Орден Волонтёров

– Супруг мой, вы всю ночь тут провести собрались?

– Желаете удалиться, моя несравненная супруга? Вас сопроводить?

– Желаю. Сопроводите. Уж будьте так любезны.

Аккуратно помыл руки в посудке, утёрся салфеткой, наконец выбрался из – за стола, подал мне руку и мы удалились. Успела заметить, что на наш уход обратили внимание. Наша первая брачная ночь как бы была уже вчера, поэтому обошлись без шумных и развязных традиционных проводов. Микаэль вообще нагло подмигнул. Мне пришлось проконсультироваться с ним по календарному методу предохранения. В прошлом, точнее в будущем необходимости в таком анахронизме не было, я была не в курсе этой высшей математики.

Замок не малогабаритная трехкомнатная квартира, где из прихожей вваливаешься в спальню через зал. Путь на второй этаж и проход по коридору занимает минут десять, это если нормально идти, не целуясь за занавесями, не тискаясь в каждой нише или за чучелом рыцаря. Причём я стала инициатором. А что? Без свадебного платья и торта, без подарков, без девичника, даже не было моих «любимых» шуточных игрищ, свадебный банкет за счёт хозяев, расписались, то есть обвенчались на смертном одре! Можно сказать под страхом смерти. Если ещё и без хорошего секса… То я за себя не отвечаю! Должна же я получить хоть какую – то моральную компенсацию за все треволнения, переживания.

– К тебе или ко мне? Вопрошает, уже начиная частично меня раздевать прямо в коридоре трясущийся от вожделения и переизбытка вновь обретённого здоровья молодожён.

Надо же, как актуально звучит, смысл даже за шесть с лишком веков не изменился.

– Ты ко мне, а я к тебе…лепечу, уже ничего не соображая.

– И зачем?

– Надо помыться, почистить зубы. Посчитать …

– Зачем считать зубы?

Действительно зачем, какие нафиг зубы? Какой календарь? Какое мытьё, всё равно вспотеем. Я хоть надушена, а Хессел уже зазывно пованивает.

– Давай к тебе, у тебя кровать больше и служанки в соседней комнате нет, только гвардеец под дверью.

– Он нам не помешает?

– Скорее мы ему. Вот и он: при-и-и-вет, малыш!

Рослый, серьёзный мужик скосил глаза, быстро отворил дверь.

– Не шали, Амелинда. Заходи, быстрее.

– Засов, засов!

Проклятый засов никак не засовывается куда надо. Вместе мы справились, затем замерли напротив друг друга. Словно выплеснулась вся немного наигранная страсть в безумном марафоне от трапезной до спальни. Осталась томная нежность и вечное любопытство: какой ты? Какая ты? Узнавание, познание другого человека в самом беззащитном, оттого требующем огромного доверия положении. Бешено бухает где то в горле сердце, но кровь поступает не в мозг. Подкашиваются ноги. Чёртовы шнурки! У мужа от нетерпения трясутся руки, он хватает с сервированного столика столовый нож, свободна!

Хессел стал целовать мне руки, хотя такого обычая ещё не возникло. Это смутило меня, обняла его за шею, заглянула в глаза, близко – близко, ещё ближе. Лоб ко лбу, получился «циклоп». Огромный глаз был тёмно – зелёным омутом, а вместо зрачка горело пламя свечи. Меня затягивает туда. Слабею. Тону, тону, иду ко дну, последнее что слышу:

– Родная, ты пахнешь весной и любовью…

Проснулась от нежно щекочущего пёрышка по распухшим губам, за окном ещё темнота, комната освещается рдеющими углями в камине, свечи догорели. Мне почему то неловко за своё прежнее далеко не целомудренное поведение, словно я виновата, что не ждала этого мужчину в своём времени. Да, я не ждала и не искала любви, это меня находили и добивались. Легко расставалась, хотя мужья у меня были люди в общем и целом хорошие, но я ни о чём, кроме потерянного времени не жалела. Став старше, поняла, что время вовсе не потеряно, это и есть моя жизнь, такая как я её проживаю. Не больше, не меньше.

– Я приготовил тебе утренний дар, душенька.

Слушала бы и слушала каждое утро такие слова.

– А за что? Я же не девственница.

– Так ведь и я не покойник, любовь моя!

Я прыснула со смеху, обожаю мужчин с юмором. Хессел в ответку фыркнул, потом раскатисто заржал, мы закатились хохотом на пару.

– Давай поедим, жеребчик, потом дары, я на пиру голодная осталась, не люблю когда ко мне в тарелку лезут.

– Я тоже терпеть этот обычай не могу. Думал, ты от волнения ничего не ешь. Судя по фигуре, аппетит у тебя всегда хороший. Линдхен ты такая, прямо ух! У тебя тело плотное, налитое, с мышцами настоящими, как сбитый кусочек сладкого маслица. У благородных дам тело как кисель, прижать страшно, как бы не повредить чего. Тебя хоть притиснуть, обнять посильнее можно, так и пышешь крепким сложением и здоровьем. Слава Богу, что волей случая дал мне такую красивую, крепкую, добрую жену. Ты словно ведёшь за собой радость, счастье, благодать.

Мы основательно подкрепились холодным каплуном, слезящимся сыром и ветчиной с хлебом. В кувшине на моё счастье был ягодный морс. За перекусом поговорили о важном: свадебные контракты детей подписаны. Условия равнозначные. По моему совету Хессел настоял, чтобы девчонки подолгу гостили у своих женихов. Не так как принято, воспитывать малолетних знатных невест правящей семьи сейчас – навсегда отправляя девочку к чужому двору, вплоть до свадьбы. Нет, на месяц другой, затем домой на полгода, снова в гости. Благо расстояние позволяет, путь по нынешним понятиям не длинный. Кларисса остаётся здесь в замке на весь февраль, я работаю с ней. Миллисент скоро едет вместе с продовольственным обозом, возглавляемым Хесселом, в Леуварден.

Расстаёмся до весны, но перед этим я представлю мужа и детей родне. Послезавтра выдвигаемся в Мюнн. Граф Элимар обещал сам скомплектовать обоз, у него чуть челюсть не отпала, когда он узнал, за какие деньги мы распродали продукты во Фризии. Ему приданое дочери побогаче собрать надо, мой муженёк упёрся на увеличении суммы золота за Миллисент.

Потому как будущий сват, кроме всего прочего, затребовал в приданое Клариссе ни много, ни мало десять чистокровных фризских кобыл. Лишая Фрисландию привилегии на воспроизводство лучшей породы коней в Средневековье. Хитропопый Элимар решил добавить требуемую сумму за своей принцессой Миллисент за счёт оголодавших соседей. Каждый решил, что он умнее другого. Мне было дико выслушивать все перипетии этого торга.

Да, при женитьбе в двадцатом, двадцать первом веках денежные расчёты, материальные подарки были, но только в пользу самих обоих молодых и по возможностям родни. По законам этого времени почти всё приданое жены принадлежало мужу, не важно, из какого он сословия, с правом полного распоряжения. Непорядок, нужно менять! Растили, берегли, расходовались родители девицы. Они отдают своё добро, чтобы дочь, аристократку или работницу, взращённую ими, взяли замуж. Типа мы приплатим, только заберите! Абсурд!

Затем девушка навсегда уходит в другую семью. Там она воспроизводит новых членов этой семьи, трудится всю жизнь на неё, ухаживает за родней мужа, наследниками мужа, им самим. Взамен она получает кров, стол и защиту – всё то, что и так имела в родительском доме. Если умрёт, оставив детей, приданое не возвращается. Это неправильно. По мне так калым за невесту у восточных народов довольно обоснованная экономически традиция. Девочка хотя бы не считается обузой. Калым уже существует сейчас. Конечно, это больше похоже на покупку жены. По сути, так и есть, но то, что даром достаётся, не ценится. Необходимо пересмотреть брачное законодательство хотя бы пока в отдельно взятом баронстве.

Видимо я долго сидела с отсутствующим видом, зависала.

– В общем, сговорились, честь по чести договор подписали, Клариссу оставлю, Милли заберу, твоим покажусь и домой, народ кормильца ждёт.

В дверь совершенно неделикатно забарабанили. Хессел приотворил и взял небольшой свёрток. Это оказался красивый кожаный тубус. Загадочно улыбаясь он протянул его мне. Что интересно, по конструкции он был точно как современный. Закрыт туго, я, пыхтя от усердия, выкручивала две половины. Вдруг он резко открылся. Выпал свиток с печатью. Читаю, продираясь через средневековые обороты речи и завитушки букв. У-и-и-и! Дарственная. Везёт мне последнее время с недвижимостью, что в том времени, что в этом. Загородная резиденция, отписанная мне в завещании – теперь моя! От радостного возбуждения аж мурашками покрылась. Благоверный пошёл подкинуть дровишек в камин, прямо так и пошёл, нагишом, бессовестный соблазнитель!

Количество никак не хотело превращаться в качество. Видимо мы переутомились на ниве эротического труда. Зато Хессел был очень собой доволен. Когда мы проснулись во второй раз было всё ещё темно, ужасно хотелось есть, пить, помыться и в туалет. С приколами и приставаниями мы прикончили остатки еды, освежились и снова заснули довольные жизнью и собой. Встали на рассвете, помогли друг другу одеться.

За завтраком на нас странно смотрели и посмеивались Элимар и Ингрид. Итить – колотить! Послезавтра уже наступило! Оказалось, мы отсутствовали не одну ночь, а две. Зимний день короток. Отсыпаясь днём, под плотным балдахином даже не заметили, что ночь подозрительно затянулась. Нам её хватило и ладно.

Хессел Мартина.

Такое на моей памяти впервые, чтоб целый день потерять. Даже во время дружеских пирушек в юности я всегда знал счёт дням. С моей разлюбезной жёнушкой и голову потерять недолго. Расчётливость, экономия, бережливость – мои фамильные качества испарились в мгновение ока. Амелинда получила в подарок немалый титул с маленьким виконтством, загородную резиденцию, драгоценности.  Сегодня  подарю ей большой сундук дорогих, модных тканей. Уже по ольденбургским  лавкам леди Доротею послал. Развеяться ей нужно, что то поскучнела моя родственница – хохотушка. Грустит, сватовство массовое в Леувардене, женитьба моя, все вокруг семьями, а она одна и одна. Лет ей наверно под тридцать, бесприданница, из опальной семьи. Кому такое счастье сдалось. Погуляет в городе, тряпками потрясет, женщины от этого веселеют.

Пусть жена платьев нашьёт, а то ведь дошло до того, что  у графини взаймы одежду брала. От её горничной Летти узнал. Испанский стыд!!! Герцогиня с чужого плеча платье одевает! Проблем с гардеробом у моей супруги быть не должно. Её невестка Идалия великолепная модистка, она мне о жене брата, о несравненной её иноземной красоте, талантах и неслыханно богатом приданом все уши прожужжала. Видимо фрайхерру Мюнних, как и мне,  несказанно повезло. Самое достойное украшение мужчины – достойная женщина рядом.

Со мной сбылось несбыточное. Чтобы правитель женился на возлюбленной Даме сердца, таких историй в современности, да и в прошлые века по пальцам одной руки можно пересчитать. Если бы не критическая ситуация, то кто бы мне позволил такой мезальянс? Да вся родня бы на дыбы встала! Как в весёлой песенке, что спела мне жена: « но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король!» Возражения государственного Совета мне и так известны: без политического расчёта, без земель в приданое, из захудалого рода фрайхерров, вдобавок старая дева!

Вовсе не старая, и вовсе не дева, как оказалось. Признаюсь, не ожидал. Все – таки благородная ни разу не замужняя леди. Но очевидные преимущества для меня были, знаю точно – на двух скромнейших девственницах был женат. Пока эти запуганные воспитанием брёвна расшевелишь, семь потов сойдёт. Уже и не хочется ничего.  В безвыходном положении сам ей в мужья навязался, Линда  ни за кого не собиралась замуж. Какие могут быть с моей стороны претензии? Утренний дар это моя благодарность за её согласие и помощь. Ведь я действительно умирал, единственная мысль была о детях. На кого оставлю? А они за короткий срок привязались к леди Амелинде, особенно дочь. Оценив её недюжинный ум, естественную как дыхание доброту, понимание моей ситуации , решил – она будет лучшей мачехой  и регентом. Словно в награду за правильное решение Господь своей волей неожиданно продлил мои дни. Чувствую себя вполне здоровым. Настолько, что любовные утехи с желанной женщиной отняли у меня не силы, а чувство времени.

Интересно будет познакомиться с её семьёй, особенно с матерью. Что за женщина воспитала столь разностороннюю особу? Однако мы не спешили в Мюнн напрямик, сначала решено было заехать в Ольденбург. Граф решил показать мне город, столицу графства. Заодно приценюсь к продуктам на рынке. Мне ещё закупки после возвращения из Мюнна делать. Не буду ничего у Элимара хитрозадого со складов его покупать. Заломит он цены несусветные, а вот хрен ему! Город интересно посмотреть. Мог ведь и моим стать, в отместку за сданный отцом Дельменхорт. Ну да чего уж теперь, как говорит Линда: после драки кулаками не машут. Она, кстати, устроилась с полным комфортом в предоставленном графиней дорожном домике на полозьях вместе с дочкой. Скоро с постоялого двора заберём Дороти, вместе с покупками и охраной.

Мы с графом в рыцарских неполных доспехах, холодно и неудобно в них зимой, душно летом, но положение обязывает. Мёрзнем и паримся. Под будущим сватом наш, фризский жеребец. Великолепный образчик, особенно стать, неужто трофейный? Вроде узнаю Норда моего незадачливого кузена, которого я был вынужден выкупать из плена за астрономическую сумму. До сих пор как вспомню, так вздрогну. Обе тётки чуть насмерть меня не заклевали, когда я предложил: пусть погостит там годик, потом начнём торговаться. « Не можно торг вести, когда речь о жизни драгоценного сыночка и племянника, неуместно и урон чести всего рода!» Вот и пришлось заплатить цену чуть ли небольшого города. К слову сказать, родственнички, родители этого балбеса, которого похитили ночью спящим перед решающей битвой в палатке с девкой, ни талера мне до сих пор не вернули.

На рыночной площади Ольденбурга похоже тоже  торговались. Ещё не свернув с боковой улицы мы услышали шум, громкие крики. Странно, какой то подозрительный фон, на торг не похоже. Я переглянулся с Элимаром, он дал сигнал рукой возничему дормеза остановиться. Я махнул своим гвардейцам держаться ближе. Выехали. Оп – па! Торговую площадь использовали сейчас как поле битвы несколько ожесточённо дерущихся больших групп горожан. Как стая вспугнутых наседок разбегались женщины, жались к окружающим зданиям покупатели; торговцы испуганно и торопливо  прятали товары под прилавки. Элимару сильно, с глухим звоном прилетело  в грудь камнем.  Он низко рыкнул: не убивать! И на ходу влетел в самый большой клубок сцепившихся тел, раздавая плашмя удары направо налево и вперёд. Боевой обученный фриз не получил приказа сражаться, никого не топтал, не забивал копытами и не грыз зубами.

– Охранять карету! Крикнул я на скаку своим гвардейцам и тоже врезался в гущу драки, действуя так же как граф. Ему виднее. Он тут хозяин. Не убивать, так не убивать. Долго вразумлять вооружённых рабочими инструментами, булыжниками и палками простолюдинов не пришлось. Поняв, кто перед ними, они трусливо разбегались в разные стороны, но каждая улица от рынка уже была перекрыта подоспевшей городской стражей и моими гвардейцами. Они выпустили только метавшихся тёток с корзинками и ощетинились пиками навстречу обезумевшей от ярости толпе.

Крепкие седые мужи, молодец с молотом, хлипкие юнцы, молодые парни, солидные дядьки – все в разорванных одеждах ремесленников, многие окровавлены, чего они не поделили? Внутренняя распря это тревожный сигнал для любого правителя, она ослабляет государство. Всех тяжело дышащих людей согнали как стадо в центр площади, оцепили. Но они продолжали огрызаться, лупить кулаками друг друга.  Вжикнула над головами молнией моя плеть, раз – другой. Поняли. Замерли.

Из за спин городских стражников угодливо втянув голову на несуществующей для взора шее, как то кособоко выкатился низкорослый, разодетый неуместно нарядно толстяк.

– Ваше Сиятельство! Только доложили…Еле успел распорядиться…Бунтует чернь, Вашество!

– Против кого бунтует?

– Стало быть против власти. Опять видно недовольны, всё им мало.

– Почему тогда они не твою толстую морду бьют, а, господин бургомистр? Почему не с властью, но друг с другом бьются до крови? Может даже калечные есть. Иди, поговори с народом, расспроси. Иди, иди!

Элимар, спешился, грубо подтолкнул толстяка в сторону толпы.

Заплывшие жиром глазки бургомистра в ужасе широко открылись, он уцепился за повод коня.

– Ваше сиятельство, мне доложили: зачинщики новая гильдия подёнщиков!

– Вот как? Так и будем через лошадиную морду разговаривать?

– Прошу, прошу, пройдёмте в ратушу.

Однако в ратушу мы не попали. Как ни надрывался бургомистр, массивная двухстворчатая дверь не распахнулась. Ратуша  была захвачена той самой гильдией подёнщиков. Впервые слышу о такой. Работники, которых нанимают разово на любые, самые грязные, тяжёлые, низкооплачиваемые работы ни в одном государстве своих объединений не имеют. Их труд нельзя назвать ремеслом. Они не пользуются почётом и уважением. Грузчики, прачки, золотари, землекопы, дровоколы, мусорщики – разве этому нужно учиться годами, быть сначала учеником, затем подмастерьем и если сильно повезёт мастером? Пришёл, сделал свою работу, получил тут же плату от нанимателя, ищи следующего. Они не производят никаких товаров. С чего бы им образовать свою гильдию, да ещё и бунтовать?

Элимар аж побагровел от злости, либо стыда, что я вижу бардак, неподчинение  в его городе. К тому же такие красивые резные двери из морёного дуба разбивать было жаль, городское имущество всё же. Поэтому он рявкнул что есть силы: «Немедленно откройте своему правителю! Приказываю!» На втором этаже в круглое окно под самой крышей высунулась чья то лохматая, бородатая и усатая физиономия. Из зарослей виднелся бугристый  нос с заросшими ноздрями и глазки буравчики. Спустя время послышался звук отпираемого засова. Этот же человек распахнул двери вовнутрь  и склонился в поклоне. Одет он был не то что бы рубище, но в многослойное рваньё, живописно облегающее низкорослую, сгорбленную коренастую фигуру с руками до колен.  В центре большого зала сгрудилась кучка людей, человек двадцать, с ними были даже две женщины. Они тоже выразили почтение своему графу.Значит разговор состоится без принуждения.

Пройдя немного вглубь зала я занял место на лавке и с отсутствующим видом оглядывал помещение ратуши, естественно прислушиваясь к происходящему.

– Старший кто? Отрывисто, резко и быстро задал вопрос Элимар, словно колуном хекнул по пню.

Вперёд протиснулся всё тот же волосатый тип, но взгляды всех были обращены на женщин, что стояли отдельно от группы.

– Причина бунта?

– Господин, никто из нашей гильдии не бунтовал вначале. Мы просто отказались работать за прежнюю плату.

– Прямо так сразу все взяли и отказались?

– Сначала прачки перестали стирать.

Старшина гильдии вытолкал женщину постарше и поставил перед графом. Седые патлы торчали из под чепца, обрамляя хмурое, красное лицо, серая застиранная, залатанная одежда. Прачка тихо опустилась на колени, протянула к своему правителю руки. Руки…распухшие, словно ошпаренные кипятком, вздутая кожа потрескалась и по этим трещинам гноилась. На пальцах – сосисках не было видно ногтей.

Граф слегка попятился.

– Встань, не надо, не требуется. Ты больна?

Прачка с трудом поднялась, спрятала руки под фартук.

– Если Вы про руки, господин, то это от стирки щёлоком. Сейчас уже лучше. Неделю не стираю, лечу. У дочки моей такие же. Но мы бы нанимались и работали как прежде. Только господин бургомистр поднял налог за жильё.

Граф повернулся к толстяку, молча поднял бровь.

– Ваше сиятельство, – залебезил тот, – всего на пять медяков с дома.Казна городская пуста, Вы изволили щедро наградить спасителей от чумы за счёт города.

– У вас всегда казна пуста. Воруете не в меру.

Бургомистр скромно опустил глазки. Элимар вернулся к допросу горожанки.

– Поэтому когда я принесла чистое бельё жене каменщика, то попросила на монетку больше. Но она отказалась столько платить. Я отчаялась. Вывалила всё из корзины на дорогу и ушла. И в доме плотника не дали на монету больше, я снова поступила так же! В мой день никто из горожан не получил чистое, им всем пришлось обратиться к другим прачкам. Но мы теперь гильдия! Мы все договорились и запросили единую цену, ещё выше. Чтобы на дрова хватало и на молоко детям, на мазь, руки лечить.

– И что же, стали вам платить?

– Другие ремесленники оскорбились, что мы ведём себя как полноценная гильдия, с общими требованиями. Отказались от услуг прачек. Свалили на жён, дочерей, снох, служанок. Можете представить сколько было возмущений от них. Нам служанки рассказывали. У них и без того работы хватает.

– Ты глава гильдии подёнщиков, докладывай, что делал?

Грузчик успел перетянуть буйную растительность ремешком, стало видно выражение лица. Оно было…Оно было дерзким!

– Господин граф, я запретил работать всем членам нашей гильдии за прежнюю плату. Теперь цену за наш труд мы устанавливаем на Совете. Решено поднять её на треть. Иначе нельзя. Мы впадаем в нищету, да что говорить, нищие на паперти больше имеют, ничего не делая. А тут ещё налог за дома подняли. Но главы цехов упёрлись, дескать ещё чего, цены они устанавливают, жрать станет нечего  – придут…

– Давай дальше, мне подгонять тебя?

– Дальше Ваше сиятельство нашу работу мастера свалили на бесправных учеников и подмастерьев. А те и так прислуживают, вместо того чтобы ремеслу учиться. По десять двенадцать лет за бесплатно в семье мастера работают. Только экзамен сдать не могут, дорого стоит. Давно возмущение зрело. А вдобавок выгребные ямы чистить, грузы таскать, сор вывозить, дрова колоть… В общем по нашему примеру отказались от работы. Были биты. Объединились, их то гораздо больше, да помоложе и стали бить мастеров с сыновьями и зятьями. Так разошлись, что весь город на уши подняли.

Граф взглядом обратился к прачке:

– На что живёте? Накоплений у вас нет, в карантин чуть всей улицей не вымерли.

– Слава Богу, мир не без добрых людей. Нам Орден волонтёров помог дровами и женсовет городской – мукой да крупой. Пока не бедствуем. Отдыхаем. Впервые за всю жизнь. Завсегда грешила, работала даже в святые праздники.

Низко поклонившись прачка отошла к группе людей, напряжённо прислушивающихся к допросу. Довольно глубоко задумавшись, граф наконец изрёк:

– Господин бургомистр, ко мне глав всех гильдий, сей же час и по одному подмастерью от каждой гильдии.

Пока шла беготня и суета с выполнением приказа, я внимательно присмотрелся к подёнщикам. Они выглядели гораздо хуже, чем любой ремесленник. Видно было недоедание, измождённость на их лицах. Одежда, если можно так назвать, изношена до крайности, видно выходя на холод напяливали всё что было. Каким бы неквалифицированным ни был их труд, он нужен городу. Будет справедливо назначить за него соразмерную плату. Тяжело трудящийся человек не должен голодать. Посмотрю, какое решение примет правитель и сделаю выводы. Подтянулись требуемые лица и стали полукругом. Граф поднялся на возвышение, сел на кресло. Взглянул на своих подданных так, что даже мне захотелось пригнуться, что уж говорить о простолюдинах.

– Довольно терпеть произвол мастеров! Запрещаю дополнительную работу за бесплатно. Только по уговору за деньги. Подмастерья и ученики, кому давно пришёл срок, будут сдавать экзамен через три дня, в моём присутствии. Бесплатно. Прислуживая, они отработали плату за него. Либо мастера заплатят им за работу слуги за все годы службы. За учёбу ведь они вам заплатили! Всем всё понятно? Разойтись! И чтобы больше никакого мордобоя. Кто нарушит приказ – десять ударов плетями!

Ремесленники быстро и молча покинули ратушу. Остались подёнщики.

– А нам то что делать, господин граф? Вопросил сжимая в руках подобие колпака заросший как дикарь грузчик.

– Вам? Продолжайте отдыхать. Посмотрим. А тебе – постричься. И одежду смени. Ты – глава гильдии! Бери.

Он протянул из кошеля серебряный талер.

В моём понимании экзамен на правителя Элимар сегодня сдал.

Глава 36

Идалия.

Пока моя дорогая золовка путешествует по делам особой государственной важности, я готовлю замок Мюнн к её возвращению. Точнее к приёму некоего высокого таинственного гостя, что прибудет вместе с ней. Больше никакой информации не было. Вот и гадай теперь, что за персона и на каком уровне принимать.

Сделаем по высшему разряду. С французским реверансом и сервизом. Вот разгребусь с насущными проблемами быта четырнадцатого века и начну передел рынка моды будущего. В сторону Германии с казахскими элементами. Красиво жить не запретишь.

Последний раз почтарь прилетел четыре дня назад, после полудня субботы. Значит, утром этого же дня был выпущен.

Амелинда сообщала, что все, проживающие в нашем районе графства обозники из Хаггена, Берга, нашего Мюнна и Зивера благополучно достигли замка графа, отдыхают, оплачивают торговый налог, скоро прибудут. Муторное время тревоги, неопределённости закончилось.

Больше месяца я в замке на правах хозяйки. Ума не приложу, как справлялась неутомимая Эмма, без её помощи точно бы всё завалила. Девушек сиротского приюта, где она воспитывалась, специально готовили к управлению большим домом, хозяйством в должности экономки.