто показалось. И сделал запись в дневнике: «Никогда не надо сдаваться! Сегодня проявлял фото, не обнаружил в лаборатории проявителя. Пришлось вспоминать состав и всё делать самому, но вместо спирта позаимствовал чьи-то духи (простите, девочки!). Опыт удался, фотографии яркие и очень чёткие».

Решив не оставлять в лаборатории остатки самопального проявителя, Сергей аккуратно слил жидкость из бокса в пустую бутылку из-под запрещённой к распитию в стенах университета наливки и завинтил крышкой. Погасил лампу, извлёк из бокса плёнку. Привычно завернув её в тёмную бумагу, отправил также в широкие недра портфеля. Со вчерашнего дня начались каникулы, и сегодня он со спокойной душой отправлялся на вокзал, чтобы сесть в поезд, идущий до его деревни. По пути можно будет навестить сестрёнку в библиотечном техникуме на Лиговском. Эх, скоро последний курс, а после выпуска он будет вольной птицей – геохимиком, трудящимся на благо страны. Пора собирать чемодан.

Лиду он застал сажающей деревья в компании однокурсниц и, не удержавшись (уж больно ракурс был хорош – сестра как раз склонилась, придерживая саженец), щёлкнул затвором. Звук был тихим, но его хватило, чтобы Лида подняла голову. Быстро попросив товарок подменить её, она подбежала к Сергею и повисла у него на шее.

– Привет, братишка! – Она заметила чемодан у его ног. – Ты домой?

– Странный вопрос, – хмыкнул Сергей, любуясь белокурой, розовощёкой красавицей-сестрой. – Ты разве не со мной?

И очень удивился, когда она помотала головой.

– Мы с девочками записались на курсы при медицинском институте. Ты передай родителям, что я их люблю, скучаю, но приехать не смогу.

– А ты выросла, кнопка, – с уважением сказал он.

– Сам ты дылда! Вот увидишь, я стану хорошей медсестрой.

– Самой лучшей, – поддержал брат. – Ну, я пошёл, а то там тебя уже заждались, – кивнул Сергей на подруг Лиды.

– Стоять! – Лида решительно взяла его лицо в ладони, но тут же отдернула одну руку. Вместо этого тыльной стороной ладони она осторожно смахнула что-то невидимое с щеки брата и быстро чмокнула его в нос. – Вот так, теперь иди.

Она чуть отстранилась, глядя ему прямо в глаза:

– Да, фотографию, как проявишь, не показывай. Никому. Кроме мамы. Обещаешь?

– Раскомандовалась! – прищурился Сергей. – Боишься, женихов отобью? – пошутил он.

Но, заметив нахмуренные брови сестры, поспешил добавить:

– Ладно, ладно, обещаю.

Удовлетворённо кивнув, Лида подпрыгнула и побежала обратно к подругам. Сергей проводил её взглядом, поднял с земли чемодан и поспешил на вокзал.

По приезде домой «любимый сын» сначала получил по загривку от отца, потом был прощён, зацелован матерью и плотно накормлен.

Вырвавшись из-за стола, Сергей на ходу потрепал лохматую Радку и метнулся в сарай. Там, в углу, у него была оборудована мини-лаборатория.

Он повесил на дверь табличку «Не входить», плотно завесил щели старыми одеялами и включил тусклую красную лампу, медленно привыкая к слабому освещению.

«Ну вот, теперь можно работать».

Сергей перелил в бачок остатки экспериментального проявителя. Жидкость странно пахла – спиртом и чем-то затхлым, книжным. Он опустил туда плёнку, снятую у техникума, и начал отсчитывать время, сверяясь с часами.

Как всегда в такие моменты, время замерло, сжавшись до размеров кассеты.

Наконец, он достал плёнку, промыл её, поднес к глазам. И секунды снова начали свой резвый бег.

Пусто. Всё засвечено. Опять белые полосы вместо изображений.

– Чёрт, – досадливо поморщился он. – Неужели всё зря?

Сергей уже хотел вылить раствор, как вдруг заметил одно темное пятно. Не всё потеряно!

Аккуратно вырезал этот крошечный участок и положил в фиксаж.

Когда изображение проступило, он хмыкнул, разглядывая результат при тусклом свете.

– Точно, Лидка. И вид сзади, самый «удачный» ракурс.

Сергей развеселился и пинцетом выбрал для этого снимка самый большой лист, нашедшийся в лаборатории. Он остался с тех времён, когда они с другом печатали плакаты. Большой, квадратный.

1975 г.

Женщина в строгом чёрном платье с кожаной сумкой через плечо шла от остановки, старательно огибая лужи, весело блестевшие радужными пятнами. После недавнего дождя дорогу развезло, а ещё не высохшая трава кружила голову одуряющим запахом. Нужный ей дом, некогда справный пятистенок с полуразвалившимся деревянным забором, она нашла быстро.

– Хозяева, – крикнула она от калитки, посматривая в сторону собачьей будки. Но оттуда, вот странность, никто не вылез.

В окне, отодвинув занавески, показалась сухощавая старая женщина в чёрном платке и трикотажной коричневой кофте.

– Входите, – хрипло проговорила она, – не заперто.

Впустив в дом гостью, она придирчиво рассматривала её на свету. Никак Оленька? – прищурившись, решила она.

– Я, Нина Михайловна.

– Большая стала, в городе живёшь? Ты проходи, проходи в горницу-то, счас чайку выпьем. Ты чай-то будешь? А то у меня кофе есть, настоящий! Друзья Лиды иногда привозят, не забывают.

– Кофе, если можно, а о ваших знаменитых пирожках до сих пор вся наша группа вспоминает. Те, кто выжил, конечно, – рассмеялась Ольга, обнимая пожилую женщину.

Сидя за широким накрытым столом на чешских стульях, она оглядывалась. Белёная государыня-печь занимала половину горницы, деревянный пол укрывали новые половики. Несомненным украшением избы были старый пузатый комод красного дерева с ручками, похожими на перевёрнутые ракушки, старинный резной сундук и стенные часы в чёрном футляре. Над комодом в большой застеклённой деревянной раме, укрытой белоснежным рушником, висели фотографии. Ольга скользнула взглядом по стене.

Вот старое фото на плотном картоне: молодая Нина Михайловна в белом платье, рядом – щеголеватый мужчина в канотье. Рядом – пожелтевшая газетная вырезка, ещё с «ятями». Дальше – дом. Кирпичное двухэтажное здание с балкончиками. Зачем оно здесь? Следующий кадр: Лида и брат с родителями. Серёжа гладко причёсан, наряжен, но глаза... глаза тоскливые-тоскливые, как у стреноженного жеребёнка. Рядом – Лида-девочка, лет двенадцати, у куста черёмухи. А вот и собака. Смешная: на ухе репей, а хвост уже готов заметаться. Ещё один снимок – Нина Михайловна на школьном дворе.

А вот и собака. Смешная: на ухе репей, а хвост уже готов заметаться.

Ещё один снимок – Нина Михайловна на школьном дворе.

И вдруг взгляд зацепился за другую рамку. Что за плакат?

Ольга присмотрелась, и сердце ёкнуло. Двор библиотечного техникума. Лида, опускающая саженец в яму. Лида. А вот и другие девчонки – Рая и Света, эти после войны улетели на Дальний Восток, и сейчас от них изредка приходят письма.

Нина Михайловна проследила её взгляд.

– Серёжина работа, – сдержанно похвалилась она. – Ну, рассказывай, как вы там живёте-можете.

– Да что рассказывать, Нина Михайловна? Я замужем, двое детей. Работаю инженером вместе с мужем. То я, то он, по командировкам мотаемся. Дети уже в старших классах, они у меня погодки. Недавно вот собирались с нашими ребятами. Мало нас осталось. Лиды вот недавно не стало. Вы простите, что я к вам только сейчас пришла.

Нина Михайловна сгорбилась и утёрла слезу уголком платка.

Ольга помедлила и тихо сообщила цветку, расправившему белоснежные лепестки на скатерти:

– Мы с ребятами решили в техникуме музей сделать... Можно у вас фотографию Лиды взять? Ту, где мы на субботнике? Паша и Дима, наши мальчики, завтра подъедут, помогут вам крышу перекрыть, забор поправят и вообще.

– Что вообще? – отставив чашку, с неожиданной силой спросила Нина Михайловна. – Думаешь, мне здесь помочь некому? «Крышу перекроют», – передразнила она. – Да мне наш председатель сколь раз предлагал рабочих прислать! Я не хочу.

– П-почему? – гостья не поднимала глаз от скатерти, рассматривая нехитрую вышивку.

– Потому, – упрямо наклонив голову, ответила Нина Михайловна, – у нас на селе хуже люди живут. Вот им и помогайте, а мне не надо!

Длинные сухие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями сжались в кулаки. Отодвинув стул, она встала и, высоко подняв подбородок, направилась к комоду. Долго возилась с деревянной рамой, бережно вынимая снимок из-под стекла.

– На, возьми, – протянула она фото Лидиной подруге. Та приняла его, глядя виновато, точно побитая собака. Тихо поблагодарила и осторожно, стараясь не помять, убрала фотографию в большую сумку. Снимок вошёл только наполовину. Немного подумав, она вынула из сумки пакет и прикрыла им верхнюю часть.

– Спасибо большое, – выпрямилась Ольга. – Я… Вы… Простите!

Нина Михайловна отмахнулась.

– Парней своих, когда поедешь куда, присылай. Всё веселее будет.

Запись из дневника Лидии Ивченко

«Что происходит? Я абсолютно точно помню: я уснула в ординаторской после сложнейшей операции на сердце, которую ассистировала профессору. А проснулась... здесь.

Всё опять как раньше. Мы с девчонками сажаем деревья, договариваемся о курсах медсестёр. До войны ещё целый год.

Каждый раз, когда я держу саженец, я жду, что вот-вот раздастся щелчок фотоаппарата и этот сон закончится. Но он не раздастся уже никогда. Братик погиб.

И всё, что мне осталось, – проживать этот день снова и снова, надеясь, что случай разомкнёт этот круг. Как бы я ни искала выход, даже оказываясь в реальном мире, я не могу покинуть пределы техникума, там, где висит моя фотография.

Странно, что меня никто не видит. Ощущаю себя привидением. Может, так и есть?

Что же ты наделал, братец?»

2002

– Тише, второй курс! – Ольга Александровна похлопала в ладоши, привлекая к себе внимание. Галдёж на задних партах постепенно стихал. Сегодня в их небольшой аудитории сидело аж два потока. Пришлось сдвинуть парты, пожертвовав проходами, и открыть в конце аудитории окно, чтобы можно было хоть как-то дышать.

Куратор терпеливо подождала, пока утихнет шум, поправила слегка сбившуюся чёлку, одёрнула манжет и хорошо поставленным голосом начала:

– Близится середина второго года обучения. В нашем техникуме есть славная традиция посвящения первокурсников. Обычно это проходит в форме концерта в актовом зале, где собираются все курсы.

На этих словах Ташка мысленно «отключилась». Она уткнулась в телефон, читая возмущенные сообщения от одногруппниц. Рядом некоторые девушки приглушённо ворчали.

«В самом деле, сколько можно?» – думала она. И учительница риторики, и куратор уже две недели тратили по пятнадцать минут от лекций, расписывая, какие замечательные капустники проводились в техникуме раньше. И вот опять!

Ташка украдкой огляделась. Многие студенты, особенно те, кто приехал к первой паре, откровенно зевали.

– ...Поэтому, – донёсся до неё голос Ольги Александровны, – старосты, до большой перемены жду от вас список выступающих.

«Чего?!» – Ташка ощутила, как заломило в висках, и быстро набрала послание Карине.

Ответ пришел почти мгновенно: «Нас выбрали. Самовыдвиженцев нет. Ищи актёров. Срочно!»

«Офигеть, – она торопливо стучала пальцами по клавишам. – И что мне делать? Народ, кто-нибудь хочет выступить?»

Она нажала «Отправить» и разослала послание одногруппницам.

Посыпались текстовые смайлики: обратная скобка – печаль, буква «Е» после двоеточия – откровенный оскал, мол, отвали! Хорошо, что телефон на виброрежиме! Наконец, среди этого винегрета мелькнула улыбчивая буква D, потом ещё одна и ещё. Cмайлик с прямой чертой. Озадаченность? Нерешительность? Поди разбери! Хорошо уже то, что это не явный отказ.

К назначенному сроку Ташка с облегчением подала Ольге Александровне список из пяти фамилий.

В опустевшей после уроков аудитории для мозгового штурма собрались «актёры». Решили: чтобы первачки знали, на что идут, показать им пародию.

– Там обязательно должны быть песня и стихи, – заметила Ташка.

– Да понятно. И что чужие брать нельзя, тоже ясно, – кивнула Саша. Присела на исписанную несколькими поколениями студентов парту и взъерошила волосы. Всегда подтянутая, она ходила в джинсах и тёмных футболках с интересным принтом. В данный момент у неё на груди удобно устроился боевой дикобраз.

– А если мелодия знакомая, а слова свои? – задумчиво спросила Вика, накручивая на палец тёмный локон и бросив быстрый взгляд на часы.

– Давайте попробуем, – мягким сопрано предложила Карина, доставая из рюкзака зеркальце и щётку. – Кстати, – продолжила она, поправляя чёлку, – у меня есть идея для темы пародии.

– Ну? – поторопила её Саша.

– Что мы сейчас по зарубежной литературе проходим? Какой автор у нас уже в печёнках сидит?

– Гомер, – расплылась в улыбке смуглянка Люда, протягивая коробку с домашними пирожками. – Саш, декорации нарисуешь?

– О, спасибо! Не вопрос, – откликнулась Саша, лихо откусывая полпирожка сразу. – Надо только понять, какие именно.

– Чур, я отвечаю за стихи, – вызвалась Ташка.

– А за песню – все вместе, – кивнула Вика. – Мм, объедение! Люда, твоя мама замечательно готовит!

– Спасибо, я передам.

– Очень вкусно! – Карина аккуратно вытерла губы салфеткой. – Теперь колитесь: музыканты среди нас есть?

Девушки переглянулись.

– Гитара считается? – спросила Саша.

– Ещё и как!

– Я тоже могу, но я самоучка, – призналась Люда, тряхнув короткой «купеческой» стрижкой.

– Ай, можно подумать, тебе в Большом театре выступать! – отмахнулась Карина. – Тащите завтра инструменты, после уроков порепетируем.

На том и разошлись.

Репетиций было несколько. Одногруппники пытались выведать секрет, но «актёры» молчали как партизаны, отвечая лишь загадочной улыбкой:

– Увидите.

Глава 2. Фотография

И вот наконец момент икс. Актовый зал напоминал театр в миниатюре: откидные кресла, обитые вишнёвым бархатом, высокая сцена с поскрипывающими ступенями. Бордовый с тяжёлыми золотыми кистями – занавес. Как всегда перед началом концерта, у дверей зала было столпотворение.

Еле протиснувшись сквозь толпу, «артисты» юркнули через боковой вход. Хихикая, стали переодеваться, попросив распорядителей опустить занавес.

Девчата сдвинули парты и водрузили на них стул. Карина, задрапированная в простыню, уселась наверху и осторожно пристроила на голове бумажную корону с надписью «Зевс». Несколько раз пыталась сделать серьёзное лицо, но смех всё равно вырывался наружу, тогда она скорчила грозную мину.

– Во, вот так хорошо, замри, – попросила Люда.

Саша и Вика сбежали со сцены, подав знак распорядителям, и тяжёлый занавес пополз вверх.

Студенты зашушукались, увидев «Зевса». За это время Вика в костюме цыганки: яркое платье с маками, куча платков на бёдрах и множество бус, расстелила в проходе у сцены платок. Обернулась к залу, погремела браслетами и, небрежным жестом бросив на платок колоду карт, возвестила:

С помощью вихрей, пронзающих воздух и время,

Мы призываем вас, вестник богов, на собранье.

Праздник великий у нас – посвященье в студенты.

Молви, Оракул, что ждёт их? И что им готовит Фортуна?

Ташка с восторгом слушала свои стихи. На репетиции у Вики получалось не так хорошо, зато сейчас её карие, подведенные тушью глаза сияли, а вьющиеся волосы, выбившись из-под платка, жили своей жизнью: закручивались в спирали и еле заметно колыхались вокруг лица.

По-стариковски шаркая, на сцену вышла Люда, и зал сразу ожил от смеха. Банные тапочки, потёртые джинсы, мешковатый свитер и белая шаль – образ дополняла повязка из кленовых листьев на голове да огромные роговые очки, сползшие на кончик носа.

Держась за поясницу, она пробубнила:

– О, Жевш, опять пророшествовать! Ну, школько мошно? У меня все жубы выпали!

Зевс-Карина грозно посмотрела на неё, стараясь не заржать, и кинула в непокорного оракула сапожной «молнией», зажатой в кулаке.

Среди студентов началась истерика. Они тыкали пальцами в сцену, глядя на Карину.

– О, молния меня поразила, речь мою просветила, – привлекла внимание к себе оракул Люда. – Теперь я могу пророчествовать! Сейчас я вам всё скажу! Никто не уйдёт от моего всевидящего ока! – Она демонстративно поправила очки.

Студенты взвыли от смеха. Самые впечатлительные сползли с кресел и тихо подвывали прямо в проходе.

Ташка утёрла слёзы и обернулась к двери. Рядом с преподавательницами риторики и зарубежной литературы стояла белокурая девушка в полосатой футболке со шнуровкой. Она так смеялась, что не заметила, как разошлась тугая шнуровка на вороте. Ташка всмотрелась: в этой студентке было что-то неправильное. На сцене Люда и Саша, обнявшись, пели под гитару, а странная девушка раскачивалась им в такт.

«Вот, – поняла Ташка, – у неё причёска, как у моей бабушки в молодости. Я же помню её довоенный снимок». Она пригляделась и отметила испачканную в земле юбку и слегка сероватую кожу девушки.

«Точно сошла с фотографии. С фотографии?»

Поняв, что её заметили, девушка с упрёком посмотрела на Ташку и выскользнула из актового зала. Ловко избежав столкновения с плечами с директором. Ольга Михайловна стояла у двери и улыбалась, глядя на сцену.

До конца представления Ташка еле досидела, яростно кусая шоколадный батончик, завалявшийся в кармане рюкзака. После их группы выступили ещё три. Наконец, когда артисты вышли на поклон, всех отпустили. Пообещав подругам догнать их, она дождалась, пока они уйдут, и пошла на третий этаж.

Проходя мимо стенда с фотографией субботника, задержалась. Вроде всё как обычно. Нашла взглядом белокурую девушку, стараясь понять: что же её так зацепило? А, вот! Раньше та стояла, склонившись над ямой с лопатой в руках – Ташка помнила это точно. А сейчас – улыбаясь, держала тонкий саженец. Возможно, она прошла бы мимо, решив, что померещилось, если бы не одна деталь: ворот футболки у девушки, в отличие от остальных, был слегка приоткрыт.

Щукина, – окликнули её сзади. Она обернулась. Ну точно, сладкая парочка – Глеб и Илюша. Два парня, невесть как затесавшиеся на библиотечный факультет, который в народе называли не иначе как факультет невест. Да ещё и ухитрившиеся попасть в одну группу, стояли напротив.

–Вам чего?

– Ты домой собираешься? – поинтересовался Илья, неприятно ухмыляясь.

– А как же, – откликнулась Ташка, стараясь дышать пореже. Даже от папы, хоть он и курил каждый день, пахло не так сильно. – Только моё пальто из гардероба уже Карина забрала, а вы свои куртки получать когда думаете?

Ухмылку Ильи точно сдуло. Он нервно дёрнул головой, и на его тёмную рубашку опустилось несколько белых крупинок.

– Блин! Глеб, гони сюда свой номерок! Я побежал, встретимся в гардеробе!

Когда Илья скрылся за углом, широкоплечий Глеб подошёл ближе и мотнул головой в сторону фотографии.

– Интересно, я о таком только в книжках читал.

– Ты о чём? И кстати, где вы с Ильёй ползали? У тебя весь свитер в пыли. Да и дружок твой не чистенький.

– Нашли в библиотеке старую кладовку, хотели посмотреть, что там хранится, – смущённо пояснил тот, взъерошив жёсткую чёрную шевелюру.

– И как? – голос Ташки был полон ехидства. – Посмотрели?

Глеб неожиданно рассмеялся и продемонстрировал дырку на локте серого свитера.

– На нас каталожные ящики рухнули. Ох, нас и ругали! Сказали, что пока всё не поставим как было, не выпустят. Ну мы и старались, недавно закончили. А как ваш спектакль?

– А заодно протёрли собой всю пыль, – покивала одногруппница, на всякий случай делая шаг назад. – Кладовка, наверное, сияет. Хоть бы в туалет зашли, почистились. А спектакль – нормально.

– Были уже, – насупился Глеб. – Там нет платяных щёток. Но ты... – его карие глаза потемнели, – держись от этой фотографии подальше!

Ташка потрясённо уставилась на собеседника, ей показалось, или этот тютя пытался ей угрожать?

– Чего смотришь? – шалея от собственной наглости, спросил Глеб. – Быстро отошла!

– Глебушка-а! – угрожающе пропела Ташка, и на всякий случай сняла с плеча рюкзак. – Ты не оборзел ли, родимый? Где хочу, там и стою, понял? Тебе эта фотография, что жить мешает?

– Мешает, – неожиданно мирно согласился Глеб. – Она всё время чуть-чуть другая. Я не знаю, что с ней не так. Но я не хочу, чтобы ты к ней подходила!

Неожиданно для себя Ташка улыбнулась. Почему-то захотелось поставить зарвавшегося «жениха» (а похоже, на роль бойфренда он явно метил) на место. Она медленно протянула руку к фотографии, дразня одногруппника.

И уж точно не ожидала того, что произойдёт дальше.

Глеб дёрнулся вперёд. Его пальцы сомкнулись на её запястье с такой силой, будто он пытался удержать вырывающийся снаряд. От резкого рывка Ташку развернуло, боль в суставе заставила её согнуться пополам. Не ожидавшая такой грубой подлянки, она инстинктивно разжала руку, и рюкзак тяжёлым комом плюхнулся на пол.

– Сказано же тебе! – пропыхтел Глеб, в его голосе звучала не злость, а испуг. – Двигай отсюда!

– Ты совсем ошалел, урод? Пусти! – взвыла Ташка, пытаясь вырваться.

– Уйдёшь – отпущу! – он не разжимал хватку, его глаза были широко раскрыты от напряжения.

– Да уйду я, уйду, псих ненормальный!

Глеб пошатнулся точно от оплеухи, пришёл в себя и резко отдёрнул руку. Ташка, потеряв опору, рухнула на колени перед рюкзаком, больно ударившись о жёсткий линолеум.

– Ой, Наташ, извини... я не хотел, – забормотал Глеб, бледнея. Сделал шаг вперёд, протягивая руки, но тут же замер. – Тебе помочь встать?

– Лучше уйди отсюда, – прикрыв глаза, сквозь зубы процедила Ташка. Сердце колотилось где-то в горле. – Или я за себя не отвечаю.