Отец моей дочери

К вечеру ноги гудели, Катя орала не переставая, и Анна впервые почувствовала, как внутри разрастается липкий, холодный страх. А что, если не получится? Что, если она не найдёт ничего? Что, если придётся ночевать на вокзале?

Она зашла в маленькое кафе, заказала чай и булочку для Кати. Дочь жадно вцепилась в еду, а Анна сидела и смотрела в окно на проезжающие машины, на спешащих людей, на чужую жизнь, в которой для неё не было места.

– Девушка, вы ищете комнату?

Голос раздался откуда-то сбоку. Анна обернулась – за соседним столиком сидела пожилая женщина в цветастом платке.

– Я слышала, вы спрашивали у хозяев, – пояснила та. – У меня комната сдаётся. Правда, далеко. На окраине. Но дёшево.

– С ребёнком можно? – спросила Анна, чувствуя, как замирает сердце.

– А почему нет? Ребёнок – не собака. У меня свои внуки выросли.

Анна хотела расплакаться прямо там, в этом замызганном кафе, среди чужих людей и запаха пережаренного масла. Но сдержалась. Кивнула.

– Можно посмотреть?

– Поехали.

…

Комната оказалась в старом деревянном доме на окраине. Покосившееся крыльцо, скрипучие полы, обоями в цветочек оклеены стены ещё в прошлом веке. Но было чисто, пахло яблоками от стоящего в углу старого комода, и батареи были горячими.

– Хозяйка я, тётя Зина, – представилась женщина. – Живите, пока платите. Тут тихо, соседи хорошие. Детский сад через два квартала, поликлиника рядом.

– Сколько? – спросила Анна.

Тётя Зина назвала сумму. Анна подсчитала оставшиеся деньги – хватит на два месяца, если экономить.

– Беру, – сказала она.

В ту ночь она впервые за долгое время спала спокойно. Катя лежала рядом, посапывая во сне, а Анна смотрела в тёмный потолок и слушала, как за стеной тикают старые часы. Её дом. Её комната. Её жизнь.

…

Первые месяцы были адом.

Анна вставала в пять утра. Катя просыпалась с ней – дочь вообще плохо спала, часто плакала, требовала внимания. Анна грела воду в кастрюльке, потому что горячую отключали по утрам, умывала дочь, кормила, одевала.

Холод пробирал до костей. Дом отапливался печкой, которую топила тётя Зина, но к утру тепло уходило. Анна дрожащими руками натягивала на Катю застиранные колготки – единственные, не считая запасных, таких же старых и штопаных. Пальцы не слушались от холода, пуговицы не застёгивались, Катя капризничала и тянула ручки к маме.

– Сейчас, маленькая. Сейчас.

В голове – бесконечный подсчёт: хватит ли оставшихся рублей на пачку самых дешёвых сигарет и буханку хлеба? Молоко кончилось вчера. Каша – ещё на два дня. За квартиру платить через неделю.

– Ма-ма, – тянула Катя. – Ма-ма.

– Я здесь, доченька. Я здесь.

Она отводила Катю в ясли. Дочь орала каждый раз, когда Анна пыталась уйти, вцеплялась маленькими пальчиками в её куртку, и воспитательница с трудом отдирала ребёнка. Анна выбегала на улицу, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать прямо там, на крыльце, при всех.

Потом бегом на первую работу – в кафе.

…

Кафе называлось «Уютное». Уютным там был только запах – пережаренного масла, дешёвого кофе и табака, въевшегося в стены. Анна работала официанткой с восьми до четырёх. Ноги гудели к концу смены так, что она едва доползала до остановки.

Посетители были разные. Кто-то оставлял чаевые, кто-то орал, что суп холодный, кто-то хватал за задницу, когда она проходила мимо.

– Красивая, – скалился толстый дядька с пивным животом. – Чего в официантках пашешь? Иди ко мне секретаршей.

Анна улыбалась – улыбкой, которую оттачивала годами, ничего не значащей, вежливой, мёртвой – и уходила на кухню. Там можно было выдохнуть. Там никто не видел, как дрожат руки.

– Терпи, – говорила повариха тётя Надя, грузная женщина с золотыми зубами. – Все через это проходят. Главное – домой приходить, а на работу плевать.

Анна кивала. Домой. К Кате. Ради этого стоило терпеть.

В четыре часа она бежала в ясли. Забирала дочь – ту самую, единственную, ради которой дышала. Несла на руках, потому что коляска сломалась, а на новую денег не было. Катя болтала ножками, тянула маму за волосы, лепетала что-то на своём детском языке.

Дома – быстрый ужин. Кашу, которую Анна варила на три дня вперёд. Суп, если повезло и в кафе дали остатки. Катя капризничала, плевалась, отворачивалась.

– Кушай, доченька. Кушай, пожалуйста.

В семь часов – вторая работа.

…

Склад находился на другом конце города. Анна ехала на трамвае, прижимая к себе спящую Катю. Дочь научилась спать в любых условиях – в транспорте, на руках, под гул машин. Маленький солдат.

На складе пахло пылью, картоном и чем-то химическим. Анна раскладывала товар по полкам, сверяла накладные, считала коробки. Руки замерзали даже в перчатках, спина ныла к середине смены, глаза слипались.

Катя спала в уголке, в старой коробке, застеленной её кофтой. Сторож дядя Коля поначалу ворчал – «Ребёнку не место на работе», – но потом привык. Даже иногда приносил конфеты и баранки.

– Мать-героиня, – кряхтел он. – А где отец?

– В командировке, – отвечала Анна.

Она научилась врать быстро и убедительно. Отца нет. Он далеко. Он работает. Он приедет. Лучше так, чем правда: он бросил меня, даже не узнав, что я ношу под сердцем его дочь.

В одиннадцать – домой. В полпервого – уложить Кату, которая успела выспаться на складе и теперь требовала внимания. В два часа ночи – наконец-то лечь. И через три часа вставать снова.

…

Она закурила в первую же ночь, когда поняла, что денег на еду не осталось совсем.

Это случилось через месяц после переезда. Анна пересчитала оставшиеся купюры – раз, другой, третий. Цифры не менялись. До зарплаты ещё десять дней. Денег – на пять, если экономить на всём.

Она сидела на кухне, глядя на пустой холодильник. За стеной тикали часы тёти Зины. Катя спала, утомлённая долгим днём.

Анна достала сигарету из пачки, которую купила неделю назад, когда нервы сдали окончательно. Тогда она просто держала её в руках, крутила пальцами, нюхала табак – но не закурила. Беременность, кормление – она выдержала почти два года без этой дряни.

Сегодня – закурила.

Первая затяжка обожгла горло, лёгкие сжались в спазме. Анна закашлялась, едва не выронив сигарету. Но потом – странное, почти забытое чувство. Лёгкое головокружение. Расслабление. Пауза.

Горечь дыма смешалась с горечью слёз, которые наконец-то потекли по щекам. Она плакала молча, чтобы не разбудить дочь, и курила, и смотрела в тёмное окно, за которым не было ничего – только холод и чужие дома.

Впервые за долгое время ей стало легче.

Это было её падение, и она знала это. Знание сидело где-то в затылке, холодное, как осенняя вода: «Ты ломаешь себя. Ты сдаёшься. Ты становишься слабее».

Но падать было не так больно, как бороться.

Каждый день бороться с усталостью, с голодом, с одиночеством, с бесконечным «не хватает». Каждый день улыбаться дочери, когда хочется выть. Каждый день вставать, когда хочется лечь и не вставать никогда.

Падать – легко. Падать – почти приятно. В падении можно закрыть глаза и не думать.

Анна затянулась ещё раз. Потом ещё. Сигарета кончилась быстро – слишком быстро. Она затушила бычок в консервную банку, служившую пепельницей, и долго смотрела на тлеющий огонёк.

– Прости меня, доченька, – прошептала она. – Прости, что у тебя такая мать.

Катя во сне что-то пробормотала и перевернулась на другой бок.

…

Утро началось как обычно. Холод, колготки, капризы. Но теперь добавилось ещё одно – липкое чувство вины, смешанное с тупым безразличием.

Анна натягивала на Катю ту же застиранную кофту, что и вчера, и думала: «А какая разница? Всё равно скоро вырастет, всё равно новую покупать. А денег нет».

Раньше она боролась с этими мыслями. Раньше она заставляла себя верить, что всё наладится. Теперь – просто делала. Механически. Как заведённая кукла.

В яслях воспитательница, молодая девушка Лена, посмотрела на неё с сочувствием.

– Анна, вы бы поспали хоть иногда. Вид ужасный.

– Спасибо, Лена, вы очень поддерживаете, – огрызнулась Анна.

– Я не со зла. Просто… может, помочь чем? Продуктами там?

Анна хотела отказаться. Гордость вопила: «Не смей! Ты сама справишься!» Но организм сказал громче.

– Если не трудно… Да.

Вечером её ждал пакет с крупой, макаронами и банкой тушёнки. Анна смотрела на него и чувствовала, как горло сжимает спазм. Не от благодарности – от унижения. Она, Анна, которая когда-то мечтала о великом, которая читала книги про сильных женщин, которые всё преодолевают – теперь принимает подачки.

Но Катя ела кашу с тушёнкой и довольно гукала. И ради этого можно было стерпеть что угодно.

…

На уборку в офис она устроилась через три месяца.

Кафе закрылось – хозяин прогорел и сбежал, оставив сотрудников без зарплаты. Анна металась в поисках работы, соглашалась на всё. И нашла.

Офис находился в центре города, в стеклянно-бетонном здании, куда раньше она боялась даже заходить. Теперь она приходила туда в пять утра, с Катей на руках, потому что ясли ещё закрыты.

Охранник, пожилой дядька с усами, сначала ворчал.

– Не положено. Начальство узнает – уволят.

– Пожалуйста, – просила Анна. – Она тихая. Она будет спать. Я всё сделаю быстро.

Он смотрел на Катю, которая смотрела на него огромными тёмными глазами, и смягчался.

– Ладно. Но если кто придёт – сразу в подсобку.

Катя действительно вела себя тихо. Она садилась в уголок раздевалки, обложенная мягкими игрушками, которые охранник приносил из дома, и играла, пока мама работала. Иногда засыпала прямо на полу, подстелив куртку.

Анна работала быстро. Она мыла полы в коридорах, протирала пыль в кабинетах, драила туалеты. Именно там, в туалетах, она столкнулась с тем, что сломало её окончательно.

Она вытирала чужие плевки с кафельного пола – кто-то из вчерашних посетителей, видимо, перебравший на корпоративе, не добежал до унитаза. Воняло хлоркой, перегаром и рвотой. Анна стояла на коленях, с тряпкой в руках, и слушала, как за стеной смеются коллеги, пришедшие пораньше. Они пили кофе, обсуждали отпуска, повышения, любовников.

– Представляешь, он купил мне сумку за сто тысяч!

– А мой вообще забыл про годовщину…

Анна смотрела на свои руки – красные, распухшие от воды и химии, с обломанными ногтями – и думала только об одном: чтобы её дочь никогда в жизни не узнала, что такое этот въедающийся в кожу запах хлорки и отчаяния. Чтобы Катя никогда не стояла на коленях в чужом говне за копейки. Чтобы она жила по-другому.

Ради этого можно было терпеть. Ради этого можно было умереть, если понадобится.

…

Но вечером, вернувшись домой, она снова курила на общей кухне, глядя, как тает сигаретный дым в холодном воздухе. Тётя Зина качала головой, но молчала – не её дело.

– Мама, – звала Катя из комнаты. – Мама, иди спать!

– Иду, доченька.

Она тушила сигарету, шла в комнату, ложилась рядом. Катя прижималась к ней тёплым тельцем, пахнущим молоком и детским мылом. И Анна смотрела в потолок и считала дни до зарплаты. До следующего раза. До конца.

Глава 4: Усталость и тёмные дни

Прошёл год.

Год, который растянулся в бесконечность. Год, который можно было мерить не днями и неделями, а выкуренными сигаретами, недоспанными ночами, литрами дешёвого кофе, которым Анна заливала вечную усталость.

Она превратилась в машину. Вставала – работала – кормила – укладывала – не спала – вставала снова. Эмоции притупились, стёрлись, как старая фотография, оставив только базовые: страх за Катю, раздражение на всё остальное и тупую, въевшуюся в кости усталость.

Иногда ей казалось, что она уже умерла. Что это тело просто продолжает двигаться по инерции, а настоящая Анна осталась там – на том пляже, в ту ночь, в его объятиях. Или, может, чуть позже – в автобусе, увозящем её в никуда с маленьким комочком на руках.

– Мам, смотри!

Голос Кати вырвал из оцепенения. Анна моргнула, фокусируя взгляд. Дочь стояла посреди комнаты, держа в руках рисунок – кривой домик, солнце из жёлтых ломаных линий и три фигурки: большая, маленькая и… ещё одна.

– Кто это? – спросила Анна, указывая на третью.

– Папа, – просто ответила Катя. – У всех есть папа. А у меня нет. Я его нарисовала.

У Анны перехватило дыхание. Она смотрела на кривую фигурку с большими глазами и не знала, что сказать.

– Он красивый, – наконец выдавила она. – Очень на тебя похож.

Катя засмеялась и убежала играть дальше, оставив рисунок на столе. Анна долго смотрела на него, потом аккуратно сложила и спрятала в ящик. Подальше от глаз. Подальше от сердца.

…

Денег не хватало катастрофически.

Анна считала каждую копейку, записывала траты в блокнот, пересчитывала несколько раз. Но цифры упрямо не сходились – доходы всегда были меньше расходов. Она экономила на всём: на еде, на одежде, на себе. Кате покупала новое только когда старое разваливалось окончательно. Сама ходила в одном и том же уже второй год.

– Анна, ты бы хоть кофту новую купила, – качала головой тётя Зина. – Смотреть страшно. Кожа да кости.

– Потом, – отвечала Анна. – Как разбогатею.

Они обе знали, что «потом» не наступит никогда.

По ночам Анна лежала без сна и слушала, как за стеной тикают часы. Тик-так. Тик-так. Ещё одна минута жизни. Ещё одна минута, которую нужно прожить. Зачем? Ради чего?

Она гоняла эти мысли, как назойливых мух, но они возвращались. Особенно в те ночи, когда Катя долго не засыпала, капризничала, плакала без причины. Тогда Анна чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, липкое, страшное. Злость на дочь. На себя. На весь мир.

– Замолчи, – шипела она сквозь зубы. – Замолчи, пожалуйста. Я не могу. Я больше не могу.

Катя пугалась и плакала громче. Анна зажимала рот рукой, чтобы не закричать, и выбегала на кухню курить. Трясущимися руками прикуривала, затягивалась глубоко, почти до тошноты, и смотрела в тёмное окно.

– Прости, доченька. Прости.

Иногда она думала о том, чтобы всё бросить. Уехать. Исчезнуть. Оставить Катю тёте Зине, или в детдом, или просто на вокзале – кому какая разница? Она же никому не нужна. Никому.

А потом представляла, как Катя остаётся одна. Маленькая, испуганная, с этими огромными глазами, в которых уже сейчас слишком много боли для ребёнка. И понимала – никогда. Ни за что. Лучше умереть, чем так.

…

На складе стало ещё тяжелее.

Хозяин сменился, новый оказался жлобом ещё тем. Он вечно орал на работников, урезал зарплату, заставлял перерабатывать. Анна старалась не попадаться ему на глаза, но однажды не повезло.

– Эй, ты! – окликнул он её вечером, когда она собиралась уходить. – А ну иди сюда.

Анна замерла. Катя, как обычно, спала в своей коробке в углу.

– Слышь, я смотрю, ты ребёнка на работу таскаешь, – он подошёл ближе, дыша перегаром. – Не положено.

– Она спит, – тихо сказала Анна. – Никому не мешает.

– Мешает – не мешает, а правила есть правила. – Он оглядел её с ног до головы, и взгляд его был таким, что Анну замутило. – Хотя… можем договориться.

– О чём?

– Оставайся сегодня после смены. Поможешь мне с бумагами. По-соседски.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у Анны похолодело внутри. Она знала этот взгляд. Видела его в кафе от пьяных мужиков, в автобусах от сальных стариков, на улице от прохожих.

– Нет, – сказала она твёрдо. – Мне домой надо.

– Я сказал – оставайся. – Голос стал жёстче. Он шагнул вперёд, и Анна отступила к стене.

– Отпустите меня. Пожалуйста.

– А то что? – он усмехнулся. – В полицию пойдёшь? Кто тебе поверит, нищая?

В этот момент в углу заворочалась Катя. Проснулась, села в своей коробке, протёрла глаза.

– Мама? – позвала она тоненько. – Мама, я пить хочу.

Анна рванула к дочери, схватила её на руки, прижала к себе.

– Всё хорошо, маленькая. Сейчас мама даст водички.

Она спиной чувствовала его взгляд – тяжёлый, злой. Но он не двинулся с места. Только сплюнул на пол.

– Убирайся, – бросил он. – Но завтра чтоб духу твоего здесь не было. Поняла?

Анна кивнула и выбежала, прижимая к себе дочь.

На улице её трясло так, что зубы стучали. Катя испуганно смотрела на маму и молчала. Только гладила по щеке маленькой ладошкой.

– Не плачь, мама. Я с тобой.

Анна разрыдалась. Прямо посреди улицы, под фонарём, прижимая к себе трёхлетнего ребёнка. Она плакала от страха, от унижения, от бессилия. И от любви. От этой бесконечной, разрывающей грудь любви к маленькому человеку, который гладит её по щеке и говорит: «Я с тобой».

…

Она нашла другую работу через неделю.

Снова уборка. Снова ранние подъёмы. Снова Катя в углу с игрушками. Но теперь Анна была благодарна даже этому. Главное – подальше от того склада. Подальше от мужчин с сальными взглядами.

Но деньги… денег всё равно не хватало.

Она устроилась на третью работу – мыть посуду в ночном баре. Смена с двенадцати до шести утра. Катю оставляла с тётей Зиной – та согласилась сидеть за небольшую плату.

В баре было грязно, шумно и страшно. Пьяные морды, липкие столы, горы посуды. Анна мыла, вытирала, складывала, и руки к утру сводило судорогой.

Однажды какой-то посетитель, хорошо одетый, при деньгах, подошёл к ней, когда она выносила мусор.

– Красивая, – сказал он, разглядывая её. – Сколько берёшь?

Анна замерла.

– Я здесь посуду мою, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Ну так могу предложить работу получше. – Он достал пачку купюр, помахал перед её лицом. – За одну ночь – столько, сколько ты за месяц здесь не заработаешь.

Анна смотрела на деньги. Хлеб. Молоко. Кате новые колготки. Тёплые ботинки на зиму.

– Нет, – сказала она. – Спасибо.

Мужик усмехнулся, пожал плечами и ушёл. А Анна долго стояла на заднем дворе, прижимая к груди мешок с мусором, и смотрела ему вслед.

Она думала о том, как легко было бы согласиться. Как просто. Лечь и раздвинуть ноги. Всего на одну ночь. И все проблемы решены.