Оглянитесь сотник Черкашин

Вечером пришёл Григорий Игнатьевич Ефремов. На пороге перекрестился и трижды поприветствовал хозяев, дом и святого Николая. Ему ответили, уважительно называя по имени отчеству и приветствуя в его лице весь род Ефремовых. Следом в хату вошли трое его сыновей: старший, Григорий Григорьевич из строевого разряда и двойняшки Афанасий и Егор, которые только что вошли в допризывной возраст. Савелий поднялся с лавки. Он поглядывал на дверь в надежде увидеть Настю, но вскоре понял, что соседка не придёт.

— Хозяйка моя осталась дома с младшими. Приветы передают…— перехватив его взгляд, произнёс Григорий Игнатьевич.

Рассевшись чинно за столом, не спешно налили по чепурику, выпили. По красноречивым взглядам, Савелий понял, что ждут его рассказа. Видимо известие о позорном мире не давали казакам покоя.

Григорий Ефремов начал первым:

— Вот скажи мне, Савелий Иванович, что там говорят в войсках о мире с басурманами: что генерал Булгаков говорит, что Алексей Михайлович, войсковой старшина наш вещает? Как это возможно, вот так вот всё отдать?!

Савелий вспомнил, как плакал войсковой старшина читая приказ о сдаче позиций и возвращении в Кизляр. Ещё ему припомнился обратный путь по опустевшим аулам, мимо брошенных караульных постов и секретов. Чем-то безысходным веяло от окружавших гор, молчаливо и грозно наблюдавших путь отступления. Конные торопили коней, пешие ускоряли свой шаг стараясь быстрей уйти со ставшей теперь чужой территории. Следом, наступая на пятки, шли отряды персов…

— Что говорить, обидно было.. и генералам и солдатам, — с дрожью в голосе ответил Савелий. — Мы ради России жизни клали и отцы-командиры наравне с нами… — Савелий умолк от нахлынувшей обиды.

— Обиды и раны — наши награды. — невесело проговорил Иван Филиппович.

Казаки опять выпили, помолчали, Григорий Ефремов, догадавшись, спросил:

— А как теперь воюют. Наскоком, али измором? Говорят теперь пушек стало куда больше и бьют они дальше.

— Хитростью в основном воюют. — с видом знатока произнёс Савелий — Дербент, скажем, взяли только тогда, когда поняли, где его слабое место. Сначала сунулись всей толпой и получили по щам. Начали бомбардировать. Потом ещё и ещё. А потом пошли на главную башню. Когда взяли её, всё было закончено. Осаждённый гарнизон выбросил белый флаг. Вот тебе и самое слабое место! Главное правильно найти его.

Казаки «малолетки» с нескрываемой завистью смотрели на Савелия, который был всего на пять лет старше, а уже побывал на войне и участвовал в прямых стычках с врагом. Им так хотелось спросить у него: «скольких и как ты убил?», хотелось подробностей и рассказов, но встревать в разговор взрослых казаков в станице не поощрялось: можно было заработать подзатыльник и братья, слушая разговоры старших, терпеливо ждали своего часа.

Евдокия принесла на стол дымящиеся чашки с кусками курицы и исчезла за холщовой перегородкой. Сашка с печки проводил её взглядом, вздохнул, и поняв, что придётся довольствоваться кашей и репой, повернулся к гостям. Ему тоже хотелось оказаться за столом вместе с братьями Ефремовыми, которые уже могли сидеть со взрослыми казаками и думал, что ждать ему ещё целых три года. Слушая рассказы Савелия, он представил себя в бою с шашкой наголо — вот он взмахнул ею и головы басурман, как давеча куриные, упали в пыль и кровь чужой земли… От фантазий его отвлекла наглая шустрая мышь, которая пробежала мимо его головы шурша под овчиной. «Похоже старая знакомая». — подумал Санька о «бессмертном» грызуне, за которым охотился уже вторую неделю. Мышь притаилась: она выжидала и слушала. Это была очень умная и бесстрашная мышь. Сюда она проходила за облетевшими с веников семенами, которые сушились на печи осенью. Санька постучал по овчине и прислушался — тихо. «Наверно ушла». — решил Санька. Он свесился с печки и прислушался. За столом Савелий рассказывал об отступлении из Баку.

— Когда войска уходили, русские и армяне, жившие в Баку, провожали нас со страхом в глазах… говорили: — «А как же мы? Что теперь будет с нами?». Позже мы узнали жестокую бесчеловечную правду, о судьбе этих людей. — Савелий хватанул ртом воздух и лицо его исказила гримаса боли. — Там их вырезали целыми семьями — всех: православных, армян, иудеев. Детей, женщин… стариков..

Лица казаков затвердели от услышанного, у Григория Игнатьевича заиграли желваки на худых скулах. Он крутанул головой и промолвил:

— Когда наконец закончатся все эти игры с англичанами и всякими французами. Надо бить их, а не договариваться! Нельзя было отдавать завоёванное… А мы православных под ножи бросили!.. Предали! Была бы жива матушка Екатерина — такого ни в жизнь не случилось. При ней земли не сдавали и честь свою берегли.

Иван Филиппович вздохнул.

— Да, Григорий Игнатьевич, твоя правда — на нас грех.

Выпили за украденную победу не чокаясь. Вспомнились былые походы. Раньше, по утверждению Григория Ефремова всё было ясно: приказано усмирить крымского хана — и Крым наш, приказали идти на германца — пошли и загнали «пруссака» под лавку. Сашка наблюдавший за казаками опять предался своим фантазиям и незаметно для себя заснул. Ему приснился сон, в котором он в черкеске и папахе при всём вооружении ехал на белом коне по горному ущелью. Он не мог понять в каком месте находился, под копытами жеребца бежал Терек, играя на камнях блестящими струями. Воздух, сдобренный запахами трав и цветущей акации, дурманил голову, и в нём назойливо кружили оводы. Проезжая под скалой, Сашка пригнулся к гриве скакуна, раздвинул плёткой свисавшие корни и за огромным камнем увидел сидящего у воды чеченца. Рядом с ним стоял конь чёрной масти. Чеченец повернул лысую голову, и увидев Санька, быстро поднялся и прыгнув в седло, мгновенно растворился в воздухе, только тень его метнулась прочь. Сашка гикнул и пришпорил своего скакуна. Он летел вслед за тенью по ущелью, стараясь достать неприятеля, и вдруг, словно споткнувшись о невидимую преграду, упал на камни. Он закричал от разочарования и боли и затих.

— Чтой-то приснилось мальцу… — кивнул в сторону печи Иван Черкашин, и продолжив прерванный диалог, продолжил, — а всё же, тогда казаку было проще.. Вот скажем Войсковой Круг..

Дискуссия о военных действиях входила в самый подъём и каждый из служилых имел на этот счёт свою точку зрения. Говорили страстно, перебивая друг друга. Молодой Григорий, которому скоро надлежало отправляться в войска, поначалу не встревавший в разговор старших, с жаром доказывал, как надо воевать в современных условиях. Вино развязало язык и обычно скупые на слова казаки, сыпали за столом довольно связными оборотами русской словесности.

Засиделись допоздна, Иван Филиппович ещё два раза наведывался в сарай за чихирем и в конце, за спорами и разговорами перешли к главному, что так вожделел Савелий — договорились о посольстве сватовства. Помолвку назначили на первое воскресенье февраля. Под конец застолья, уже за полночь выпили по стременной и расползлись по домам.

С утра у Савелия сильно болела голова. Он встал ещё затемно, в сенях разбил ковшом тонкий лёд в кадке, зачерпнул и выпил обжигающую воду большими глотками. Затем глянул в маленькое оконце на луну висевшую в темном небе, широко зевнул и вернулся в хату. Пробираясь в темноте к лежанке, он задел лавку, которая с грохотом опрокинулась. В ответ, занавеска на родительскую половину колыхнулась, открыв на мгновение лицо матери и снова вернулась на место. Савелий, изобразив на лице виноватую гримасу, полез на лежанку, где Сашка уже разлёгся на его месте. Он подвинул размякшее тело, и зарывшись в овчины, забылся в похмельном мороке.

Глава 3

Свадьбу сыграли в конце апреля на «Красную горку». В станице праздновали конец пасхальной недели. Молодые казачки в нарядных бешметах и платках вместе со сверстниками в черкесках, прежде чем идти на озеро Шекатикли, собрались на площади у дома войскового старшины, и ожидая окончания богослужения, задирали друг дружку весёлыми выкриками. В молельном доме венчались сразу две пары: Савелий с Анастасией и Андрей с Дарьей с хутора «Семь колодцев». Служки одели на головы невест белые убрусы, поверх которых повязали платки и молодые пары подвели к аналою. Закончив Божественную литургию, священник благословил молодых, роздал венчальные свечи, и вручив каждой паре кольца, прочёл над ними молитвы. Затем приступил к венчанию. Савелий заметил, что полотенце возле аналоя задралось и всё же, когда повели молодых к аналою, встал, где было указано и, пока поп спрашивал о его желании вступить в брак, все думал: есть ли под ногами тряпица, или её нет, словно от этого зависела нерушимость обряда. Под пение служек на головы молодым одели венцы. В конце таинства появилась чаша с вином, из которой, после благословления, выпили женихи и невесты. Священник скрестив руки молодых, трижды провел их вокруг аналоя, снял венцы и разрешил супругам поцеловаться. Когда служба закончилась, новобрачные с образами Спасителя и Божьей матери вышли на площадь. Толпа приветствовала их шумными возгласами: частью восторженными и ликующими, а частью шутливыми и скабрёзными. Не всем союз Савелия и Насти был по нутру. Нашлись отвергнутые претенденты. Больше всех мутил воду Фрол, станичный шорник. Это его сыну Павлуше Настя надела на голову хомут, который тот принёс ей в подарок. Отказав ему она несомненно выиграла, поскольку ни ума, ни фантазии в сём отроке не наблюдалось, а принимая во внимание огромное потное тело Павлуши, так и вовсе избежала опасности быть раздавленной в первую брачную ночь. Выйдя на площадь молодые поклонились на четыре стороны, и в сопровождении гостей отправились к дому. Настя в розовой распашке и сиреневом бешмете подпоясанном галунным поясом с серебряными застёжками, украшенная бусами и тремя рядами «припоек» — ожерелий из серебряных монет — шла рядом с мужем, прикрывая лицо верхним платком. Временами из под него выглядывали чёрные татарские глаза и тонко очерченный нос с трепетными ноздрями восточной красавицы. Настя с полуулыбкой, спрятанной в пухлых губках, с нескрываемым торжеством поглядывала на сверстниц, со сдержанным достоинством принимала взгляды казачек в годах и исподволь любовалась мужем. Савелий светился радостью. На нём, помимо синего бешмета, была одета светло-серая черкеска с серебряными газырями, на тонком поясе висел отделанный серебром и чернью кинжал. Они шли пешком, окружённые гостями, которые громко веселились, чудили, время от времени пускаясь в «Наурскую лезгинку». У ворот черкашинского подворья молодых встретили родители, хранившие на лицах серьезное и торжественное выражение. Молодые поклонились родителям в пояс, надломили хлеб, и поцеловав иконы, направились во двор. Здесь их усадили за стол возле украшенной цветами амбарной стены, и словно ожидая этого момента, музыканты заиграли разудалую танцевальную мелодию: что-то среднее между российским трепаком и местной лезгинкой. Гости, согласно этикету, расселись по лавкам, налили и выпили, как принято, сначала за здоровье молодых, потом за родителей.. Постепенно атмосфера праздника вошла в приятное, свадебное русло,

гости пускались в пляс, пели, веселились... Появившийся войсковой старшина, поднял чарку за молодых. Своим зычным голосом он пожелал им долгой совместной жизни, многочисленного потомства и полных закромов в амбарах. Потом неожиданно похвалил Савелия за смелость и отвагу. Оказывается унтер, на попечение которому был отдан Савелий, весьма хвалебно отозвался начальству о его действиях и в штабе молодого казака взяли на заметку. Всё это войсковой старшина поощрительным тоном изложил Савелию и прощаясь, напомнил молодожёну, что подошла его очередь заступить на службу: посоветовал не мешкать и отправляться в урочище Каир-Чаклы, в тамошний секрет. «Ты уже назначен в дозор. Так что, третьего дня будь на месте» — сказал на прощание атаман — «И гляди, не подведи меня».

Эти слова, пожалуй, более всего врезались в память Савелия, поскольку, находясь словно в дурмане от необычности своего положения, он не отдавал себе отчёта и выполнял определённые действия словно под гипнозом. Рядом сидела Настя: теперь жена, законная перед людьми и богом. Это было как наваждение и Савелий боялся спугнуть его. В конце дня, когда солнце опустилось за далекие горы, а гости основательно подустали, новобрачных проводили в комнату для молодых. Для этого было открыта парадная дверь используемая в особых случаях, к которым как раз и относились свадьбы, наряду с другими значимыми событиями в жизни казаков, таких как, крестины, пасхи и похороны. Оставшись наедине с молодой женой, Савелий растерялся. Он много раз представлял себе близость с Настей, но не имея никакого опыта в интимных отношениях с женщинами, заробел. Так они и сидели рядышком, пока Настя не сказала: — «Помоги мне снять припойки». Тогда Савелий отыскал застёжки и помог снять ожерелье. Настя встала, отошла за кровать и сказала: — «Отвернись». Он отвёл голову, глядя в угол на образа. Он слушал шорох снимаемой одежды и сердце его учащённо забилось, когда она скользнула в постель под одеяло и услышал тихое: — «Теперь ты..»

На четвёртый день, как было сказано, Савелий отправился на кордон. Вместе с ним в дозор отправились Алексей Букин, нагловатый мужик с рыжими волосатыми руками и конопатым лицом и Егор Иванович Сёмин, уже отслуживший срок пятидесятилетний унтер, ещё очень крепкий и коренастый. В полдень прибыли на место. Сменив дозорных, выслушали доклад весельчака в бурнусе об обстановке на сопредельной территории, где были замечены мелкие отряды ногайцев. «Пару раз пальнули в них для острастки». — радостно сообщил весельчак и заржал. — «Они обосрались и с тех пор их больше здесь не видели. Наверно побежали портки менять». Рыжий Букин гоготнул вслед ему, видимо представив себе картинку и тут же осекся, наткнувшись на тяжёлый взгляд унтера. Пожелав спокойной службы, казаки отправилась по домам, а сменщики не торопясь стали осваивать караульное помещение. Савелий выслушал наставления Сёмина, что надлежит делать в дозоре, кинул бурку на дощатый помост возле одной из стен мазанки и прилёг. В очередь его назначили последним, так что можно было и отдохнуть. Над входом он заметил висящий на шнурке череп коня и спросил: — «Для чего он здесь?». Рыжий усмехнувшись, не преминул ответить: — «Чтобы такие олухи интересовались». Савелий скривился, но вдаваться в полемику не стал. Он уставился на потемневший камыш крыши и отдался своим мыслям. Он представил себе молодую жену и улыбнулся. Настя была чудо как хороша. За три дня они осмелели и уже не стесняясь открывали друг в друге новые возможности и сокровенные тайны. Ему нравилось быть мужем. Он чувствовал себя сильным и способным на многое. Представляя себе будущую жизнь, он видел большой дом, богатый двор с конями и скотом, Настю с детьми и себя на резвом скакуне в черкеске и папахе. Вот он, пригнувшись под навесом, выезжает из ворот на улицу, а жена идёт рядом держась за стремя — она провожает его на службу. Вокруг народ. Старики, дети.. все что-то кричат.. Савелий открыл глаза и увидел над собой рыжую шевелюру.

— Вставай, старшой кличет.

Савелий поднял голову.

— Что случилось?

— А я знаю! — вскипел Букин. — Он появился и сказал, чтобы мы шли на пост. Хватай ружьё и двигай за мной.

Они спустились к берегу озера, где в камышах был оборудован наблюдательный пункт. Пройдя по шатким скрипящим мосткам, за частоколом стеблей увидели Сёмина. Тот поднял руку, и поняв этот жест, они пригнулись.

— Тихо, — шикнул на них Егор Савельевич. — осторожно идить сюды.

В просвете сделанном в зарослях камыша, Савелий увидел гладь озера и дальше, на берегу четырёх конных ногайцев.

— Видели, — прошептал унтер. — хотят затаится до ночи, а там пойдут до Ямы табунов, куды на ночь сгоняют коней. Помнишь в прошлом месяце увели пять трёхлеток?

Вопрос был к Букину.

Тот кивнул и спросил неуверенно.

— Они чтоли?

— Чуб отдам! — уверенно сказал Егор Иванович. — Они тогда только распалились. Теперь хотят поболее..

Савелий напряг зрение стараясь разглядеть непрошенных гостей. Трое из них были одеты в обычную одежду кочевников: стёганные фуфайки, штаны и папахи. Четвёртым был молодой ногаец в светлой черкеске, и дорогой каракулевой шапке. По надменному виду было видно, что он здесь является главным. Словно в подтверждение этого, Савелий увидел как молодой что-то сказал одному из кочевников. Что было сказано Савелий не услышал, но кочевник поклонившись, вместе с конём исчез в кустах. В это время стоящий сзади Букин прицелился и выстрелил. Молодой ногаец дернулся в седле, завалился набок и сполз с коня на траву. Обернувшись, Савелий, увидел сияющую рожу Букина.

— Кажись попал! — радостно сообщил рыжий. — С единого выстрела!

На другом берегу раздались крики. Ногайцы спешились и окружили раненного. Они были очень напуганы — вожак похоже, не подавал признаков жизни и это было пострашнее наших ружей. Подняв молодого ногайца, оставшиеся очень быстро перекинули его через седло, сели на коней и поспешили прочь от озера. Проводив их взглядом, Сёмин вздохнул.

— Кабы нам этот выстрел боком не вышел. Ты Савелий, поезжай к старшине. Расскажи ему обо всём. Боюсь, что надо ждать гостей.

Чрез полчаса Савелий, придерживая папаху, вбежал на крыльцо атамана.

— Дела.. — протянул Алексей Михайлович выслушав вестника. — Чёрт дёрнул этого Лешего стрелять! Не мог промазать для острастки. Давно такого не было.. чтобы убить. Тем более кого-то из знатных. Ох ты ж боже ты мой!

Лицо старшины исказилось как от зубной боли, он вскочил из-за стола и заметался по хате. Деревянные полы застонали под его широким телом. Побегав, он опустился на место, и глядя на Савелия, сказал так, как отдают приказы в военное время.

— Метнись быстро к хорунжию Кулебякину, пусть срочно летит ко мне. Сам отправляйся обратно, и чтобы там без геройства. Ждать нас!

Кулебякина Савелий нашёл быстро. Бравый хорунжий сидел в садку за столом, разложив перед собой кинжалы и сабли, любовно полировал клинки сухой ветошью. Выслушав Савелия, он загадочно улыбнулся и сказал: — «Пусть только сунуться». Затем, собрал оружие, встал и направился в хату. У двери он обернулся.

— А ты что думаешь: сунутся, аль нет?

— Я не знаю. — пожал плечами Савелий.

— Ну, ну, — буркнул хорунжий и скрылся в доме.

Савелий отправился обратно к месту дозора. На обратном пути к Каир-Чаклы он задумался о серьёзности создавшегося положения. Случайный выстрел мог спровоцировать большой конфликт с каганатом. А если убитый действительно из важных ногайцев? Эта мысль всю дорогу не давала ему покоя. Прибыв на место он заглянул в мазанку, и не найдя там никого, слез с коня и дальше отправился пешим. Дозорных нашёл в камышах. Они явно нервничали и с тревогой поглядывали за озеро, где за холмами и солончаками в расстоянии половины дня пути начинались территории ногайского каганата. Полдня — если ехать не спешно. Увидев его казаки облегчённо вздохнули.

— Ну что сказал Алексей Михайлович? — спросил Сёмин.

— Сказал ждать.— ответил Савелий.

Тем временем в станице усилиями хорунжия Кулебякина были предприняты необходимые действия и через два часа был срочно сформирован отряд из двадцати добровольцев, которые, побросав свои домашние дела, в полной боевой готовности собрались у дома войскового старшины. Казаки были заинтригованы и нетерпеливо топтались вместе с конями у дома атамана, желая услышать для чего они так скоро ему понадобились. Алексей Михайлович вышел на крыльцо, поприветствовал служивых и подробно обрисовал сложившуюся ситуацию. После этого он призвал казаков достойно встретить незваных гостей, и буде на то необходимость, уничтожить их. Казаки привычные к военным делам, почуяв драку, развеселились и с шуточками повскакали в сёдла. Ожидая командира, затеяли круговую джигитовку, своей лихостью и ловкостью бравируя перед атаманом. Алексей Михайлович, давая последние указания хорунжию, искоса наблюдал за казаками и довольно ухмылялся в усы. Наконец, Кулебякин получил задачу, спустился с крыльца и подошёл к своему жеребцу. Похлопав коня по шее, он почти не касаясь стремени, вскочил в седло и с криком «айда!» пришпорил коня. Тот хищно оскалился и рванул в улочку ведущую к северному валу. Казаки, прекратив джигитовать, выстроились в линию, и словно на верёвочке двинулись вслед за командиром. Хорунжий Кулебякин Матвей Иванович имел почёт и уважение среди подчинённых. Почти все его предки не доживали до сорока, и не потому что плохо воевали, а потому, что всегда лезли в самое пекло. Сам он не был исключеним из этого порядка, и к своему возможному концу относился с философским спокойствием. В свои тридцать пять он побывал в трёх баталиях, был ранен трижды и трижды награждён. К своему сегодняшнему заданию относился как к лёгкой прогулке, не более. Мало ли что там почудилось Сёмину. Он конечно, бывалый вояка, но кто не ошибается? В конце концов дальше будет видно — что да как. Поглядим..

Сорвавшись с места в цепочке, его догнал урядник Ерёмин Игнат Егорович.

— Матвей Иванович, я вот что.. — начал урядник. — Если будет заварушка, нам бы разделиться, я бы с десятком пошёл к урочищу Карасу, а вы к дозорным на Каир-Чаклы.

— Брось Игнат, ты что всерьёз думаешь, что ногайцы осмелятся напасть? — куражась спросил Хорунжий. — Я слышал у них сейчас не до этого — у них сын хана женится. Так что расслабь пожалуйста булки и постарайся сидеть ровно.

Сзади раздалось дружное ржание. Матвей оглянулся на казаков.

— Ну вот видишь, даже жеребцы смеются!

Пока ехали тени от деревьев стали длинней и дорога в лесу погрузилась прохладную негу. Дорога пошла вверх. На пригорке среди акаций показалась мазанка дозора. Кулебякин увидел как из дверей домика выглянул Букин. Заметив приближавшийся отряд он скрылся внутри и вынырнул обратно уже в папахе. Казаки спешились. Рыжий подошёл к хорунжию и доложил по форме, что пока всё спокойно: Сёмин и Черкашин сидят в дозоре, а он ожидает распоряжений от старшого и ведёт наблюдение за дорогой на урочище Карасу.

— Из-за тебя здесь. — раздраженно бросил ему Кулебякин. — Гордись! Пуля, как говорится, дура…, но и ты не подкачал..

Рыжий стал пунцовым и обиженно проговорил.

— Я был в дозоре и стрелял по праву. Кто мне попеняет?!

— А я что, пеняю тебе? — ответил хорунжий. — Стрелял ты правильно — спору нет. И вопросов нет. Только вот другой бы подумал как это сделать. Голова на то и дадена, чтобы думать, а не только папаху носить. Веди к старшому…

Прошли к камышам. Кулебякин поздоровался с Сёминым, посмотрел на берег куда показывал унтер. Постукивая плетью о сапог испачканный гамулякой, сказал.

— Надо бы осмотреть место, где были ногайцы.

Сёмин покачал головой и с сомнением ответил.

— Туды же крюк какой. Да и рискованно…

— Ничего, мы аккуратно. — успокоил его хорунжий. — Глядишь чего найдём.

Взяли с собой двоих казаков. Намётом двинулись вокруг озера, мимо заросших осокой болот к холмам на той стороне. Сёмин скакал впереди и время от времени поглядывал на север, где до горизонта расстилалась степь в перемешку с солончаками. Солнце склонилось к закату и степь на той стороне местами блестела словно стеклянная, а воздух вился и колыхался призрачным маревом. Проехав кучки деревьев и кустарников, по еле видным тропинкам оказались на месте. Сёмин и Кулебякин спешились, прошли к берегу, где, на вытоптанной, испачканной кровью траве, нашли серебряный наконечник газыря.

— Дорогая штука. — заметил Сёмин, который с самого начала был уверен, что молодой ногаец не из простых.

— Согласен. — произнёс Хорунжий рассматривая филигранную насечку. Он обернулся к казакам и приказал. — Двигайте пока светло к границе. Может что разузнать удастся. Только осторожно, без геройства.

К вечеру вместе с темнотой на землю опустилась ночная прохлада. Разведчики не вернулись. Кулебякин решил ждать до утра. Рассредоточив казаков по двум направлениям, выставил дозоры. При лунном свете окрестности Каир-Чаклы были видны далеко до самой рощи урочища Карасу. Всю ночь дозорные, сменяя друг друга пялились на далёкие ночные холмы, поросшие скудной растительностью, на курган, где с неизвестных времён стоял памятник в виде истукана, на берег озера, где был застрелен молодой ногаец..

На утро, лишь только начал спадать утренний туман, на дороге ведущей в Калыр-Орзу, появились два всадника с копьями. На копьях были насажены головы разведчиков. Миновав мостки ручья они остановились напротив плетённого укрытия, подняли копья и закричали.

— Война Урус! Каар! Смерть всем за смерть Абана! Каар! Ваш башка будет вот так! Урус — йитлар!

Дозорные вызвали Кулебякина. Он вышел на встречу всадникам. Стараясь не поддаваться захлестнувшей его ярости, при виде отрезанных голов станичников, спросил.

— Что шумим? В чем дело?

Ногаец в кожаных доспехах, поняв, что перед ним русский начальник, схватился рукой за саблю, но когда увидел нацеленные на него ружья, с нескрываемой ненавистью произнёс.