Убита светом, рождена тьмой

Лиам сжимает руль так, что белеют костяшки, прибавляет газ. Вены на предплечьях встают рельефом. Тяну руку — успокоить, смягчить — и тут же отдёргиваю: сейчас он в праве презирать. Никогда не позволяла себе такого с ним.

— Знаю, что говорят твои демоны. Но замолчи. Противно слушать, — произносит он ровно.

Заслужила.

До дома добираемся молча. У подъезда Лиам едва не выставляет меня из машины и уезжает, не глядя.

Делаю несколько глубоких вдохов, вытряхивая из себя бурю. В квартиру заходить не тянет — там будут мысли, тишина и липкое отвращение к себе. Хочу шума, огней и алкоголя. Простите, мам. Простите, пап. По-другому не получается.

Достаю телефон, вызываю такси — курс на место, где умеют выключать голову. Туда, где впервые увидела того мужчину. Он нужен сейчас, чтобы заглушить зудящую потребность внутри и плыть дальше. Ни один не будоражил мозг так, как он. Это нужно выжечь.

Сегодня — тишина во что бы то ни стало. Завтра верну контроль. А сегодня — к чёрту правила.

Такси приезжает через пять минут. Оставляю щедрые чаевые и почти бегом иду к входу. У клуба — хвост от ночи: парочка валяется на тротуаре, в углу здания кто-то занимается оральным сексом, не утруждая себя приличиями. На секунду задерживаю взгляд — волна жара скользит между ног. Раньше в подобных ситуациях рулю всегда я: только мои условия, никакой потери контроля. Сейчас хочется обратного — чтобы процесс забрали из моих рук, не оставив ни мысли. Это пугает и заводит одновременно.

Внутри почти пусто. У бара — сонные лица. Прошу бутылку покрепче — выполняют без вопросов, смотрят как на сумасшедшую: кто приходит в шесть утра, чтобы напиться? Только ненормальные, и я в их числе.

Срываю крышку, делаю длинные глотки. Горечь режет горло, глаза щиплет, но пью, пока в голове не становится тихо. Мир размывается, предметы плывут, звуки глохнут. Отлично. Время звать его.

— Бармен, передай своему боссу: пусть найдёт девушку с очень красивыми глазами, — произношу отчётливо. Тот фыркает, но всё же говорит в рацию и косится как на дура.

Ещё один такой взгляд — и нож из лифа найдёт цель.

Допиваю остаток, мир начинает покачиваться — или это я? Хочется взлететь и больше не падать на эту грязную землю. Пусть алкоголь называют вредом — он снимает запреты и глушит боль. Да, убивает медленно. Но разве мало тех, кто жил правильно и всё равно умирал от чего-нибудь неизлечимого? Возможно, это говорит моё тёмное сознание — ну и чёрт с ним.

— Нашёл тебя, — властный голос режет тишину, горячее дыхание касается мочки уха.

Искуситель моих демонов явился.

Обернувшись, встречаю его — резкого, собранного, опасного. Фон расползается акварелью, но его контуры — чёткие. Чёрная рубашка с закатанными рукавами, брюки по фигуре, сильные ноги, взгляд янтарной осени. Пальцы чешутся сорвать с него одежду и разглядеть тату, провести ладонями по стали мышц.

Свихнулась? Возможно. Хочу его — целиком, без полутонов, с размахом и риском. Мои демоны тянутся к его — хотят войны за контроль. Хорошо. Только сегодня. Завтра — вон из моей жизни.

— Чего ты хочешь, Ребекка? — пальцы охватывают мой подбородок. — Скажи не глазами, а словами.

Смотрю прямо в огонь его зрачков — и сдаюсь. Опасен? Да. Следил? Похоже. Плевать. Сегодня рулит дурь и жажда.

— Трахни меня, — произношу чётко.

Глава 12

Dusk Till Dawn — ZAYN feat. Sia

Ведь я хочу дотронуться до тебя, детка,

Хочу почувствовать тебя.

Голова раскалывается первым ударом света. Машу ладонью, будто это может выключить солнце. Во рту — пустыня, губы слиплись. Пахнет похмельем и потом — открывать глаза не хочется.

Тьма была милосердна: ни кошмаров, ни картинок — только пустой, спасительный мрак. Но он выталкивает обратно.

Со стоном приподнимаю веки — и мгновенно напрягаюсь. Где я?

Комната — как шахматная доска: чёрное с белым. Большая кровать; постель — идеальная. Судя по виду, рядом со мной никто не спал. Белый паркет отполирован до зеркала. Чистота почти болезненная.

Мысль всплывает нелепая: не женская ли это квартира? Столько порядка.

Опускаю ноги на чёрный пушистый ковёр — устойчивость предательски уходит. Сканирую пространство: на стенах — картины с туманным лесом, выполненные рукой не художника, а увлечённого любителя. Любопытная деталь к портрету хозяина. Шкаф пуст. В углу — зеркало, от которого отворачиваюсь: не хочу видеть отражение потери контроля.

Панорамное окно вытягивает взгляд и дыхание. Там — лес в молочном тумане, во дворе — беседка, изрисованная надписями; дальше — бассейн, аккуратный сад, грядки тюльпанов, белых, моих любимых. Дом смотрит наружу живыми красками, а внутри держит чёрно-белый порядок — две разные реальности.

На мне — огромная мужская футболка. Запах знаком: табак и древесина. Звонкая мысль бьёт в висок.

Похоже, Ребекка, ты вляпалась по-крупному.

Если это его дом — того самого мужчины с чёрной аурой — значит, он переодевал меня и видел всё, что обычно спрятано под кожей и тату. Стыд обжигает. Никто не видит эти карты. Никто.

Собираю остатки смелости, приоткрываю дверь. Нужно уйти, пока меня не поймали на крючок — взглядом, усмешкой, голосом.

Лестница из чёрного дерева уводит вниз. Внизу пахнет жареным — шипит что-то на плите, а рядом никого. Еда горит, хозяин отсутствует. Выхода не вижу — планировка лабиринтом. Хорошо, пойдём на слух.

— Сбежать пытаешься, тигрёнок? — голос касается уха, губы — мочки. Мурашки встают копьём.

Замеряю. Оборачиваться нельзя — достаточно знать, что он близко. Спина горит от его взгляда; знаю, на что смотрит и что вспоминает. Прошлое сильно бьёт в затылок.

— Не прячься от меня, когда я стою за твоей спиной, — голос грубеет. Злится. С какого права? Если у кого и есть права на злость — то у меня. Моё прошлое разглядели без спроса.

— Не прячусь. Ни жалости, ни вопросов не хочу. То, что ты видел… забудь. В моей жизни тебе места нет. И в твоей — мне тоже, — произношу ровно, хоть внутри дрожит.

— Слишком поздно уходить, тигрёнок. Ты пришла сама, открыла желания — теперь не отступлю, — уверенность без нажима, и от этого только хуже.

Зачем ему это? Мои стены не сдвинуть. Даже я упираюсь в них лбом.

«Вчера сама отворила калитку, слабачка», — противный шёпот изнутри царапает.

— Попробуй, — оборачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом. Вызовы — моя слабость.

— Тигренок выпустил коготки.

Он улыбается краем губ, тянется к моим волосам и заправляет прядь за ухо. Живот вспыхивает, щёки наливаются жаром — память подкидывает собственные слова из ночи.

Сказала ему «трахни меня».

Святая простота, Ребекка, тебе запрещён алкоголь при любой реинкарнации.

— «Тигрёнок»? — морщу лоб. Мы друг другу никто, чтобы раздавать прозвища.

— Забавная история, — его улыбка молодит. Прижимает меня корпусом к стене, ладони ложатся над головой, получается клетка из мышц и тепла. — Было любопытно, какие у тебя сексуальные привычки.

— Договаривай, — рычу и упираюсь в грудь. Стальная скала не двигается.

— Когда снимал с тебя платье, ты царапалась и кусалась, как бешеная. Горячо, не спорю. Но с пьяными не сплю. Попробуй в следующий раз трезвой, — кидает он, и улыбка расширяется, когда меня переполняет пламя.

— В следующий раз перережу тебе горло или выколю глаза своими длинными острыми коготками, — сообщаю сухо.

Он смеётся — и смешно, что мне нравится этот звук. Давно не позволяла сарказму вылезать наружу ради смеха, а не ради крови.

— Тигрёнок, мои раны до сих пор ноют. Неплохо бы помазать, — продолжает издеваться, подаётся шеей вперёд. Красные полосы с корочками — мои следы. Сожаления нет. Следовало давить сильнее.

— Могу плюнуть. Говорят, слюна лечебная. Проверим? — предлагаю мимоходом.

Он тихо выдыхает и едва сдерживает смех.

— Ты не перестаёшь удивлять, — произносит почти ласково.

Нужно убираться, пока не поздно. Он поднимает из-под земли то, что я похоронила.

— Хочу домой, — упираю ладони в грудь. На этот раз отступает на шаг, руки остаются на стене.

Ищет глазами ложь — и не находит. Действительно хочу уйти и переварить всё в одиночестве.

— Сначала завтрак. Потом отвезу, — тон, с которым не спорят. Пальцы цепляют мою руку и тянут на кухню. Сопротивление клокочет.

— Во-первых, есть не хочу. Во-вторых, доберусь сама, прекрасно функционирую, — выдёргиваю руку — безуспешно.

— В-третьих, ты сутки не ела и бухала на пустой желудок. Я не собираюсь смотреть, как ты падаешь в обморок у ворот. В-четвёртых, такси сюда не ездит. Выбор прост: еда — и дорога. Тигрёнок, — крепче сжимает пальцы, стоило мне дернуться.

Ненавижу, когда забирают контроль. Этот сукин сын вытаскивает его у меня из рук — и внутри ломается тонкая пластинка.

На кухне пахнет жареным мясом и картофелем. На стойке уже накрыто: пюре, брокколи с лимоном, аккуратная тарелка, приборы. Когда он успел? Пару минут назад ничего этого не было.

Сажусь напротив. Он разворачивается, и первое, что понимаю: практически голый. На нём — только шорты, низко на бёдрах, чёрная резинка боксёров. Кожа — сплошное полотно татуировок, и сквозь чёрные узоры видны белые линии старых шрамов.

Слишком похоже на меня, чтобы не пугать. Лезть в его стены — плохая идея. И всё же хочется знать, откуда эти отметины.

Поднимаю глаза. Он ставит передо мной стейк. Взгляд невольно цепляется за проколотые соски и тонкую серьгу в носу, которой вчера не заметила. Возможно, как и я, он глушит внутреннее болью внешней.

— Ешь, — резкий голос возвращает в реальность.

Берусь за вилку. Он не отводит взгляда — приходится смотреть в тарелку. Первый кусок ложится на язык, и из горла срывается тихий стон: вкус божественный.

У меня никогда не получалось готовить, поэтому я быстро отбросила все эти провальные попытки, когда мама пыталась меня научить. Я питаюсь заказной едой, что заметно испортило мой организм, но мне плевать.

— Если ты будешь издавать такие стоны каждый раз, пробуя мою еду, я начну готовить для тебя ежедневно.

Вскидываю голову — встречаю голодный взгляд. В воздухе щёлкает искра, волосы на затылке шевелятся. С утончённого вкуса исчезает половина оттенков — доедаю быстро, без комментариев.

Слишком близко мужская энергия. Слишком сильная. Если позволю ей вести, всплывут те самые воспоминания — и разорвут.

Он видит, как меня накрывает паника, и в лице появляется тень. Темнота, от которой хочется отползти, направлена не на меня — и всё же тревожно.

— Я все съела. Вези меня домой.

Он встаёт, молча идёт по коридору, я следом.

Стены украшают фотографии: женщина с красивым, уставшим лицом, морщинки у глаз, тени под ними; её ладони лежат на плечах девушки в инвалидном кресле — грустное лицо, взгляд в сторону. Семья? За каждым кадром — история, которую он не расскажет.

Выходим во двор — солнце бьёт в глаза. Понимаю, что на мне только его футболка, на нём — те же шорты.

— Где моя одежда? — спрашиваю глухо.

— В мусорном баке. Твою блевотину не спасти, — отвечает без интонации.

Хочу провалиться под землю. Мало того, что показала шрамы — ещё и вывернула душу желудком. Лучше бы действительно не встречаться больше ни в этой жизни, ни в следующей.

Он распахивает передо мной дверцу машины. Пальцы на металле напрягаются так, словно та же рука умеет ломать шеи. Тяжёлая, темная вибрация исходит волнами.

Сажусь, пристёгиваюсь. Машина рвёт с места, как выпущенная пуля. Профиль — холодный, отчуждённый. Мысли унесло куда-то далеко. На такой скорости мы не доедем.

— Сбавь скорость. Разобьёмся, — касаюсь его руки осторожно, как дикого зверя. Лёгкое прикосновение тянет его из транса.

— Прости, — выдыхает и чуть отпускает газ. Руль же сжимает, будто хочет выдавить из кожи жизнь.

Едем молча. Словно и не было разговора у стены, его смешков, моего огня. Тишина почему-то ранит.

Мой дом появляется за поворотом, рядом — машина Лиама. Тело напрягается: придётся разговаривать. И снова он сделал шаг ко мне, а не я к нему. Ужасная из меня благодарность.

Мужчина резко тормозит. Всё ещё не смотрит.

— Ты дома, Ребекка.

Злит, что знает моё имя, а своё прячет. Это нечестно.

— Как тебя зовут? — спрашиваю от двери.

Он улыбается наконец — и сердце предательски радуется.

— Оставил подсказку. Найдёшь — узнаешь.

Двигатель рычит, он делает мне понятный знак — выметайся. Выхожу и всё же бросаю взгляд — он не отвечает, уезжает быстро, как всегда. Вернётся ли?

Что-то тянет волосы. Поднимаю ладонь — нахожу бумажку, подцепленную заколкой, и батончик «KitKat». Когда он успел?

Разворачиваю записку и несколько раз повторяю вслух:

— Райан. Райан. Райан…

Глава 13

SNAP — Rosa Linn

Моргаю раз, два — где же ты?

Ты всё ещё у меня в сердце.

Перед дверью своей квартиры замираю на вдохе. Стоит лишь повернуть ключ — и придётся встретиться с Лиамом лицом к лицу. Он, конечно, сделает вид, будто ничего не произошло. Разум подсказывает сыграть в ту же игру и переключиться на подготовку к следующей миссии. Сердце шепчет обратное: нас держит не только работа, нас держит большее.

Ручка двери послушно поворачивается. На диване — Лиам, уснувший в неудобной позе: одна рука на животе, другая свисает вниз, пальцы едва касаются ковра. Похоже, ждал с ночи. Укол вины пробивает грудь — в то время как он думал о перемирии, собственные демоны потащили меня в бар и дальше, туда, где последствия зовут по имени: Райан.

Тихо прикрываю дверь и скольжу в ванную. От кожи тянет алкоголем и желчью, но поверх — едва уловимая смесь его одеколона, табачного дыма и домашней еды. Его запах. Смыть всё — необходимость: Лиам знает мою дурную стратегию справляться с травмой через мужчин и ненавидит это, как ненавижу теперь сама. Чем в таком случае отличаюсь от тех, кто ломал меня?

Горячая вода обжигает плечи и стирает улики, но голову не очищает. Перед глазами — плечи, на которых можно переломить шею. Тату, смешанные с белыми шрамами прошлого. Взгляд, ищущий нечто глубже кожи — возможно, душу. Рука машинально скользит ниже — вовремя останавливаю себя. Хватит. Грубым полотенцем сгоняю тепло из крови, растираю до красных полос, пока аромат лаванды не вытесняет все остальные запахи. На тело — лёгкие серые треники и чёрный укороченный топ, открывающий живот и тату.

Лиам всё ещё спит. На кухне разогреваю последний кусок пиццы, завариваю его любимый чай с мёдом — простой, почти детский ритуал. Тарелку и кружку ставлю на журнальный столик и присаживаюсь на подоконник. Запах еды делает своё дело — светлые глаза открываются, в них — усталость и виноватая мягкость.

— Ребекка…

Не даю договорить — лишние слова ему ни к чему.

— Извинения — на мне. Повела себя как бесчувственная сука. Последние дни разболтали контроль, наверх поползло то, что обычно держу глубоко: злость, ярость, желание причинить кому-то боль, чтобы он почувствовал мою. Эти слова в тебя полетели не потому, что ты их заслужил, а потому, что внутри слишком много боли. Прости.

Камень с груди действительно падает — воздух проходит свободнее. Лиам откусывает пиццу, запивает чай и улыбается шире, чем следует.

— Надо было записать: первый раз Картер извиняется. Повесил бы как напоминание, что у тебя есть сердце.

Брошенная мной подушка находит свою цель; он кашляет, отбивается ладонью по груди, а я даже не двигаюсь. Улыбка постепенно сменяется серьёзностью.

— Спасибо. Это много значит. Рад, что достала из тьмы ту часть себя.

Поднимается, подходит. Встречаю его в середине комнаты. Объятия у Лиама — правильные: не душит, но держит крепко. В них меньше одиночества и больше памяти о том, что свет и тьма всегда сплетены. Если долго всматриваться в темноту, там находится крохотный якорь белого света. Лиам — этот якорь уже три года.

Отстраняемся. Хруст его пальцев — верный признак: новости.

— Помнишь девочку? Нашёл. И там всё плохо.

Грудь сжимает воспоминанием той ночи. Обещание дано — отступать некуда.

— Имя — Мелани Патрик. После смерти матери её искали службы, нашли, поместили в интернат. Три попытки побега — теперь заперта в отдельной комнате. Об опеке дело открывать не собираются. Совершеннолетие — через год, тогда и выпустят.

Новость должна бы успокоить: крыша над головой, еда, «под присмотром». Выходит наоборот: год клетки сломает дух. Интернат призван защищать, а здесь — дрессируют страхом. Люди способны на такое — и это убивает.

Себе взять её нельзя — привлеку внимание. Но хорошую семью на год — вполне.

— Пробей базу. Выберем достойных. С приютом и их методами разберусь.

Лиам тяжело вздыхает, но кивает. Пальцы снова хрустят.

— И ещё. Его ищут. Безумствуют. Будь осторожна.

Следов не оставляла. Пусть бесятся в догадках.

— Всегда осторожна, — выдыхает рот; правды в этом мало после вчерашнего, но рядом с ним было странно безопасно.

Лиам собирается. На пороге обнимает. Мах машиной за окном — и тишина квартиры возвращает пустоту. Комнате не удаётся стать «моей»: холодные стены, чужая пауза. Меняю домашнее на чёрное платье с узким лифом и свободной юбкой, волосы — мягкими локонами на плечи. Адрес в навигатор — и педаль в пол.

Охрана открывает высокий металлический забор. Здание гнетёт размерами. За сеткой с колючей проволокой и током — слишком много сломанных душ. Когда погибали мои родители, паспорт уже был взрослым. Никто не запирал и не выставлял на «аукцион». Здесь же — тюрьма, замаскированная под убежище.

С машины вылетаю как пуля. Навстречу — сухощёкая женщина в сером платье до щиколоток, лицо — маска.

— Управляющая Мередит. Чем помочь?

Даже приветственной складки рта нет — и это при потенциальном опекуне. Сразу становится понятно, почему сюда не стремятся.

— Нужна встреча с Мелани Патрик. И разговор о вашем отношении к детям, мисс Мередит.

Взгляд вспыхивает злостью, шаг навстречу — попытка давить. Давить здесь могу только я.

— С какой стати вы будете указывать, как мне управлять интернатом?

— С той, что держите ребёнка взаперти без правовых оснований.

— Неблагодарная взбалмошная особа решила бежать. Были приняты меры.

Маска сползает: передо мной неуравновешенная и злая женщина, давящая страхом. Телефон в руке вспыхивает записью.

— Наш разговор фиксируется. С удовольствием передам, если не допустите к девочке.

Губы складываются в тонкую линию.

— Вы родственница?

— В вашем положении важны не вопросы, а выполнение условий.

Приходится уступить. Внутри — обычная обстановка: детский смех и суета глохнут, стоит Мередит появиться в поле зрения. На лицах — страх. Если её «методы» выходят за грань, её карьере конец.

У двери с номером тринадцать холодок пробегает по спине. Скрип петель — и крик вырывается сам собой.

Мелани уже на стуле. Петля на шее. Шаг — и прыжок.

В руки смерти.

Глава 14

Someone You Loved — Lewis Capaldi

Иду ко дну, и в этот раз,

боюсь, никто меня не спасёт.

Стул вылетает из-под ног. Тонкое тело дёргается в верёвке — не жить она не хочет, но руки уже совершили ошибку. Рывком подхватываю её под бёдра, тяну вверх, прижимая к себе. Ещё секунда — и было бы поздно. Адреналин заливает пальцы, ладони дрожат, мышцы горят, но держу.

Мередит застывает в дверях с круглыми от шока глазами. Внутри взрывается ровный, ледяной гнев. Обещания, данные самой себе, отменяются. Эту женщину сниму с должности, а её дела — выверну наизнанку.

— Будете стоять — или поможете? — голос срывается на рык.

Девочка кашляет, царапает шнур на шее; красные следы выступают сразу. В комнату влетает охранник, отталкивает Мередит плечом, вскакивает на стул и развязывает узел. Мелани падает в мои руки, вместе оседаем на пол.

Плечи девочки трясёт от рыданий. Слезы срываются на грудь, дыхание хрипит. Держу крепко, глажу по лопаткам, позволяю выплакаться. Взгляд поднимается на Мередит: молча обещаю уничтожить её методы. Она вздрагивает — очевидно, читает без слов.

— Я забираю её, — произношу ровно.

— Вы не имеете…

— Ещё слово — и здесь будет полиция, которая разберется с вашим отношением к детям, Мисс Мередит.

Губы в ниточку. Молчание — единственное разумное решение.

Поднимаюсь, беру Мелани на руки — слишком лёгкая, будто вырезана из бумаги. На выходе оставляю обещание:

— Это не конец.

До машины девочка не доходит — проваливается в сон прямо на подходе. На заднем сиденье под голову подкладываю подушку. Едем осторожно — ей нужен покой и врач. Взаперти год не выдержала бы и я.

Дорога глотает череду одинаковых кварталов. В голове — один сплошной гул: как именно спасать остальных? Почему те, кто должен защищать, отдают детей страху? Они должны смеяться, шуметь, ошибаться — жить. Что вдалбливала им Мередит? Думать страшно.

Лиаму звоню на полпути:

— Я забрала её и намерена разнести карьеру управляющей интерната в прах. Возможно ли снять её с должности официально и поставить нормального человека?

В трубке — пауза, тяжёлое дыхание.

— Бек, я не всемогущий. Мы и так на виду. Тихо не провернуть: если засвечусь, трёхлетний план похоронят вместе с нами. Готова к последствиям скандала?

Ответ легко звучит в голове, но трудно во рту.

— Пока — нет. Поняла тебя. Спасибо.

Кладу трубку. Мысль цепляется за мысль, но план не складывается. Влиятельных людей рядом нет. В зеркале заднего вида — калачик на сиденье. Светлая макушка, аккуратный нос, едва слышное сопение. Ангел. Под грудной костью поднимается чужое и пугающе тёплое — почти материнское чувство, которое мне никогда не испытать по настоящему. Три года назад эту возможность отобрали, и, возможно, к лучшему. Мне не стать хорошей матерью.

У дома — знакомый силуэт. Чёрная куртка, тишина мощи, шаги, которые не спутаешь. Райан.

Взгляд встречается — и воздух из лёгких исчезает. Улыбка на его губах выходит тёплой и уверенной. Выходить не собираюсь; он и сам идёт к машине, легко и хищно. Куртка с логотипом, футболка, обтягивающая грудь, потертые джинсы. Простые вещи на нём выглядят как форма власти.

Стучать не успевает — опускаю стекло первой, чтобы не разбудил Мелани.

— Что ты здесь делаешь? — почти шёпот, чтобы не тревожить.

Взгляд скользит назад, цепляется за красные следы на шее девочки.

— Кто она?

— Долгая история.

— Готов слушать сколько понадобится. Я никуда не спешу.

Слова ложатся прямо под ребра, там, где броня трескается. Райан обходит машину, аккуратно берёт Мелани на руки — настолько бережно, что у девочки даже не дрогнут ресницы. Тело тянется к теплу и замирает у него на груди. Иду следом. Молча пропускает к двери, ждёт, пока открою. Девочку укладывает на диван, накидываю шерстяное одеяло, поправляю уголок у плеча.

На кухню ведёт уверенно, но без давления — сцепляет мои пальцы в своей ладони и отпускает только у стола. В пронзительном взгляде — внимательность и мягкость. Рассказываю всё: первую встречу с Мелани, поиски, петлю, методы Мередит, страх детей. Слова сами рвутся из горла; рядом — человек, который слушает, а не выжидает очереди говорить.

— Хочу вытащить каждого. Дать им жизнь. Но не знаю, как.

Он молчит, прислушиваясь к своим мыслям. На стол ставит пакет с едой — оказывается, принёс с собой.

— Поешь. Отдохни. Утро подскажет решения.

Скрип паркета возвестил: Мелани пришла в себя. Светлая макушка появляется в дверях, взгляд — потерянный и трезвый.

— Не думала увидеть тебя снова, — шепчет.

— Искала тебя, — отвечаю и взглядом бегло проверяю, нет ли других травм.

Тёплая ладонь ложится мне на поясницу — тело само напрягается. Оборачиваюсь.

— Оставлю вас. Покорми гостью. И не забывай есть сама, — голос Райана звучит мягко, почти домашне. Поворачивается к Мелани: — Присмотри за ней. Может забыть о себе.

Девочка смеётся едва слышно и кивает. Щелчок двери — и он исчезает.

— Горячий, — выпаливает Мелани и тут же краснеет до ушей.

Глазами прошу вернуться к делу.

— Сядем. Поговорим.

Руки девочки судорожно мнут ремешок сумки. Начинаю первой:

— После той ночи искала тебя. Хотела вывести из интерната в безопасное место. Подробности трогать не будем, пока сама не будешь готова. Найдём тебе семью на год, школу, а через год ты свободна. Но решать — тебе.

Нежные пальцы всё ещё дрожат.

— Это лучшее, что ты могла сделать. Спасибо.

Она опускается мне на плечо, обнимает резко, как будто боялась, что не позволю. В груди становится тише.

— Еда остывает. Тот горячий парень вряд ли обрадуется, что мы игнорируем его заботу, — улыбается.