Сводные. Нарушая границы

– Даже не представляю, как может так быстро оборваться жизнь человека.

Мысли у меня были и впрямь депрессивные.

– Смерть никого не спрашивает, Лу, – с грустью произнесла Лия. – Эту утрату нужно принять и двигаться дальше.

– Но как?

– Как-то…

К нам подошли Теодор и Финн, Теодор чмокнул Лию в щеку. Высокий, хорошо сложенный парень со слегка кучерявыми темными волосами и невероятно голубыми глазами, сводный брат Лии и мой лучший друг.

– Эй, как ты? – спросил Финн у меня, присаживаясь рядом на скамейке.

– Держусь, – пробубнила я себе под нос.

Его крепкая рука легла на мои плечи, но почему-то я не почувствовала себя в безопасности. С Финном у нас все было сложно, всегда. Мы то расходились, то вновь сходились. Финн очень похож на Теодора, он второй по популярности парень в Мюнхенском университете. У него волосы оттенка горячего шоколада, такие же глубокие и насыщенные карие глаза, ровный нос и тонкие губы.

– Alles wird gut,[3] – прошептал он и поцеловал меня в макушку.

– Wahrscheinlich…[4]

– Когда похороны? – спросил Теодор, крепко обнимая Лию обеими руками.

– В это воскресенье, – ответила я. – Пока не знаю время и место. Мы все в шоке.

– Понимаю…

Остаток перерыва мы просидели в тишине, утопая в объятиях. После перерыва у нас стояла общая пара с другими группами, поэтому пришлось пройти в самую большую аудиторию университета.

Когда я поднималась вместе с Лией, Теодором и Финном, увидела, что навстречу идет Ганс. Мы всегда садились на разные места, никто не привязывался к какому-то одному, поэтому, найдя свободные места, мы уселись все в ряд: Лия, Теодор, Финн, я… и Ганс, который сел с краю.

Ганса никто не любил, его презирали, поэтому все удивились, что он подсел ко мне, ближе к преподавателю. Теодор вроде бы изредка здоровался с ним, но они никак не могли забыть старые обиды. Никто не верил, что они вновь станут друзьями.

У Финна, конечно, Теодор был на первом месте, но в последнее время, с тех пор как в жизни Тео появилась Лия, Финн начал более тесно общаться с Маркусом. Кажется, наша компания начала трещать по швам…

– Все в порядке? – спросил Финн, очевидно, заметив грустное выражение моего лица.

– Да, все хорошо.

Финн одарил Ганса каким-то злобным взглядом, хотя они никогда не ссорились. Задирали друг друга по-ребячески, прикалывались, но серьезного конфликта между ними никогда не было.

Ганс даже выложил тетрадку и ручку на стол, что, несомненно, меня удивило. Я украдкой взглянула на сводного, задержала взгляд чуть дольше, чем должна была. Короткая стрижка, черная футболка и красно-белая рубашка, обтягивающие брюки с карманами, высокие ботинки и висящие подтяжки. Ганс всегда любил такой стиль, сколько его помню, всегда придерживался его. И всегда был верен своим принципам. Что же случилось?

Когда в аудиторию зашел преподаватель, студенты лениво поздоровались с ним. Я плохо слушала лекцию, мои мысли были заняты другими делами и большим горем, которое обрушилось на наши плечи.

В тот момент, когда я записывала в тетрадку новую тему, рука Ганса дотронулась до моей талии, и я резко обернулась. В его большой ладони лежал свернутый клочок бумаги. Взяв из его руки бумажку, я развернула ее. «Hey, wie geht es dir?»[5] Я сглотнула ком в горле и написала ниже: «Bemühe mich. Und wie geht's dir?»[6] Соображать было тяжело, что уж говорить о сосредоточенности на лекции. «Ich habe nicht gut geschlafen, aber ich glaube, ich halte durch»,[7] – последовал ответ.

Хотя в последнее время мы со сводным совершенно не имели общих тем для разговора, сейчас, как мне казалось, нам приходилось общаться из-за общего горя. Какими бы скотами мы оба ни были, мы нуждались в этом общении.

Прочитав его ответ, я повернулась к нему и слабо улыбнулась, сжимая в руке клочок бумаги. На этом наш едва ли милый диалог был окончен. Ганс тоже улыбнулся мне в ответ и отвел взгляд, сгорбившись и слушая преподавателя.

* * *

После пары, как только прозвенел звонок, Ганс пулей вылетел из аудитории. Я даже не успела сообразить, что его встревожило.

– Эй, Лу, ты какая-то странная сегодня, – промурлыкал мне на ушко Финн.

– Я просто еще в шоке, – выдохнув, ответила я.

– Может быть, мне тебя отвезти домой?

– Ты хотел сказать, сопроводить меня домой на моей тачке?

Финн довольно ухмыльнулся.

– Ну, типа того.

Я просто поджала губы и вышла из-за парты, чтобы ребята тоже смогли выйти.

– О чем вы с Гансом переписывались?

Вопрос от Финна прозвучал так, будто он ревнует меня к сводному.

– Он просто спросил, как я себя чувствую.

– Как благородно с его стороны! – фыркнул мой… парень?

Лия и Тео шли рядом за ручку и слушали нас.

– Он просто пытается быть вежливым. Не все же время нам враждовать!

– Наверное, ему тоже тяжело? – спросила Лия, поправив высокий хвост.

– Да.

Осознание того, что Гансу намного паршивее, чем мне, ощущалось горечью на кончике языка.

– Ему даже сложнее, чем мне.

– Ну, он еще хорошо держится, – вставил свои пять копеек Теодор.

– Не знаю, ребят. Я хочу поменьше говорить на эту тему.

До конца учебного дня мы больше не говорили об этом.

* * *

Мне было сложно собраться с мыслями. Сложно до такой степени, что голова трещала по швам. Похороны были назначены через два дня, и я старалась как можно сильнее оттянуть возвращение домой. Видеть печальное выражение лица мамы, все равно пытающейся держаться бодрячком, мне не хотелось.

А еще меньше хотелось слышать возгласы Финна, который не оставлял надежды развлечь меня.

– Ты домой? – спросил он, когда я подошла к своей машине.

– Да.

– Я с тобой!

– Нет, Финн, – остановила я его.

Я взялась за ручку, но дверцу не открыла. В его глазах блеснул огонек надежды, что я все же передумаю.

– Прости, но мне сейчас нужно побыть одной.

Финн, похоже, был расстроен моим решением.

– Я думал, что тебе нужна поддержка…

Я с трудом заставила себя улыбнуться.

– Позже, Финн. Не сейчас.

– Ладно, – пожал он плечами и, обогнув машину, подошел ко мне и потянулся, чтобы поцеловать.

Я подставила щеку, намекая, что сейчас отказываюсь от чего-то нежного с его стороны. Мне правда было плохо и хотелось, чтобы Финн не наседал слишком уж сильно.

– Позвонить тебе вечером?

– Я сама тебе наберу, – ответила я Финну и, сев в машину, помахала ему.

Парень поправил лямку портфеля, сунул руки в карманы брюк и зашагал прочь, к машине Теодора, у которой ворковали они с Лией. А я, заведя мотор, стартовала с парковки так резко, что шины завизжали.

Правда, ехала я медленно. Глаза наливались горькими слезами, а горло будто сдавливала чья-то сильная рука. Мне было грустно оттого, что жизнь прекрасного человека может вот так оборваться, по щелчку пальца. Раз! – и его нет.

С такими грустными мыслями я доехала до дома, припарковалась и еще какое-то время посидела в машине, успокаивая себя и вытирая слезы, градом скатывавшиеся по горящим щекам.

Я погружалась в воспоминания о самых ярких мгновениях детства, связанных с Гансом. Поразительно, как горе способно оживлять то, что когда-то казалось самым ужасным на свете. Будучи маленькой, я думала, что рождественские каникулы со сводным братом – это наихудшее, что может случиться в моей жизни. Даже самый лучший подарок, который мне дарили родители, не вызывал настолько сильных эмоций. Признаться, подарок Ганса всегда был хуже, но он не унывал и никогда не пытался навредить мне.

Он терпеливо сносил все мои выходки и неизменно приходил на помощь, когда я в ней нуждалась. А я вела себя отвратительно, просто по-свински, ужасно и недостойно младшей сводной сестры. Я постоянно пыталась досадить ему из-за своей эгоистичной натуры. А Ганс, несмотря на острые ножи моего характера, всегда был готов подставить свою спину, лишь бы я оставалась невредимой. Мы не кровные родственники, но Ганс все равно считал меня своей сестрой, хотя на людях показывал обратное. Это осознание пришло ко мне только сейчас, когда я захлебывалась собственным горем.

В дом я вошла неслышно. Приняла ванну, есть не стала. Мама тихо сидела в комнате и листала старый альбом. Там на фотоснимках мы выглядим самой счастливой семьей.

– Мам? – тихо позвала я ее.

Она подняла заплаканные глаза и жестом подозвала меня к себе.

– Иди сюда, Маша. Иди сюда, моя девочка…

Машей она называет меня только дома. На людях, для всех, я либо Лу, либо Мария-Луиза.

Я присела рядом, почувствовав, как мама нежно и крепко обнимает меня за плечи. Эти объятия всегда были для меня символом незыблемой опоры и защиты, словно самая прочная стена, за которой можно укрыться от любых невзгод.

На ее коленке был открыт фотоальбом на старой потертой фотографии, сделанной «мыльницей». Так раньше называли пленочные фотоаппараты. До сих пор скажи мне кто: «Это на “мыльницу” было снято!» – и меня мгновенно окутывают воспоминания о былых годах.

– Помнишь тот день? – спросила меня мама.

Я молча кивнула, стараясь сдерживать подступающие слезы. На фото – задний двор, где стоим мы с Гансом. Он в солнцезащитных очках и кепке, радостно улыбается той самой довольной и немного резкой улыбкой, которую он всегда дарит, когда находится в особенно хорошем расположении духа. Рядом с ним стою я, плача от боли, потому что разодрала коленку. С открытым ртом и слезами на глазах я все же крепко держу его за руку.

– Гансу подарили очки, о которых он мечтал. А ты так сильно хотела посмотреть на его подарок, что упала со ступеньки и разодрала коленку. Помнишь?

Я уже почти плакала от нахлынувших воспоминаний.

– Мне было пять лет, – сказала я, шмыгнув носом.

Теплая рука мамы нежно гладила меня по волосам.

– Да. Ты влезла в кадр, чтобы Ганс подул на твою коленку, пока его фотографировали.

Мама перевернула одной рукой лист фотоальбома. Фотографии пестрили забытыми моментами с первого класса, первого школьного выезда на кемпинг. Далее шло Рождество, и я вновь плакала на фотоснимках, потому что меня напугали Гринчем.

– Вы тут такие радостные, – погладила мама фотографию Максимилиана, сидящего в кресле в новогодней шапочке и больших очках; по обе стороны от него – мы: я и Ганс.

– Все будет хорошо, мама, – сорвалось с моих уст так внезапно, что я даже подумать не успела.

– Да, – согласилась она, хотя ее слезы капали на фото, и я крепко обняла ее за шею.

И тогда меня осенила одна идея, глупая, но осуществимая. Время так быстро уходит, а в мире столько всего прекрасного! Я захотела сделать одну вещь – написать список «важных дел», которые я должна успеть сделать до своей смерти.

Глава 3

Ганс

Единственным светлым моментом в этот мрачный день для меня было то, что я мог вальяжно развалиться за последней партой, несмотря на то что всю ночь пахал на работе. В ушах звенело, а поясница ныла, напоминая о тяжелой смене.

Правда, этот момент длился недолго.

– Господин Шульц, – обратилась ко мне преподавательница, Фрида Майер, настолько требовательным тоном, что мне пришлось с неохотой оторвать голову от парты.

– Да? – откликнулся я.

– Вы посещаете занятия, чтобы спать?

– Бывает, – скучающе ответил я.

На самом деле больше всего мне хотелось просто упасть лицом в подушку, заснуть и проспать как можно дольше, лет двадцать или даже тридцать.

– Господин Шульц!

Голос преподавательницы вызывал у меня раздражение. Фрида Майер продолжала буравить меня своими серыми глазами, будто стремясь прожечь дыру во мне.

– Я проснулся, – нехотя ответил я, стараясь усесться ровнее.

– Господин Шульц, вы уже не в первый раз спите на моей лекции!

– Я же не виноват, что ваши лекции настолько скучные, что вводят меня в сон.

Фрида Майер вскипела от ярости.

Ее мировая литература настолько была важна ей, что порой ее несло совершенно в другие дебри, настолько унылые, что даже самые увлеченные историки мира могли бы заскучать на ее лекции.

Фрида Майер злобно пыхтела через нос, сведя брови, а вся группа молчала, и я ощутил напряжение в воздухе, как будто единственная помеха в этой аудитории – я.

– Господин Шульц, это мое последнее предупреждение. Если вы продолжите в том же духе, то я буду вынуждена обратиться в деканат для обсуждения вашего отчисления.

Отчисление… Все преподаватели пугают студентов им, но на самом деле им все равно, как учащиеся усвоили материал. Нужные баллы рисуются по щелчку пальцев или за крупную сумму, вложенную в обертку из-под шоколадки.

– Простите, профессор Майер.

Расплываться в извинениях было бессмысленно, да к тому же она все равно после занятий пожалуется в деканат. Этой стерве только и нужно, что жаловаться на всех, кто ей неугоден. Уж лучше бы мужика себе завела или по крайней мере купила бы игрушку для взрослых для снятия напряжения.

– Так, на чем мы остановились?..

Было сложно справиться с сонливостью, приходилось подпирать щеку рукой. В сон я проваливался чаще, чем профессор Майер делала паузы между фразами. И как только пара закончилась, я первым встал из-за парты и направился к выходу.

– Господин Шульц, задержитесь, – остановила меня преподавательница, дотронувшись до моего плеча, когда я уже был практически за дверью.

Мне хотелось побыстрее свалить из универа, но пришлось выполнить ее приказ. Она подошла к своему столу и, усевшись за него, сложила руки в замок. Я уже заранее знал, что меня будут отчитывать за успеваемость, ведь она была практически на нуле. Я не тупой, как считают все окружающие, просто в какой-то момент потерял интерес к некоторым предметам.

– Господин Шульц, у вас очень плохие баллы за тесты.

– Я знаю.

– Еще пара таких результатов, и вы вылетите из университета так быстро, что не успеете сказать слово «мама».

Дальше я ее не слушал, просто кивал, как болванчик, чтобы она побыстрее отстала от меня. В голове свистел ветер, как в трубе, отчего голова постепенно начинала болеть. После того как профессор отчитала меня, я направился к выходу.

Но и там меня поджидала подлость. Декан позвала меня в свой кабинет, и я сразу же почувствовал, что дело пахнет дрянью.

– Я опять в чем-то провинился?

– Вроде бы никакие инциденты с вашим участием до меня не доходили, – ответила декан, поправляя очки и усаживаясь за свой чистый, идеальный стол.

Перед ней лежала папка с моими документами, и тут было два варианта: отчисление или еще какая-то гадость, которую на меня повесят.

– Тогда зачем вы меня вызвали?

– Я хотела бы поговорить о вашей успеваемости, господин Шульц.

Ее голос разрезал воздух, как нож. Она открыла папку, и я увидел свои баллы, аккуратно выстроенные в ряд, как солдаты на параде. Красные буквы, словно кровь, выделялись на белом фоне.

– Ваши результаты, мягко говоря, оставляют желать лучшего, – продолжала она, глядя на меня поверх очков.

Ее взгляд был холодным, как лед, но я уже давно перестал чувствовать его остроту. Я сидел сгорбившись в кресле и смотрел куда-то в сторону, за ее плечо, где на стене висела картина, посвященная какому-то важному университетскому событию. Люди на ней улыбались, но их улыбки казались мне фальшивыми, как маски. Как и все групповые фото на память. Все это ложь.

– Господин Шульц, вы меня слушаете?

Голос декана стал резче, но я лишь кивнул, не в силах заставить себя сосредоточиться на ее словах.

– Вы понимаете, что такие результаты неприемлемы для нашего университета?

– Я понимаю.

На самом деле я не понимал ничего – ни ее слов, ни того, почему я все еще здесь, в этом кабинете, в этом мире. Она говорила еще что-то о дисциплине, о требованиях, о репутации, но ее слова растворялись в тумане, который окутал мои мысли.

– Если вы не улучшите свои показатели, мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о вашем отчислении, – прозвучали ее слова как приговор, но для меня это уже не имело значения.

– Хорошо, – ответил я, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается.

Декан посмотрела на меня с подозрением, как будто ожидая, что я начну оправдываться, обещать непременно подтянуть оценки, заверять, что не заставлю ее краснеть перед комиссией и никоим образом не подорву имидж университета. Но это была бы откровенная, бессмысленная ложь.

Я просто сидел, глядя в пустоту, и вспоминал, как отец всегда говорил, что главное – не сдаваться.

– Господин Шульц, у вас есть потенциал. Но вы должны взять себя в руки…

Тон декана стал мягче, но я не мог понять, это искренне или просто еще одна попытка достучаться до меня. Я кивнул, но в голове был только один вопрос: «Зачем?»

– Спасибо, – поблагодарил я ее, вставая.

Мои ноги были как ватные, усталость накрывала, но я сделал шаг к двери.

– Господин Шульц, если вам нужна помощь, вы всегда можете обратиться к нам.

Ее лицо было серьезным, но зачем ей нянчиться с таким, как я? Я просто поправил рюкзак на плече и вышел из кабинета, оставив ее сидеть за идеально чистым столом.

* * *

Ближе к вечеру, когда я дремал на диване, уткнувшись лицом в подушку, зазвонил телефон. Звонок пробился сквозь полусон, как назойливый жужжащий шмель. Я протянул руку, нащупал аппарат и, не глядя, поднес его к уху.

– Да? – пробормотал я хриплым от сна голосом.

– Halo[8], – произнесла Лу.

Ее голос звучал как всегда мягко, но с легкой ноткой беспокойства. Я приподнялся на локте, пытаясь стряхнуть с себя остатки дремоты.

– Что-то случилось?

Лу в последние дни звонила, а не писала, как обычно. Это было странно. Она всегда предпочитала сообщения – короткие, лаконичные, без лишних слов. Я никак не мог привыкнуть к ее звонкам, хотя понимал, что привыкать тут не к чему.

– Нет, Ганс, – выдохнула она, и я услышал, как ее дыхание слегка дрогнуло.

Я сел, потирая щеку ладонью, чтобы разбудить себя.

– Я позвонила, чтобы сообщить, что похоронная церемония начнется в десять утра.

Тяжелое и неловкое молчание повисло в воздухе. Я должен был что-нибудь сказать, но слова застряли где-то в горле, как комок, который невозможно проглотить. Откашлявшись, я наконец выдавил:

– Спасибо.

– Не за что, Ганс.

Лу произнесла это шепотом, а потом первой сбросила звонок. А я еще несколько секунд сидел с телефоном возле уха, словно ожидая, что она добавит что-то еще. Но в трубке была только густая и безжизненная тишина. Наконец я опустил телефон на диван и закрыл глаза.

Название кладбища «Friedwälder», где должна была состояться церемония, означает «лес покоя». Звучит как что-то из сказки. Это тихое уединенное место, где деревья шепчутся с ветром, а земля хранит память о тех, кто ушел. Но для меня это было просто место, где я должен сказать последнее «прощай».

Я встал и подошел к окну. Закат уже окрасил небо в теплые оттенки оранжевого и розового, но я не видел красоты. Все, что я чувствовал, – это пустота, разливающаяся внутри, как холодная вода, заполняя каждый уголок.

Послезавтра. Послезавтра я должен буду стоять там, среди деревьев, и слушать слова, которые не вернут его. Послезавтра я должен буду смотреть на гроб, зная, что он больше никогда не улыбнется, не похлопает меня по плечу, не скажет: «Все будет хорошо, сынок».

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

– Папа… – прошептал я в пустоту комнаты.

Но ответа не последовало. Только тишина, которая звучала громче любого слова.

Я стоял у окна до тех пор, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом и тьма не окутала все вокруг.

Завтра будет новый день. Но мне он уже казался таким же пустым, как и этот.

* * *

Ночью перед похоронами я чувствовал себя ужасно. Ворочался в кровати, никак не мог найти подходящее положение. Все внутренности болели, казалось, их что-то сдавливает под прессом.

Встав без будильника около шести утра, я решил выйти на пробежку. Бегал я часто, практически каждое утро, но в последнюю неделю забросил это дело. Нацепив спортивный костюм и взяв бутылку воды, я побежал в ближайший сквер, надел наушники и включил зубодробительную музыку, чтобы сосредоточиться и отбросить тяжелые мысли.

Но получалось у меня это, мягко говоря, плохо. Холодный ветер бил в лицо, словно пытался вырвать из меня последние остатки спокойствия. Каждый шаг по асфальту отдавался в висках, будто я бежал не по земле, а по собственной памяти, каждая трещина на дороге напоминала о чем-то давно забытом. Музыка в наушниках гремела, но она не заглушала голоса, звенящие в голове.

Я бежал, пока ноги не стали ватными, а дыхание – прерывистым, затем остановился у старого дуба и оперся руками о колени. Мир уходил из-под ног.

Отец всегда был против моих побегов из дома. А сейчас я чувствовал, что пытаюсь убежать от самого себя, боясь посмотреть своему страху в лицо, чтобы раз и навсегда побороть его.

Тучи стали сгущаться над Мюнхеном, и мне пришлось бежать обратно, чтобы не попасть под дождь.

Вернувшись домой, я принял душ и надел черный костюм и галстук, который отец подарил мне на совершеннолетие. Он был немного тесноват, но я не стал его менять. Он был слишком дорог мне, хотя я старался не показывать эту свою привязанность на людях.

Перед выходом я взглянул на себя в зеркало. Оттуда на меня посмотрело бледное лицо с темными кругами под глазами – как будто я сам на пороге смерти. Коротко стриженные волосы, втянутые щеки, а пустые серые глаза – совершенно безжизненные.

– Na ja, аlter… Siehst ja mies aus,[9] – прохрипел я, потирая щеку.

* * *

Дорога на кладбище заняла около часа. Я ехал на машине, которую отец подарил мне на шестнадцатилетие. Она уже тогда не была новая, скрипела на каждом повороте, будто жалуясь на свою судьбу. Нужно было бы купить новую, но я никак не мог сделать это. Мне казалось, что, если я разберу ее на части, то предам своего отца, который вложил немало усилий, чтобы она появилась у меня…

Впрочем, кого я обманываю? Эта тачка несколько лет гнила в гараже, а потом отец отремонтировал ее и подарил мне (Марии-Луизе, к слову, купили новую и перевязали гламурным розовым бантом). Я решил, что, как только будет шанс заменить тачку, я это сделаю при первой возможности.

Время до кладбища тянулось мучительно. Я даже не включил радио – отдал предпочтение тишине. Но даже в этой тишине было слишком шумно.

Как только въехал на территорию кладбища, я завернул к церкви. Там стояли Мария-Луиза с Софией, а еще Лия, Теодор и Финн. Других людей я не узнавал, наверное, это были папины друзья с работы. Припарковав тачку, я еще минутку посидел, а после вышел, взял цветы из багажника и, с грохотом захлопнув его, направился ко всем присутствующим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Идиот (нем.).

2

Мы редко думаем о том, что имеем, но всегда – о том, чего нам не хватает (нем.).

3

Все будет хорошо (нем.).

4

Наверное… (нем.)

5

Ну как ты, держишься? (нем.)

6

Стараюсь. А ты как? (нем.)

7

Я плохо спал, но вроде бы держусь (нем.).

8

Привет (нем.).

9

Н-да, старик… Выглядишь паршиво (нем.).