Убита светом, рождена тьмой

Минут через пять машина глохнет. Дверь водителя тихо закрывается; сердце сжимается. Дверь с моей стороны открывается — и чувствую его дыхание, его взгляд. Никакой реакции — лежу вымотанной. Руки Маркуса держат крепко; вокруг — тишина, только шорох листьев.

Выбрались за город — как и планировали. Успокаивает одно: датчик местоположения работает; Лиам рядом. Крошечная вибрация на запястье — два коротких импульса. Он на позиции.

— Такая сладенькая… какие формы. Хочу разрисовать их своим клинком и попробовать на вкус, — шепчет; от него тянет спиртным.

Сдерживаюсь, когда воспоминания ломают покровы самообладания. Он уже делал это; препарат стёр память — в голове у него остались не лица, а «работы». Извращённый художник, рисующий на телах. Ветер стихает, он заносит меня внутрь; холодные руки укладывают на жёсткую поверхность. Металл под лопатками звенит от каждого вдоха.

— Какой нож тебе подойдёт, красавица? — голос вонзается в кожу, как лезвие.

Делаю вид, что сплю. Нужна близость.

Рука сжимает грудь. Вздрагиваю, открываю глаза — он скользит ладонями по тяжёлым местам. Сначала насилие, потом рисунки. Ступор накрывает: звериный страх. Сопротивляться почти невозможно. Пальцы немеют, ладони холодеют — тело готовится либо бить, либо терпеть.

— Думаешь, не узнал тебя, леди в красном? — холодное лезвие прижимается к горлу. Одно движение — и меня нет. Но лёгкой смерти он не подарит.

Препарат, возможно, сработал не полностью. Паника поднимается. Как всегда, когда мужчина касается так, контроль ускользает. С другими было легче — они не были теми монстрами, что осквернили моё тело три года назад.

— Игра неплохая, — он скалится. — Но блеск в глазах у дуба выдал. Хочешь наказать меня, но за что?

Клинок касается основания груди, оставляя красный след. Не кричу: паника — мой двигатель. Демоны шепчут, и среди них поднимается другое — жажда. Не слабая.

Резко хватаю его за запястье — и пространство разрывает вопль. Маркус отшатывается, падает; по руке течёт кровь. Порезал себя, когда рухнул, а я уже откатываюсь назад: вспоминается тело, вспоминается оружие — теперь действую. Колено уходит в бок, ладонь — в подбородок; мышцы работают, как пружины, — сухо, без эмоций.

Странно: от вида крови гаснут остатки человечности. Раньше колебалась; теперь — нет. Разрываю плоть — и понимаю, что стою на краю. Но если это спасёт других — цена оправдана.

— Тварь! — рычит Маркус, бросаясь с ножом.

Рефлекс: выбиваю нож ногой, бью в колено — хруст. Вой боли режет воздух. Он проиграл. Триумфа нет — только лёд.

— Не помнишь меня? — приближаюсь.

Он дёргается, в лице просыпается страх; не так уж бесчувственны монстры.

— Сумасшедшая сука, — шипит, отползая.

От грехов не скрыться; карма приходит.

— 26 июня 2019-го — помнишь? — дата, что разрушила жизнь.

Маркус не выдерживает, бьёт — отвечаю. Он захлёбывается кровью.

— Вам следовало убить меня тогда, — произношу. — Теперь поздно.

Понимание расплывается по лицу — узнаёт: перед ним выжившая.

— Сожаление — паршивая вещь, — замечаю, видя, как дрожит кадык.

— Чего ты хочешь? — почти плачет.

Задумываюсь, играю, наблюдаю, как пульсирует вена. Зверь в ловушке.

— Хочу, чтобы ты страдал так же, как страдали они.

— Сколько хочешь — дам. Любые деньги. Отпусти — уйдёшь живой. Убьёшь — они придут. Ты — ничто рядом с теми, что стоят у меня за спиной, — скулящий голос расползается, как слизь.

Смеюсь истерично. Долго мечтала видеть его таким — лучше любого сценария.

— Как ты жалок, — ставлю носок на грудь, прижимаю.

— Где флэшка? — хрипит, пытаясь увести разговор.

До последнего делал вид, что флэшка не важна. Рука тянется к шее: кулон. Его глаза выпучены — боится за «коллекцию». Как тогда, когда носил трофей, не стесняясь.

— Она? — кручу перед лицом.

Он хнычет, просит вернуть. Улыбаюсь, беру молоток со стены — инструмент, что дробит — и показываю. Он замирает, руки дрожат. Бросаю флэшку к ногам и разбиваю молотком — медленно, мучительно, пока крики не разрывают ночь. Разрушаю смысл его жизни. Стираю коллекцию — и вижу, как слёзы блестят у чудовища. Каждый удар отзывается в запястье, каждый осколок — маленькая победа за тех, кто не смог крикнуть.

Материалы заранее перенесла на свой компьютер: там видео со мной, с Эмили. Смотреть не буду — они станут частью приговора.

— Что будешь со мной делать? — жалобно спрашивает Маркус, принимая поражение.

— Разрушу, — отвечаю.

Ровно настолько, чтобы имя стало предупреждением для остальных.

Глава 9

Beautiful Mess – Kristian Kostov

Вода так глубока — как же нам дышать?

Как нам подняться?

Закат сливается с гладью озера, на поверхности рождается пульсирующее сердечко света, и внутри кольцом стягивается боль. После вчерашнего требуется тишина: походы сюда, к Мичигану — в детстве это было наше семейное пристанище. Пикники, мамины песни под гитару, папины ладони, отбивающие ритм… Теперь вокруг только шёпот воды и пустое эхо.

Шум волн перебивает мысли, возникает желание стать этой водой и уйти туда, где безопасно и тихо. Туда, где родители. Где Эмили.

Первый из списка наказан. Маркус сломлен и уничтожен. Почему же внутри — ни капли удовлетворения? Мысли, как ржа, подтачивают: не становлюсь ли такой же, как они — пустой, жестокой оболочкой? Назад дороги всё равно нет. Начало положено — пройду до конца и приму, что выпадет.

Любят говорить, будто судьбу пишем сами. А если наоборот? Может, исход давно известен — просто не нам.

Отбрасываю эту петлю рассуждений и пытаюсь выдохнуть. Сижу одна на лавке с полупустой бутылкой пива. Для полного набора не хватает только дыма в лёгких — поблизости ни одной сигареты, что раздражает. Зависимость заметна даже мне, но сейчас она единственный выключатель тревоги. Другой способ найдётся — но не сегодня.

Где-то вдалеке клуб грохочет музыкой, будто зовёт допить что-то крепче. Позволять себе это нельзя: завтра — место, которое важно, а не похмелье и молот в висках.

По старой привычке разворачиваюсь к огням и наблюдаю: смех, беззаботность, обнимашки. Что под этими улыбками — какие шрамы? Всю жизнь тянет быть наблюдателем, а не центром комнаты. Молчание, тишина, покой — моё. В школе клеймо «самая популярная» повесили не спросив; близость с Адрианом сделала своё дело. Тогда казалось, что для счастья нужен только этот парень. Сейчас не уверена, было ли это любовью — или красивой иллюзией.

Взгляд падает ниже — на красное пятно, въевшееся в кроссовок. Кровь. Маркуса.

Не желаю носить на себе что-либо его. Ни следа. Поднимаюсь и иду к воде с упрямым намерением смыть всё до последней тени.

«Зачем мочишь кроссовок, если всё твоё тело в его отметинах? Вода их не возьмёт», — шепчет внутренний голос. Запихиваю его в самый тёмный угол. Тру ткань, но буро-чёрный след только расползается. Напоминание о той Ребекке, от которой тошнит.

— Решила искупаться? — незнакомый голос за спиной вышибает воздух. Плечи подскакивают, ладонь ложится на грудь.

Оборачиваюсь — и челюсть почти касается земли.

Снова он.

— Не стоит меня бояться, — произносит мужчина из клуба и смотрит прямо, без тени улыбки, руки по швам.

Либо судьба любит злые шутки, либо это действительно слежка.

— В двадцать первом веке преследовать девушек уже не модно. Методы ухаживания слегка поменялись, — отрезаю.

Пальцы проводятся по его губам, будто сдерживая усмешку. На солнце он ещё резче, а глаза — опасная янтарь с чёрным ободком, светло-жёлтой искрой и тёплым коричнево-оранжевым в глубине. Такие глаза способны обещать что угодно и заставить поверить.

— Странно не то, что я пришёл. Странно, что ты всё время оказываешься там, где работаю я, — отвечает спокойно. — В первый раз ты появилась в моём клубе. Во второй — бегала в парке у моего офиса. В третий — сидишь у моего бара. Так что вопрос, кто за кем ходит, открыт.

Приближается шаг за шагом и садится рядом. Упиваюсь голосом, но взгляд снова тянет к глазам — они будто магнитом держат.

— Называется совпадением, — язвлю и собираюсь уйти, но тёплая ладонь останавливает движение.

Кожа у него шероховатая, мозолистая. Взгляд — вызов. Слабость к вызовам меня ещё губит.

— В нашу первую встречу ты не выглядела той, кто чего-то боится, — бросает в тон и отпускает.

Кожа протестует против исчезновения касания, и хочется списать это только на дефицит тактильности. Бессмысленно врать самой себе — тело предаёт чаще всех.

— А во вторую встречу? — почему-то спрашиваю, вместо того чтобы закончить этот странный диалог.

В лице появляется тень задумчивости.

— Испуганной. Потерянной. Уставшей.

Сердце дёргается — кто-то трогает не маску, а меня. Это опаснее любых ножей.

— Зачем подошёл сегодня? — интерес, который давно зудит, наконец находит выход. Его шаги всегда ломают логику: появляется, сбивает дыхание, растворяется в толпе.

— Разве тебя можно игнорировать? — тихо, хрипловато. Слишком близко, чтобы не дрогнуть.

Между нами падает густая пауза. Он смотрит открыто, без игры — глаза как будто пробуют меня на вкус.

— У тебя удивительные глаза, — вырывается у него почти шёпотом.

— Какие у тебя мотивы? — держу голос жёстко, хотя пальцы предательски дрожат. Тепло собирается внизу живота, по коже бегут мурашки.

Нужно знать цель. Иначе — шаг в пустоту.

— Позволь мне отвезти тебя домой, — наклоняется ближе, улыбка на губах лукавая и вызывающая. — И всё узнаешь.

— Договорились, — отвечаю без паузы. От вызовов никогда не ухожу.

Ветер пробирает под майку, мурашки вспыхивают по рукам. Он отмечает взглядом голые ключицы.

— Замёрзла, — не спрашивает, утверждает.

— Нет, — губы говорят твёрдо, тело сдаёт меня мгновенно.

Мужчина идёт рядом, снимает чёрную рубашку, что была поверх чёрной футболки. Ему будто положено носить тьму на себе — и она ему к лицу: тёмная, соблазнительная, опасная. Рубашка ложится на плечи мягкой тканью. Выбор очевиден: либо надеваю сама, либо он сделает это за меня. Тепло от простого жеста расползается внутри — и приходится насильно запрещать себе привыкать к подобной заботе даже от Лиама, а уж тем более от мужчины, который будит то, что клялась похоронить.

Хватка на запястье — как стальной браслет. Окаменеваю на секунду: чужие руки на мне — всегда триггер. Вырваться не получается; отпускаю попытки — экономлю силы. Он властный, любит заходить за границы и наблюдать, как меня это колет. Страннее всего то, что бунта внутри нет.

У чёрного байка останавливаемся. Даже транспорт у него цвета ночи. Мужчина протягивает единственный шлем — снова эта обезоруживающая забота, уже без слов. Надеваю. Пальцы застёгивают ремень у горла — тепло от касания упрямо пробивается сквозь броню.

Прыгнув в седло, он и правда похож на всадника апокалипсиса. Сажусь позади, обвиваю талию.

— Держись крепче.

— И так держусь, — шлем скрадывает звук.

Газ — и мир рвётся вперёд. Приклеиваюсь к его спине, ощущая, как работают мышцы пресса и плеч, как вибрирует металл под нами. Позволяю себе роскошь закрыть глаза и не думать ни о ком и ни о чём. Доверие без причин — как прыжок в темноту. Звучит безумно, но сейчас это свобода.

В зеркале заднего вида вдруг ловлю осеннюю янтарь его взгляда — он наблюдает, а лицо, обычно напряжённое, разглажено. Кажется, этот короткий полёт освобождает нас двоих.

Мотоцикл сворачивает к моему дому так ровно, будто он давно знает адрес. Холодный укол: значит, следит. Что-то нужно от меня. Розовые мысли ушли прочь.

Торможение. Спрыгиваю почти на ходу, сдёргиваю шлем и швыряю ему в грудь. Он ловит, тонко усмехаясь.

— Говори, — рычу. Улыбка становится тоньше.

Взгляд скользит к тату над сердцем, задерживается — и возвращается на глаза.

— Мотивы? — делает паузу, и в ней исчезает игра. — Разрушить твои стены. Узнать все тайны. Сорвать маски, Ребекка.

Имя из его уст — как наждачная бумага по нервам. Хочется ещё — и тут же хочется укусить себя за это «хочется». Он не должен забраться под кожу. Никогда.

Шлем возвращается на голову. Одним движением срывается с места и растворяется в вечернем шуме. Оставляет меня с распоротыми нитями и злостью на собственную слабость.

Глава 10

Falling Apart – Michael Schulte

Мы бежали в темноте,

Следуя зову наших сердец

Не думала, что хватит сил вернуться сюда снова. Домик на дереве — вырезка из детства, связанная с тем, с кем пришлось оборвать связь ради его безопасности. Боялась, что судьба Эмилии станет для него повтором. Скучала до безумия. Хотелось ночей с хоррорами и детективами, его бесконечной коллекции чая и моих бесполезных попыток не есть выпечку. Хотелось грозовых ночёвок под крышей из досок — там, где ничего не страшно, потому что мы вместе.

Теперь — взрослые, и беззаботность похоронена. Джонатан выстроил свою жизнь, и разрушать её не имею права, как бы ни тянуло. Его благополучие на первом месте. Свою тоску переживу — выбора нет.

Домик держится удивительно крепко, словно время обошло его стороной. Дёргаю верёвочную лестницу — ещё здорова. Подтягиваюсь. Внутри — чисто. Кто-то приходит сюда регулярно. Сердце делает лишний удар. Неужели он?

Картинка из прошлого накрывает целиком: белый пушистый ковёр, на котором Джонатан любил спать, потому что «кровати — для зануд»; та самая кровать для наших подушечных войн; жёлтая гирлянда, от которой теплее, чем от обогревателя; крошечный телевизор для ночных хорроров; мини-холодильник с запретной едой. Перед доской с фотографиями глаза наполняются слезами. Там — мы. Счастливые, настоящие.

Сможет ли когда-нибудь простить за исчезновение? Он один писал и звонил после гибели родителей. Его сообщения до сих пор хранятся в телефоне, как шкатулка памяти. Ни на одно не ответила — слишком хотелось выжечь всё, что было «до». Но следила издалека: знала, как у него дела, радовалась и переживала тайком. Он получал тишину, хотя я никуда по-настоящему уйти не смогла.

— Не думал увидеть тебя здесь, — мягкий, до звона знакомый голос останавливает дыхание.

Медленно оборачиваюсь. На пороге — Джонатан, улыбка во всё лицо. Светлые волны волос, бледная кожа, глаза светятся. Рад видеть — по-настоящему. А меня изнутри рвёт: бежать или дать сердцу минуту.

Он замечает дорожки на щеках, раскрывает объятия.

— Обнимешь старого друга?

Ноги сами делают шаг. Прижимаемся крепко, словно снова одно целое. Тепло, запах его неизменных духов, которые всегда оставались по моей просьбе — и мир становится терпимее.

— Я скучал, звёздочка, — шепчет в волосы.

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы рассмотреть. Детские ямочки исчезли, на их месте — чёткие скулы, тело стало плотнее, сильнее.

— Как ты? — спрашивает.

Ненавижу этот вопрос — он всегда просит лжи.

— Всё хорошо. А ты? — отвечаю и тут же ловлю разочарованный взгляд.

— Не думал, что ложь станет твоей частью. Раньше ты любила правду.

— Многое изменилось, — произношу спокойно.

Мы на секунду замолкаем — смотрим друг на друга и не верим, что всё это происходит.

— «Многое» — это твои татуировки? — взгляд скользит по открытому кожаному контуру на шее и плечах. На миг в его лице проступают сожаление и сочувствие, но он прячет их.

— И ты изменился. Мальчишеская мягкость ушла, — улыбается, делаю шаг назад, чтобы вместить его целиком в поле зрения.

Оба затихаем, рассматривая друг друга, всё ещё не веря в эту встречу.

— Расскажи, что было все эти годы, — просит. Придётся снова играть роль.

— Окончила юрфак в Нью-Йорке. Соскучилась по дому — заехала на короткое время. Скоро уезжаю, заключаю контракт с хорошей фирмой, — ложь льётся легко, и он, кажется, верит. — А у тебя?

Джонатан усаживается на кровать, хлопает рядом.

— Не поступил в университет и открыл своё дело. Нравится, знаешь? Никто не командует, сам себе хозяин.

Горжусь так, что хочется хлопнуть его по плечу — так и делаю. Он будто ищет слова, но пока молчит. Затем — прямой удар:

— Почему ты бросила меня?

Фраза рвёт изнутри. Он имеет право думать именно так. Со стороны было именно «бросила»: тишина, игнор, холодное плечо. По факту — была рядом мыслями, по-кошачьи тихо и беспрестанно.

— Не бросала. Была рядом, пусть и не в твоём телефоне. Разве тебя можно забыть?

В его глазах вспыхивает тёплая надежда — и от этого тяжелей. Придётся снова уйти, и на этот раз — окончательно.

— Думаю, нельзя. Как и мне — тебя, звёздочка, — улыбается и кончиками пальцев касается тату у уха. Маленькая звезда — набила её год назад, чтобы помнить, кто зажигает мне путь сверху.

— Как в старые добрые — ужастик? — гром за окном подтверждает, что мир за нас.

— Вспомним детство, друг.

Смех возвращается сам — глаза загораются так же, как раньше. Сегодня разрешаю себе прожить момент. Только сегодня. Завтра может не прийти.

Пару часов спустя

Фильм посмотрели, пиццу уничтожили, пиво закончилось. Рухнули на кровать и снова смеёмся. Похожие на детей — раздражающе счастливы.

Джонатан стихает и смотрит долго, грустно. Боль в его взгляде — та, что принесла именно я. Неловкость сглаживаю объятием за талию и устраиваюсь ближе. Он обнимает так, что исчезают весь воздух — и это даже не мешает.

— Это не сон? — голос становится ниже и хриплее. Раньше тело Джонатана было тоньше, легче. Теперь — мышцы и сила. Волнистая причёска, к счастью, прежняя.

— К счастью, нет. Но если продолжишь душить, ужастик превратится в документалку, — бормочу и зеваю.

Смеётся, ослабляет хватку и поднимает ладонями моё лицо, внимательно рассматривает, будто впервые.

— Расскажи про себя. Как жил? Может, наконец-то появилась девушка? — пытаюсь вернуть лёгкость, чтобы он перестал смотреть так, словно я — призрак.

За все годы серьёзных отношений у него не было. В школе это становилось поводом для глупых сплетен — «наверное, любит мальчиков». Но их хватало ненадолго: дружба со «звездой школы» быстро закрывала им рот.

— Как жил? — повторяет, задумавшись. — Ждал тебя.

Вина распирает грудь. Его зависимость от меня — нездоровая штука и слишком давняя. С малых лет таскался хвостом, других друзей не держал. Я пыталась с этим спорить, потом сдалась. Его жизнь — его выбор.

— Одиноко было, правда. Многое нужно тебе рассказать, — произносит он после паузы.

— Живи ради себя, не ради меня. Придётся привыкнуть к жизни без меня рядом. Влюбляйся, впускай людей, не бойся открываться — за такого парня порвут, — мягко треплю его волосы.

Лоб хмурится: обдумывает каждое слово.

— Ты спрашивала о личном: есть одна девушка. Далеко. И невыносимо — скучать и понимать, что она никогда не будет твоей, — произносит и отводит взгляд.

Сердце сжимается до спазма. Он достоин счастья — большого и честного. Слышать в его голосе эту трещину — невыносимо.

— Почему «никогда»? — спрашиваю осторожно.

Молчит долго, собирая фразы.

— Ей не нужны отношения. И она далеко. Люблю — и принимаю её выбор.

Когда успел? Была ли я тогда рядом? Почему не знала? Вопросы крутятся в голове, но в этот раз оставляю их без ответов. Это не мое дело.

— Позволь себе отпустить. Она на заслуживает твоей любви, раз отказала, — переплетаю пальцы, как в детстве, когда один из нас тонул и требовался спасательный круг.

— Даже если смогу полюбить снова — это всё равно не будет так, — тихо отвечае.

Прав. Первая любовь не повторяется. Но и вторая — не обязана быть хуже. Просто будет другой.

— А ты? Как твоё состояние? — переводит тему. Опасная зона, но он открылся — теперь моя очередь.

— Пусто. Абсолютная тишина внутри, — и это почти правда.

От его грусти понимаешь: пустоты нет. Чувствовать всё ещё умею.

— Что с Адрианом? Все до сих пор строят теории. Ваша «бессмертная любовь»… — кривится.

Смешно. Люди без собственной жизни и сейчас гоняют слухи. Адриан бережёт имидж, пересказывает сказки. Горько усмехаюсь.

— Иллюзия. И ничего больше, — отвечаю коротко.

— Почему? Все думали, что ты его простила после выпускного, — спрашивает без жёлчного любопытства — его интересуют не факты, а рана.

— Никогда не знаешь, кто подставит в самый неподходящий момент. И речь не только о том вечере, — этого достаточно. Он кивает, не копая глубже.

— Помнишь фразу моего отца? Жизнь — как клавиши: чёрные и белые. И чёрные тоже создают музыку. Попробуй искать плюсы и отпусти прошлое. Оно точит тебя изнутри — от меня не спрячешь, — говорит мягко.

Какие, к чёрту, плюсы? Родители мертвы, мамины мечты так и остались мечтами. Адриан — предал. Невинный человек погиб. Плюсы?

Гнев подступает — и тут же гасится: он не знает. Для него «напали грабители», «мне удалось сбежать», «Эмили убили сразу». «Смерть родителей — несчастный случай». Версия, которую позволила ему знать. Он вправе говорить так. Вздох — и спокойствие накрывает злость.

— Хочется говорить до утра, но глаза саботируют, — подтверждаю зевком. Тело устало — алкоголь, эмоции, память.

Джонатан улыбается и сползает на ковёр — его любимое место вместо кровати.

— Спи сладко, звёздочка.

Его голос — последнее, что слышу. В эту ночь кошмары обходят стороной. Его присутствие — лучшая охрана.

Хорошо, что позволила себе слабость. Счастье так давно не подходило так близко — почти касаясь души.

Глава 11

When I R.I.P — Labrinth

Перкосет, пока не притупятся наши чувства,

И я курю что-то, что валит меня с ног.

В последний раз смотрю на спящего Джонатана — и понимаю: возвращаться сюда больше нельзя. Он, как прежде, растянулся на белом овечьем ковре и дышит размеренно, растрёпанные кудри щекочут лоб. Этот кадр запираю в сердце: наш домик на дереве, мирный сон детства и тонкое сопение носом. Этого уже не вернуть — остаётся помнить.

Вечер выдался почти безупречным: пицца, пиво, разговоры без пауз. Пришлось много врать о собственной жизни — правде не место рядом с ним. Голос Джонатана, его смех стали лучшим подарком за долгое время.

На носках подкрадываюсь к выходу и замираю у двери на миг — хочется продлить то, чего не бывает в моём мире: беззаботность, дружбу, простое человеческое счастье. Всё то, что под запретом, всё равно прорвалось вчера.

Заставляю себя двигаться. Запоминаю лицо — черту за чертой — и выскальзываю наружу с колючей болью под рёбрами. Сердце колотится так, словно я совершаю главную ошибку жизни и отпускаю нечто важное. Другого выбора нет. Рядом с Джонатаном всегда будет жить страх за него, а повторения истории я не переживу.

Машина Лиама ждёт у съезда; сам он стоит во дворе и смотрит в сторону дороги, ритмично постукивая носком по асфальту. Решение принято: назад пути не будет. Если мою личность раскроют, они заберут всё, что мне дорого. Боль не стоит нового гроба.

Чувствуя шаги, Лиам оборачивается и кивает. В его взгляде — та самая жалость, которую ненавижу. Она у всех, кто знает хоть часть моей истории. Поэтому и молчу, и держу всё при себе.

Открываю дверцу и первой плюхаюсь на пассажирское. Лиам не спешит, садится неторопливо.

— Всё в порядке? — спрашивает, заводя двигатель.

Подобные вопросы выводят из себя — отвечать всё равно нужно ложью.

— Замечательно, — отрезаю.

Он тяжело выдыхает:

— Понимаю, дни были жёсткими. Только не скатывайся назад. Впереди встречи с монстрами и прошлым — силы пригодятся, а ты тратишь их на раздражение. Если станет легче — не отталкивай близких. Позволь быть рядом.

Ничего он не понимает. Легче становится, когда вокруг тишина.

— Серьёзно? Предлагаешь мне собрать побольше потерь по собственной вине? — горько усмехаюсь. Внутри всё сводит — три года моей жизни похожи на плохую мыльную драму без финала.

— Они будут в безопасности. Поставлю «жучки», будешь знать, где каждый. Если общение помогает — зачем упираться?

Слова рвутся прежде, чем успеваю их остановить:

— Тебе уже нечего терять. А мне есть.

Воздух густеет. Фраза бьёт по нему ножом. Осознаю, что сказала — и хочется провалиться сквозь сиденье. Папа наверху наверняка отворачивается, мама качает головой.

— Прости. Не это имела в виду, — голос низкий, вина давит на грудь.