Последний поворот домой

На улице было свежо после ночного дождя. Я обошла большую лужу у крыльца, чувствуя, как влажная земля слегка пружинит под подошвами. Небо уже очистилось, солнце поднималось над пастбищами, и день обещал быть таким ясным и тёплым, будто мир не знал ни долгов, ни бессонных ночей, ни мужчин, которые рычат на тебя в конюшне, потому что не умеют попросить о помощи.

Увы, именно таким он и стал.

Хорошим. Почти неприлично хорошим.

Я бы с куда большим удовольствием осталась в доме, забралась с ногами на диван и спряталась за книгой, делая вид, что ранчо, банк и Майкл Чандлер могут подождать хотя бы одно утро.

Вместо этого я готовила завтрак. И, пока тесто для блинов шипело на сковороде, мои мысли снова и снова возвращались к Майклу. Что-то его беспокоило.

Это было очевидно. Не просто усталость, не просто плохое настроение, не просто мужская привычка превращать любой разговор о чувствах в повод заняться навозом с удвоенным рвением.

Что-то глубже.

Я надеялась, что это не связано со мной.

Хотя, может быть, считать себя причиной чужой боли было слишком самонадеянно. Майкл прошёл через войну, госпиталь, потерю друзей и вещи, о которых говорил так коротко, будто каждое слово могло снова открыть рану. А я стояла посреди кухни и думала, не испугала ли его вчера своей заботой, своим прикосновением, своим слишком внимательным взглядом.

Очень зрелый подход, Кэндис. Почти профессиональный.

Я выложила блины на тарелку и вдруг поймала себя на другой мысли: я ведь почти ничего о нём не знала. Настоящего его. Не мальчишку с чердака. Не мужчину с шрамом на щеке. Не боевого медика, который сказал «двое моих друзей погибли» так, будто сам всё ещё лежал где-то рядом с ними.

А человека.

Что он любит. Что ненавидит. От чего смеётся. Какая песня заставляет его прибавить громкость. Почему он хранит старую гитару. Чего боится, кроме очевидного.

И он обо мне тоже почти ничего не знал. Даже несмотря на то, что я начинала привыкать к его присутствию в доме, к его пикапу у амбара, к лишней кружке в раковине и к тяжёлым шагам по утрам, мы всё ещё оставались почти незнакомцами.

Я не стала думать об этом слишком долго. Это был прямой путь к безумию.

Вместо этого я сосредоточилась на второй порции блинов, на кофе и на очень взрослой попытке не смотреть каждые две минуты в окно.

Но через полчаса Майкл так и не появился.

Я вздохнула, положила несколько блинов на тарелку, добавила масло, сироп в маленькой баночке и пошла обратно к конюшне.

Он был там же. Работал так, будто пытался победить весь амбар в одиночку.

— Слушай, — сказала я, останавливаясь рядом. — Я не знаю, что происходит. Может, я что-то сделала не так. Может, у тебя мужская версия ПМС. Может, ты просто решил стать самым мрачным человеком в радиусе двадцати миль.

Майкл поднял на меня взгляд.

Я всунула ему в руки тарелку.

— Но, Майкл, я не хочу, чтобы ты умер от голода. Веришь ты в это или нет.

Он посмотрел на блины, потом на меня.

Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла обратно к дому, потому что, если бы осталась хоть на секунду дольше, он наверняка сказал бы что-нибудь — резкое, усталое или слишком честное.

А я не была уверена, что хочу это услышать.

Майкл

Я стоял посреди конюшни с тарелкой блинов в руках и чувствовал себя полным идиотом. Не из-за блинов. Из-за того, что не знал, что с ними делать. Точнее, с тем, что за ними стояло.

Кэндис принесла мне завтрак. Не потому, что была обязана. Не потому, что я попросил. Не потому, что ждал от неё заботы или заслужил её своим утренним рычанием, после которого любой нормальный человек решил бы оставить меня в покое до конца дня.

Она просто принесла. И ушла, прежде чем я успел испортить ещё и это.

Я посмотрел на тарелку: аккуратная стопка блинов, масло, маленькая баночка сиропа. Простая еда. Домашняя. Тёплая.

Чёрт.

Я давно отвык от того, что кто-то делает для меня что-то просто так. Без приказа. Без долга. Без расчёта. За годы службы я научился справляться сам, рассчитывать на себя, просыпаться от малейшего звука, зашивать чужие раны, терпеть собственные и не ждать, что рядом окажется человек, который принесёт тебе завтрак только потому, что заметил: ты не пришёл.

Это было странно.

Непривычно.

Почти пугающе.

Мне не нравилось это чувство.

Оно было слишком личным. Слишком тёплым. Слишком опасным для человека, который и так едва держался изнутри. И хуже всего — это уже не имело ничего общего только с физическим влечением.

Да, я хотел её.

Эта правда раздражала, злила, выбивала почву из-под ног и заставляла мысленно слышать голос Стива Гиббза, который наверняка сказал бы мне держаться подальше от его дочери.

Но то, что происходило сейчас, было хуже.

Кэндис не просто притягивала меня. Она тянула за собой туда, где снова нужно было чувствовать. Отвечать. Оставаться. Быть не раненым телом, не бывшим медиком, не человеком, который выжил вместо других, а кем-то, кому могут приготовить блины и ждать его за завтраком.

Когда годами держишь людей на расстоянии, начинаешь верить, что стены внутри тебя нерушимы. Что ты выстроил их достаточно высокими, достаточно толстыми, достаточно уродливыми, чтобы никому не захотелось карабкаться.

Но правда в том, что иногда на разрушение стен уходят годы. А иногда достаточно одной девушки с упрямым взглядом, тарелкой блинов и привычкой заботиться о тех, кто меньше всего умеет это принимать.

Я боялся, что Кэндис всё-таки найдёт способ пробраться внутрь.

Не в комнату. Не на чердак. Гораздо хуже.

Под кожу.

Туда, где за бронёй, молчанием и плохим характером всё ещё оставалось что-то живое. Что-то, что я слишком долго прятал, потому что каждый раз, когда люди подходили достаточно близко, это заканчивалось одинаково: болью, потерей или пустотой, которую потом приходилось зашивать самому.

Кроме того, я был слишком стар для неё. Слишком поломан. Слишком далёк от того человека, рядом с которым Кэндис могла бы стать счастливой.

Она заслуживала кого-то легче. Нормальнее. Кого-то, кто спит по ночам, не вздрагивает от скрипа досок и не рычит на женщину, которая просто принесла ему завтрак. Рано или поздно она это поймёт. Увидит всё без смягчающего света прошлого, без детских воспоминаний, без жетонов, которые когда-то сделали меня в её глазах кем-то лучше, чем я был на самом деле. И я не хотел быть тем, кто причинит ей боль.

Я мотнул головой, отгоняя ненужные мысли, и поднялся на чердак. Сел на неубранную кровать, поставил тарелку с блинами на колени, взял вилку и отломил кусочек. На удивление, они были чертовски хороши.

Желудок, предатель, тоже явно был со мной согласен.

— Чёрт побери, — пробормотал я, прожёвывая.

Даже еда теперь напоминала мне о ней.

Весь день я гнал её образ прочь, загоняя себя работой. Под палящим солнцем, с ноющей болью в мышцах, с потом, стекающим по спине, с каждым новым движением, которое отнимало силы, но не оставляло места мыслям. Я чинил, таскал, чистил, проверял, доводил до порядка всё, до чего мог дотянуться, будто ранчо было не хозяйством, а способом не развалиться окончательно.

Кэндис не пыталась меня остановить. Более того, я вообще не видел её почти весь день. И почему-то легче от этого не стало.

Когда пришло время обеда, я понял: рано или поздно всё равно придётся столкнуться с ней лицом к лицу. Я даже подумал поехать в город и поесть где-нибудь подальше от ранчо. От её кухни. От её взгляда. От той странной, тёплой опасности, которую она приносила с собой вместе с кофе, блинами и упрямым желанием убедиться, что я ещё жив.

Но в конце концов остался. Хватит прятаться.

Демонов всё равно не избежать. А чем дольше делаешь вид, что они не стоят у тебя за спиной, тем громче они дышат в темноте.

Солнце уже садилось, когда я наконец вошёл в дом. Кэндис была на кухне и так увлечённо чем-то занималась, что не сразу заметила меня. Мокрые волосы она небрежно собрала в пучок, несколько прядей выбились и прилипли к шее. Тонкая футболка чуть задралась, открывая узкую полоску кожи на животе, а пижамные штаны с зелёными черепашками, разбросанными по мягкой голубой ткани, выглядели настолько домашними, что я на секунду растерялся.

Она была босая. Уставшая. Настоящая.

И это снова оказалось опаснее, чем должно было быть.

Я задержал взгляд дольше, чем имел право, а потом, вспомнив о собственном присутствии, закрыл дверь чуть громче, чем собирался.

Кэндис вздрогнула и резко обернулась. Глаза у неё расширились от неожиданности.

— Привет, — пробормотала она.

Смотрела осторожно. Так, будто после утреннего разговора ходила рядом со мной по тонкому льду и теперь не знала, где он треснет в следующий раз.

От этого стало паршиво.

— Привет, — ответил я, стараясь звучать спокойно.

Она нервно провела рукой по волосам, убирая прядь с лица.

— Я не была уверена, придёшь ты ужинать или нет, — призналась она. — Я собиралась позже принести тебе тарелку.

Конечно, собиралась.

Даже после того, как я наорал на неё утром, она всё равно собиралась оставить мне еду.

Я молча кивнул и оглядел кухню, словно там мог найти правильные слова. Мягкий свет ламп ложился на стол, в воздухе пахло чем-то тёплым, маслом, специями и домом. Всё это должно было успокаивать.

Меня же только сильнее стянуло изнутри.

— Послушай, Кэндис, — наконец сказал я, делая шаг ближе и снимая шляпу. — Мне нужно перед тобой извиниться.

Она чуть нахмурилась, но не отступила.

— За то, как я… вёл себя сегодня, — выдохнул я и провёл пальцами по волосам. — Утром. В конюшне.

Кэндис посмотрела на меня с лёгким удивлением, а потом улыбнулась — мягко, осторожно, без победы и без упрёка.

— Всё в порядке. У всех бывают плохие дни.

Я усмехнулся и опустил взгляд.

— А как насчёт десяти лет?

Лукавая усмешка мелькнула у меня на лице, и, к счастью, Кэндис рассмеялась. Напряжение немного ослабло. Как шум в соседней комнате, который всё ещё слышишь, даже если делаешь вид, что не обращаешь внимания.

Я стоял на её кухне, в мягком вечернем свете, среди запаха ужина, кофе и чего-то домашнего, и пытался вспомнить, когда в последний раз был по-настоящему счастлив.

Не спокоен на пару минут. Не отвлечён. Не достаточно уставший, чтобы не думать. А именно счастлив.

И не смог.

Даже в детстве мне редко казалось, что я кому-то принадлежу. Никто не ждал меня к ужину. Никто не спрашивал, как прошёл мой день, не оставлял тарелку на плите, не замечал, что я не спал, и не приносил мне блины, когда я вёл себя как последний придурок. Когда слишком долго живёшь пустым местом в чужих жизнях, начинаешь верить, что именно там тебе и место.

А потом появляется человек вроде Кэндис. Смотрит на тебя не как на проблему. Не как на сломанную вещь. Не как на мужчину, которого можно пожалеть, спасти или исправить.

Просто смотрит. И от этого становится страшнее.

Кэндис подняла на меня глаза. В них не было жалости — только понимание, тёплое и упрямое, от которого хотелось отвернуться, потому что я не знал, что с ним делать.

Я знал, что ей самой пришлось нелегко. За два года она потеряла обоих родителей, осталась одна в доме, где каждая вещь наверняка продолжала говорить их голосами, и взвалила на себя ранчо, которое могло раздавить даже человека вдвое старше её.

Она тоже несла груз. Просто её раны не были обмотаны бинтами.

— Ты можешь говорить со мной, знаешь, — сказала она тихо. — О чём угодно.

Она чуть пожала плечами, будто пыталась сделать эти слова легче, чем они были на самом деле.

— Я здесь.

Я слабо усмехнулся.

— Да, — выдохнул я. — Знаю.

Но в этом и была проблема. Я знал.

— Просто не понимаю, почему.

Кэндис нахмурилась.

— Почему что?

Я посмотрел на неё и почувствовал, как внутри снова поднимается старая, знакомая защита: оттолкни первым, пока не подошли ближе; назови себя ничем, пока кто-то другой не сделал это за тебя.

— Почему ты вообще должна обо мне заботиться, — сказал я глухо. — Я не особенный.

Кэндис покачала головой — медленно, почти с болью, будто сама мысль показалась ей неправильной.

— Это неправда, — тихо сказала она. — Ты важен для меня, Майкл.

Я собирался отмахнуться. Сказать что-нибудь сухое, привычное, безопасное. Что ей не стоит придавать этому значение. Что я просто работал у её отца. Что дети часто привязываются к людям, которые потом исчезают из их жизни.

Но следующие слова остановили меня.

— Я носила твои жетоны на шее два года, — призналась Кэндис.

Я замер.

Она сглотнула, но взгляда не отвела.

— Они до сих пор у меня. Лежат в шкатулке.

В кухне стало слишком тихо.

Я не знал, что тяжелее: то, что она сохранила их, или то, что я за все эти годы почти убедил себя, будто никто на этом ранчо обо мне не вспоминал.

— Первые два года я представляла, как ты вернёшься, — продолжила она. — Как папа снова возьмёт тебя на работу. Как всё станет… ну, не знаю. Как раньше, наверное.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной.

— А потом я надеялась, пусть и по-детски, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь уже не маленькую девочку с выбитыми зубами, ободранными коленками и глупыми вопросами.

Щёки Кэндис вспыхнули, но она всё равно не остановилась. Слова будто прорвались наружу после долгих лет молчания, и теперь она уже не могла запихнуть их обратно.

— Я всегда мечтала однажды выйти за тебя замуж.

Она тут же нервно рассмеялась и закрыла лицо руками.

— Господи. Забудь, что я это сказала. Серьёзно. Просто сотри из памяти.

Я молчал. Не потому, что мне нечего было сказать. Потому что первым, что пришло в голову, было не слово.

Я хотел её поцеловать. Так сильно, что на секунду стало трудно дышать.

Но тело будто застыло, а вместе с ним — весь здравый смысл, вся вина, вся память о её отце, о том, какой маленькой она была, когда я уехал, и каким человеком я вернулся.

Я не имел права. И всё же стоял там, на её кухне, и думал только о том, как бы звучал её вдох, если бы я сделал шаг ближе.

В конце концов я заставил себя произнести:

— Я никогда не видел в тебе застенчивую маленькую девочку с выбитыми зубами и ободранными коленками.

Кэндис медленно опустила руки.

— Нет?

— Нет.

Я усмехнулся, хотя внутри всё было натянуто до предела.

— Я видел упрямую девчонку, которая подслушивала в конюшне, роняла вилы, бегала от меня так, будто я собирался её съесть, и держала коробку с гвоздями с таким видом, словно от этого зависела судьба всего ранчо.

Её губы дрогнули.

— Звучит ненамного лучше.

— По-моему, лучше.

Я посмотрел на неё — уже слишком долго, слишком открыто, слишком опасно.