Сваргард: Рыцарь Рэйнвуда

Сваргард: Рыцарь Рэйнвуда

Глава

Сваргард: Рыцарь Рэйнвуда.

Предисловие.

Широко и безгранично королевство «Голдэн кастл» (в переводе с англ. языка «Golden castle» - Золотой замок) (1). Нет во всём свете королевств, равных его богатствам, славе и величию. Но ничто не вечно, и, рано или поздно, по тем или иным причинам любые могучие королевства приходят в упадок. Таков земной закон жизни. Смириться и доживать свой век на руинах старого мира или отдать свою жизнь за построение нового - каждый решает для себя сам. Именно в такие времена можно увидеть истинное лицо человека, его подлинную суть и характер. Ведь именно испытания судьбы являются ключом к раскрытию самых потаённых уголков и сторон нашей, доселе никому не известной и неизведанной нами самими, человеческой души.

Лесная дорога | Рассказ об одной древней королевской династии.

«А вы уверены, что люди достойны подняться выше звёзд? И даже если однажды поднимутся, то что тогда? Что дальше? А главное: что изменится?»

Над лениво тянущимся горизонтом снежных вершин у подножия «Хрустальных гор» (на англ. языке - «Crystal rocks») (2) на сотни миль к югу и западу расстилается лес «Сингвуд» (в переводе с англ. языка «Singwood» - Поющий лес) (3). Своё название он полностью оправдывал, но не благодаря пению или гомону живущих в нём птиц, как могли бы подумать многие путешественники, ни разу в нём не побывавшие, а благодаря необъяснимому явлению, приводящему в замешательство и недоумение не только случайных первопроходцев этих земель, но и вполне обычных здешних завсегдатаев. В утренние часы лес наполнялся каким-то странным и в то же время едва слышимым человеческому слуху мерным звучанием. Местные лесничие говорят, что это необычное загадочное звучание не что иное, как мелодии, издаваемые крошечными флейтами маленьких лесных фей, проживающих небольшими семьями под могучими корнями и в самом сердце древних необъятных стволов многовековых деревьев. Из всего бесчисленного сонма таинственных баек и легенд, окутавших лес, здесь, в кругу жителей ближайшего к его владениям села «Краун Мидоу» (в переводе с англ. языка «Crown Meadow» - Королевский луг) (4), бытует одно наиболее известное и распространённое среди прочих поверье, согласно которому, если рано на рассвете с первыми лучами солнца путнику забрести в его отдалённую непроходимую чащу и припасть, словно к земле, к одному из деревьев, то, хорошенько прислушавшись к тому, что происходит внутри, можно услышать, как в глубине стволов их неведомых расщелин кто-то, как будто бы перешёптываясь, разговаривает друг с другом. В былые времена были и такие жители деревни, которые, клявшись всем дорогим, что есть на свете, уверяли всех остальных, что, якобы, воочию видели своими собственными глазами этих лесных фей. Одни заявляли, что во время сбора ягод или грибов, невольно обратив свой взгляд наверх, заставали их тихо сидящими на ветвях деревьев и с любопытством глядящими вниз на людей. Вторые обнаруживали их на весьма редких для этого леса полянах, по которым эти, так называемые феи, в солнечные дни, судя по всему, любили прогуливаться. Третьи же и вовсе замечали их совершенно бесшумно и, казалось, практически, неприметно парящими в воздухе среди крон высоких деревьев и свободно болтающими на лету своими босыми маленькими белыми ножками. И, тем не менее, неважно, какого рода были случаи, когда очевидцам случайно доводилось наблюдать в этом лесу хоть что-то, отдалённо напоминающее фей - всё это тут же поднимались большинством жителей деревни на смех и, как это часто водится среди людей, быстро забывалось. С тех пор мало что живого сохранилось в памяти местных жителей, кроме пары-тройки случаев, произошедших по временным меркам сравнительно недавно - но даже это лишь ненадолго закрепилось в народной памяти, превратившись, спустя годы, в точно такие же, как в ближайшем и далёком прошлом, байки и легенды.

На освещённую ярким летним полуденным солнцем лесную тропу, медленно пробираясь сквозь плотно переплетённые между собой заросли орешника и ольхи, мерцавших при свете тёплых восходящих лучей ещё не до конца высохшими каплями утренней росы, оставшейся на молодых зелёных листьях после довольно сырой и дождливой ночи, выехал очень странного вида всадник. Почему странного? Он был одет в длинный с широким капюшоном сиреневого цвета плащ, изодранный по краям рукавов и снизу у самого основания, что покрывает ноги. Плащ действительно был изрядно измят и поношен временем, сражениями и непогодой, отчего больше напоминал плащ нищего либо плащ бывшего, разжалованного немилостею его величества, вояки или служаки при королевском дворе, нежели одеяние, что могло принадлежать какой-то другой, более важной, привелегированной особе. И лишь сиреневый цвет плаща, отливавший в свете солнца то пурпурными, то фиолетовыми оттенками, выдавал, что его владелец не такой уж и простой, каким кажется на первый взгляд. Плащи подобных цветов могли и имели право носить только те люди, чья кровь отнюдь не принадлежала к роду простых смертных, «голубая кровь» - не зря ведь в народе про таких сказывают.

Почти целую неделю и всю минувшую ночь над лесом «Сингвуд» шли затяжные проливные и непрекращающиеся дожди, сверкала белым зверинным оскалом гроза, и бешенно, словно разъярённый медведь, ревел ветер, временами впадая в такое неистовство, что при ярких, оглушительных, сотрясающих всё живое вокруг, раскатах молний, казалось, что на чёрной, запачканной огромными тёмными пятнами, скатерти неба кто-то яростно и с остервенением разбивает на осквернённом королевском деревянном необъятном дощатом столе хрустальные кубки и бокалы, из которых ещё буквально недавно хозяева с приглашёнными ими на пир знатными особами и желанными гостями пили красное «драконье» вино и сочился сладкий, дивный, опьяняющий не меньше самого вина, хмелящий мёд. Кубки и бокалы, о чью битую, плотную и твёрдую ребристую стеклянную поверхность так легко ранить пальцы рук, разлившиеся запёкшейся окровавленной красной пеленой заката по столу едва различимого лесного горизонта между блестящими столовыми приборами, что идеально ровно покоятся по соседству рядом с пустыми белыми тарелками, которые так легко теряются среди ярких жёлтых, словно очи волчьей стаи, огоньков чугунных подсвечников. Тарелки с изящной и благородной, но одновременно смердящей ядом и озлобленностью, сердитой глубиною и каким-то непонятным душе отвращением, таящимся в их извивающейся змеиной гравировке, что окаймляет их фарфоровые юбочки по краям, словно выступающие наружу кружевные узорчатые нити, украшающие вульгарно приподнятый подол дамского платья. Крохотные серебрянные, поданные к десерту, чайные ложечки - с виду такие маленькие и хрупкие, и, тем не менее, такие тяжёлые и леденящие сердце, если к ним внимательнее приглядеться, улавливая взглядом их несвязные «карликовые» очердания. Невзрачные двух-, трёх- и четырёхзубые вилки, напоминающие плотно захлопнувшиеся челюсти дикого зверя либо напрочь и крепко схватившую своей мёртвой стальной хваткой пасть кованного охотничьего капкана, в которые только что невольно и неосторожно угодила ни о чём не подозревающая жертва или добыча. Похожие на лезвие гильятины, острые ножи и, сияющие надменным благородством, позолоченные, бронзовые и медные с идеально плоским дном подносы. Позолоченные подносы, держащие в своих огромных нечеловеческих ладонях ещё не остывшую после прожарки в огромном кухонном камине замка дичь, добытую на охоте - подносы, в которых, словно в отражении в зеркале или нлянцевых диковинных фарфоровых вазах, видны все самые мерзкие и отвратительные людские человеческие помыслы, грехи и пороки. Бронзовые и медные подносы, ломящиеся под тяжестью фруктов и других наиредчайших, невиданных для здешних высот, плодов деревьев, что бережно собирались королевскими верноподданными не где-то поодаль, а прямо под нависшей над ними, словно палач, полупризрачной тенью тёмной фигуры далёкого замка, спрятанного среди безликих и безмолвных силуэтов скал. Все эти привычные и непривычные дары природы, лениво громоздившиеся на подносах пёстрыми дождевыми тучами, можно было найти только в зелёных, тенистых, примыкающих вплотную к его массивным каменным стенам, призамковых садах с широкими горными уступами и не менее отвесными склонами, что густо усажены виноградниками, растущими на чернозёме, привезённом в те места непонятно кем, на чём и откуда. Виноградные грозди выглядели на этих подносах пожухлыми и блёклыми, растеряв свой прежний былой блеск, чем тогда, когда росли на благоухающих и ещё только наливающихся сочным спелым солнечным светом виноградниках, чьи ягоды сияли на лозах, словно звёзды, не очернённые ни ночью, ни непогодой, ни земным миром, что смотрит на них снизу вверх, как и устремлённый в том же направлении одинокий серый шпиль замка с поруганным сильными ветрами багровым флагом в цвет минувшего прошлым днём заката над лесом «Сингвуд». Все эти довольно мрачные ассоциации и параллели, связывающие между собой то, что когда-то происходило на самом деле с минувшей непогодой, волей-неволей навеивались в мыслях даже у тех людей, кто был лишь немного знаком со страшной, пугающей, заставляющей трепетать даже очень стойкую на храбрость душу, историей, что случилась по временным земным меркам не так давно и в каком-то смысле предзнаменовала собой наступление очень и очень тёмной эпохи.

Такая странная непогода отныне стала очень частым явлением в здешних краях после длившегося на протяжении нескольких лет в не столь отдалённом прошлом бесславного, страшного и донельзя тяжёлого жестокого падения дома и теперь уже вечного пристанища, приюта скорби и молчания династии Цинферн («infernal» - инфернальный) ( ) - одной из пятнадцати королевских династий огромного и необъятного королевства «Голдэн кастл», о былом величии которой ныне говорит лишь одиноко стоящий, поросший диким плющом и терновой акацией в полутени могучих возвышающихся кущ темнохвойных деревьев, невероятных размеров, замок - «Лоун кастл» (в переводе с англ. языка - «Lone castle» - Одинокий замок) (6). Замок этот лежит в сотне миль к северо-востоку от леса «Сингвуд», минуя «Равнину Печали», на другом, противоположном «Хрустальным горам», ещё более высокогорном хребте, названном в честь тамошнего короля былых незапамятных времён и владыки Базелиска Цинферн, который когда-то однажды и стал основателем и родоначальником будущей и теперь уже минувшей королевской династии, чья участь и судьба не завидна никому из остальных и по сей день здравствующих правителей необъятного королевства. Там среди бесконечных пропастей, скал, обрывов и утёсов, среди бездонных глубоких горных впадин и расщелин Базелиск Цинферн и построил свой знаменитый, ныне - печально известный фамильный замок, впоследствии переданный, а, точнее - оставленный после смерти старика и перешедший по наследству его единственному из на тот момент сохранившихся потомков - младшему, и хотя не такому опытному и воинственному, как отец, но очень расчётливому и предприимчивому сыну Теодору Цинферн, а от сына Теодора к внуку - Остборку Цинферн со всеми последующими и будущими наследниками древней родовой династии. Словно прячась от любых, пускай даже случайных, любопытных глаз, «Лоун кастл» находился на некогда пустом, выкроенным в скале древними и могучими ледниками, высоком плоскогорье, в покрытом снегами, туманами и дождями самом сердце холодных, тяжёлых, тнетущих и давящих своим каменным безразличием, тревожным спокойствием, щемящей грудь и душу безрадостной тишиною, снежных вершинах «Сумрачных гор». И лишь только сегодня, к большому удивлению всех, кто проживает поблизости рядом с лесом «Сингвуд», включая жителей села «Краун Мидоу», что расположено на единственной сохранившейся южной тропе к лесу, из-за серых туч вдруг неожиданно появилось и вновь засияло, как и в прежние старые добрые времена, долгожданное, беспечное, дарящее радость и надежду всему живому и вездесущему на земле, небесное светило.

Но вернёмся к нашему всаднику, который, вероятно, бродил по бескрайнему лесу «Сингвуд» очень давно, судя по его уставшему и довольно-таки изнемождённому измотанному виду, сбившись с правильной нужной дороги. Из-за долгого недельного дождя почва с землянным покровом буквально проваливались под ногами, и иногда казалось, что весь лес в одночасье превратился в сплошное и непроходимое вязкое болото. Даже достаточно выносливый для своих лет конь по кличке Йольнир (прозвище животного происходит от слова «йоль» (др. - сканд. jo'l) - праздник середины зимы в древнегерманских народах) (7) уже с трудом переводил дух, неспешно переставляя подкованные, испачканные в грязи могучие тяжёлые копыта, передвигаясь усталой полуленивой рысцой туда, куда указывал ему поводьями его заботливый наездник, хозяин и верный друг. Наряду с переполненным влажностью сырым прелым воздухом и напитанным холодной водой слоем дёрна, дождь почти полностью размыл некогда хорошо сохранявшуюся исстари до сей поры сеть бесчисленных лесных троп, которые, как одна, брали своё начало от той, казалось бы неприметной, полузаросшей одиночной южной тропы поблизости села «Краун Мидоу». Все эти тропы то расходились порознь, то сходились воедино и переплетались между собою, словно корни растущих как вдоль, так поперёк них, древних, молчаливо шелестящих листвою, спящих исполинов.

- Ну что, Йоль, вот и нашлась ещё одна часть нашей размытой тропы... - услышав и словно интуитивно поняв эти слова конь негромко, но с весьма довольной нотой профырчал в ответ, и во всех его движениях почувствовался душевный подъём, прилив сил и энергии - Давай, пожалуй, остановимся здесь и разведём костёр… Да, пока что дождь прекратился, но что-то мне подсказывает, что это ненадолго… Нам нужен отдых, ведь мы с тобой всю ночь не спали…

Уперевшись ногами в потёртые узорчатые стремена, всадник приподнялся с седла и с лёгкостью быстро спустился на уже слегка обветренную и обсохшую под лучами нарастающего дневного солнца землю. Для отдыха он решил выбрать небольшую скромную прогалину под сенью высокого старого дуба, густо поросшую цветущим клевером и расположенную чуть-чуть поодаль от основной поляны и найденного им, простирающегося ещё дальше и дальше вглубь чащи, лоскута, казалось, навсегда потерянной, лесной тропы. Привязав коня к стволу растущего рядом молодого клёна, всадник стал внимательно осматривать пространство вокруг дуба и других близко расположенных к прогалине деревьев в поисках хоть какой-нибудь, чудом нетронутой дождём, опавшей сухой листвы и, сорванных сильным ветром во время неутихавшей, долго продолжавшейся бури, веток и сучьев, что были разбросаны теперь в огромном количестве по довольно кустистому, освещённому солнцем, подлеску.

И вот, наконец, собрав в достаточном количестве хвороста, наш таинственный странник озябшими холодными пальцами нащупал в маленьком кожанном, завязанном на узелок мешочке, спрятанном во внутреннем, наспех и небрежно вшитом, плотно прилегавшем к груди кармане, огниво, и, вынув его из своего, полностью промокшего до нитки, плаща, тотчас же быстрым движением рук смог расжечь небольшой костёр, чтобы хоть как-то обсохнуть и согреться после бессонной дождливой ночи.

Всадник выпрямился над разгоравшимся всё сильнее и сильнее пламенем, что теперь с жадностью и аппетитом поглощало раз за разом новые сухие ветви, сложенные в одну большую взлохмаченную охапку. Оглядевшись по сторонам, словно опасаясь или остерегаясь чего-то, он осторожно откинул назад капюшон сиреневого плаща. Крохотные, едва заметные проблески света, мелькавшие причудливыми солнечными зайчиками сквозь густую, ласкаемую ветром, листву дуба, то ненадолго освещали, то внезапно исчезали, касаясь своими тёплыми мимолётными лучиками плеч и лица странника, но даже при их трепетном неясном мерцании многое из его таинственной внешности всё же можно было разглядеть. Это был мужчина среднего роста и возраста с волевыми чертами лица: его прямой со слегка выдающейся орлинной горбинкою нос плавно переходил в утончённые и в то же время весьма крепко сложенные надбровные дуги; сильные скулы аккуратно обрамляли гордо направленный вперёд, наподобие изящно выступаюшей проры речного судна, мужской подбородок; он был достаточно широк в плечах и груди, и одновременно имел по-своему жилистое и стройное, но тем не менее могучее человеческое тело; его небрежно свисавшие, ниспадавшие почти до самой спины волосы были длинны и белы, словно снег в январе, а из-под светлых задумчивых густых бровей на горящий огонь смотрели, будто выцветшие от холода и первых ночных заморозков, словно лепестки осенней астры, светло-голубые глаза. И всё ничего, если бы не одно существенное «но» во всей этой неподвластной, благородной, романтической мужской внешности: то тут, то там сквозь поверхность ослепительно белой кожи странника, испещрённой как вполне привычными боевыми, так и не совсем понятными на вид небольшими шрамами, проступали как клочками, так и отдельными единичными фрагментами, в цвет волос и бровей, самые что ни на есть настоящие белые птичьи перья. Росли они, как это странно не прозвучит, прямо из-под покрова кожи своего необычного носителя. Почему необычного? Потому что наш таинственный всадник был далеко не обычным человеком в привычном для нас, простых людей, населявших некогда богатое и процветавшее королевство, понимании и смысле этого слова. Этот всадник, наречённый при рождении не столько именем, сколько устрашающим и грозным для врагов прозвищем - Сваргард, принадлежал к роду Мангриф - расе полулюдей-полугрифонов, искусственно выведенных методом, схожим с селекцией, при помощи алхимии и ныне запретной в здешних краях друидовой магии в эпоху Трёх могучих правителей «Рэйнвудсгарда» (8) - некогда существовавшей обширной горно-лесной территории, кратко и неофициально именовавшейся в королевстве «Голдэн кастл» в повседневном простом разговорном языке страной «Рэйнвуд», что бесследно исчезла, практически, со всеми представителями своего народа, много столетий тому назад.

- Как же нам повезло, если это можно пока считать везением, что мы отправились в лес «Сингвуд» не несколькими днями ранее. Мы хоть и не из робких ребят, видели на своём веку передряги и похуже обычной непогоды, да, дружище? - не отводя пристально смотрящих на костёр очей обратился он к своему жевавшему с неподдельным счастьем и аппетитом мокрую траву коню - Да, и всё же так ведь и вправду окоченеть недолго, судя по тому, сколько воды вылилось с неба только лишь за прошедшую ночь… Хотя мы здесь застряли по сути не так и давно: только со вчерашнего дня… Никогда бы не подумал, что даже натоптанные долгими десятилетиями людские тропы, не говоря уже о зверинных тропах, не выдержат столь затяжных лесных дождей… Хм, странно это всё… Не правда ли? Кто знает, возможно, не обошлось здесь и без некоторой чёрной магии, вернее сказать, её побочных явлений - тогда подобные дожди точно не исключение… - на эти слова конь фыркнул так, будто хотел сплюнуть в сторону, словно человек, который только что увидел перед собой что-то такое, что ещё до сих пор не исчезло полностью и преспокойно проживает по соседству рядом с привычным и знакомым нам миром людей. И речь здесь вовсе не о полувымерших злобных болотных кикиморах и водяных, ровно как и не о пленящих наивных путников своей дурманящей ненастоящей фальшивой женской красотой озёрных, речных и морских русалках, или крайне безобидных, но хитрых и временами даже попросту невидимых для простого человека леших - нет, речь здесь совсем о другом.

Просто иногда случается так, что в мир, населенный людьми, магами, волшебниками, кудесниками, эгномами и эльфами, наравне с остальными недружелюбными человекоподобными существами, проникает нечто, чего боятся даже самые старые и закостенелые ведьмы, коих нынче сохранилось не так много в королевстве «Голдэн кастл». Это нечто пришло сюда давным-давно, ещё задолго до появления здесь первых, тогда ещё не так испорченных алчностью, корыстью, жадностью и невежеством, людей, когда ни о каком королевстве «Голден кастл» не было написано ни малейшей строчки в святейшей книге «Поступь Единорога», как не было написано и самой этой книги, тщательно оберегаемой и хранящейся в глубинах тайников королевской подземной библиотеки первородного, основополагающего и главного из всех пятнадцати королевских династий замка - «Ривер кастл», расположенного на подступах к королевству в «Мельничной долине» на живописных равнинных лугах «Единорожьего подгорья», которое, словно королевская благородная чаша, держалось, освещаемое солнцем, в ладонях этой, всегда наполненной живительными ручьями и водами кристально чистых горных рек, лениво стекающих вниз по склонам сонной цветущей горы Эйзмунд («Ejsmund» - древнегерм. слияние слов «ejs», «eis» - железо, «munt» - защита) (9) небольшой холмистой возвышенности.

Появилось сие нечто в здешем мире в те далёкие незапамятные времена из очень старого и древнего мира злых духов - «Берсклетвальда» («berskletvaaultd» - ber (bear) - медведь, sklet - скилет, vaal - древнее злобное демоническое существо в мире злых духов, vault - склеп) (10). Оно не имело ни имени, ни названия, ровно как не имело ничего, что хоть как-нибудь внятно рассказывало о прошлом этой сущности до её первого появления среди людей, ибо в том бесформенном мире, откуда она когда-то прибыла, нет ни привычного для нас понятия времени, ни того, что мы привыкли видеть, слышать или осязать нашими неотъемлемыми и неотделимыми от нас и нашего человеческого тела чувствами, так как на тот надёжно сокрытый от людского восприятия мир не распространялось ничего, пускай даже отдалённо связанного с материальностью.

До сих пор неизвестно, почему, но исключительно по какому-то странному и случайному стечению обстоятельств совершенно пресловутая и с самого начала неидеальная материальность со своими, присущими только ей, физическими земными законами, стала той основой, на которой, как на фундаменте, стало держатся всё остальное человеческое бытие. Однако, всё же, как немыслима тьма без света, так и материальность немыслима без духовного мира, который приводит её в движение, словно маленькие шестерёнки тяжёлый часовой механизм. Без духовного мира вся материальность просто лежала бы пустым безмолвным камнем посреди безжизненной пустыни, а жизнь так и не обрела бы форму, суть и смысл… Нетрудно догадаться, что для своего воплощения на земле сущности нехватало именно формы, которую ей могла дать только лёгкая на подкуп материальность. Кто знает, может это объясняет и то, почему богачей в людском мире любят значительно меньше, чем простолюдинов, так как зачастую не все их драгоценности, сокровища и деньги, накопленные в сундуках, так честны, как они видятся самим богачам, чьи души связаны с материальностью намного более плотно, чем у остальных людей.

Жадность, жажда наживы, тяга отхватить пожирнее и, желательно, как можно более вкусный и лакомый кусок чего-либо для себя, не считаясь и не делясь с теми, кто в этом нуждается значительно больше, чем другие - это то, что прельщало сущность в людях, но она не могла воплотиться в живом человеческом теле - она была слишком слаба для подобной, совершенно не свойственной и противоестественной для неё и её сути оболочки. Сущности требовалось некротело - тело мёртвого человека, который при жизни был отравлен мясом, взятым из плоти некротела мёртвого животного - падали, а падаль, в свою очередь, могла подхватить этот морок из плоти других, но уже намного меньших по размеру животных по сравнению со всеми последующими - всё это выстраивалось в этакие последовательно скованные и собранные звенья одной цепи, плавно переходящие в основное кольцо с заострённым стержнем, на котором всё и держится.

Ровно так всё и произошло, когда однажды на обеденный стол королевской семьи Ронмунда Цинферн, что приходился сыном Остборку Цинферн, внуком Теодору Цинферн и правнуком Базелиску Цинферн, в замке «Лоун кастл» с подачи хоть и верного, но не особо отличавшегося своей честностью в кругу остальных прислуг, придворного охотника Румпелье Робильена было подано блюдо из наспех собранного недобросовестным королевским охотником мяса дикого кабана, которого он обнаружил ещё тёплым и не остывшим рядом с ручьём на самом дне ущелья «Вулф Хо'ллоу» (в переводе с англ. языка «Wolf Hollow» - Волчья впадина) (11) без единой раны, отметин зубов или хотя бы даже малейшей незначительной царапины, которая могла бы обездвижить и свалить наземь столь грузное, тяжёлое и теперь уже бездыханное тело. Разумеется, что порядочный охотник не стал бы трогать мёртвое животное, которое по сути являлось падалью и погибло здесь в полнейшем одиночестве то ли из-за неизвестной людям болезни, то ли ещё непонятно из-за чего, так как даже вполне обычные падальщики, хищники и довольно частые гости этой впадины - волки не притронулись к омертвевшему кабану, что по нидее должно было хоть как-нибудь навести любого человека на определённые и весьма странные сомнительные мысли относительно того, что произошло на самом деле. Да, любого, но только не Румпелье Робильена в тот тёмный нзлополучный день. Он очень спешил, а нгод на охоту тогда выдался такой, что выбирать особо не приходилось.