Перезагрузка

Денис Колиев

Перезагрузка

Глава 1. Четвёртый звонок

Телефон затрясся в четвёртый раз за ночь, когда за окном только начинал сереть двор. Валерия не сразу поняла, откуда берётся этот сухой, злой звук. Казалось, он шёл не из комнаты, а изнутри головы — из того места, где уже несколько месяцев не смолкали долги, чужие голоса, недосказанные угрозы и обещания, произнесённые слишком бодро, чтобы самой в них верить.

Она нащупала телефон под кроватью. Два пропущенных от посредницы, один — от неизвестного номера, следом короткое сообщение: «Ты где?» Валерия усмехнулась невесело, отбросила аппарат на одеяло и села. В комнате было холодно. Ночью она забыла закрыть форточку, и теперь занавеска подрагивала от сквозняка, как слабый пульс.

Квартира была крошечной, на первом этаже дома, где подъезд пах сырой штукатуркой, кошачьим кормом и чужой усталостью. На спинке стула висело платье, в котором она вернулась под утро; на полу валялись ватные диски с серыми разводами косметики; на подоконнике стояла кружка с кофе, сваренным ещё вчера. В углу чернел пакет с продуктами — хлеб, пачка макарон, дешёвый сыр и корм для соседской кошки, который Валерия обещала занести и, конечно, забыла.

В ванной она включила свет и тут же пожалела. Лицо в зеркале оказалось слишком близким: смазанная тушь, серая кожа, припухший след на скуле, складка между бровями, будто она и во сне с кем-то спорила. Валерия тронула синяк пальцами. Не впервые. Не самый страшный. И от этой привычной мерки — можно ли закрыть тональным, можно ли выйти, можно ли не отменять вечер — ей стало хуже, чем от боли.

Валерия подставила руки под холодную воду. Долго держала их под струёй, пока пальцы не начали неметь. Холод всегда помогал ненадолго: возвращал тело на место, заставлял вспомнить, что у него есть границы, кожа, дыхание, боль. Но стоило выключить кран, как всё снова расползалось — по углам квартиры, по списку долгов, по чужим ожиданиям.

Когда-то ей нравилось слово «свобода». Оно многое прикрывало. Не надо никому докладывать, где была и с кем. Никто не спрашивает, почему пришла под утро. Хочешь — работаешь. Хочешь — исчезаешь на два дня. Хочешь — меняешь номер и одну окраину на другую. Удобная вывеска, почти приличная. Только по утрам за ней проступало другое слово — зависимость: от звонков, от денег, которые не задерживались в руках, от препаратов и случайной химии, без которых уже трудно было спать и выдерживать собственную голову.

Она закурила у форточки. Во дворе женщина тащила сонного мальчишку к машине, поправляла ему шапку и ругалась вполголоса. Из соседнего подъезда вышел мужчина с мусорным пакетом, потёр лицо, зевнул. Обычное утро, обычные люди. Валерия смотрела на них с острой завистью не к чужому счастью, а к чужой простоте. Когда день начинается без необходимости собирать себя из отдельных частей, это, наверное, и есть роскошь.

Посредница позвонила снова.

— Ты жива вообще? — спросила она без приветствия.

— К сожалению.

— Не остри. Клиент ждал до трёх, устроил скандал. Ещё раз так сорвёшь — будешь разбираться сама.

Валерия прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Разберусь.

— Лера, ты либо работаешь, либо нет. Третьего варианта нет.

Третьего варианта у неё как раз было слишком много: обещания «с понедельника» обойтись без того, за что она цеплялась ночами; случайные подработки; разговоры с матерью, в которых Валерия бодрым голосом врала, что всё потихоньку; просроченная квартплата; соседка, которой она должна была ключи; и странное желание однажды выключить телефон и никому ничего не объяснять. Только ни один из этих вариантов не годился для жизни.

— Сегодня вечером выйду, — сказала она и нажала отбой до того, как услышала бы ответ.

Днём она попыталась собраться. Разложила косметику на кухонном столе, протёрла зеркало, проверила наличные, написала хозяйке квартиры обещание оплатить часть долга. Потом открыла банковское приложение и долго смотрела на остаток. Цифры были смешными и унизительными. Меньше, чем она могла потратить за ночь в прежние месяцы, когда казалось, что деньги всегда можно достать, если не думать, чем именно за них платишь.

К вечеру силы закончились. Не резко и не красиво — просто выключились, как лампочка в подъезде. Валерия села на диван, не включая свет, и стала слушать, как за стеной кто-то объясняет ребёнку задачу по математике. «Если поезд выходит из пункта А…» Ребёнок всхлипывал, взрослый терпеливо повторял. Валерия неожиданно разозлилась на них обоих. На эту глупую задачу, на возможность плакать из-за дробей, на квартиру за стеной, где кто-то всё ещё верил, что неправильный ответ можно исправить, если посидеть подольше.

Телефон снова мигнул. Сообщение от неизвестного: адрес, время, короткая приписка от посредницы. Валерия смотрела на экран, пока буквы не поплыли. Ей нужно было встать, накраситься, доехать, сделать лицо, которое от неё ждут. Вместо этого она впервые за долгое время не стала ничего делать. Не от силы — от износа. Сидела в темноте и понимала, что устала не от работы, не от мужчин и не от ночных поездок. Устала от того, как ловко врёт, как привычно сдаётся, как быстро находит объяснение любой дряни, если та помогает дотянуть до утра.

Поздно ночью она легла одетой. Раньше такие минуты заканчивались одинаково: сигарета, попытка провалиться в тишину, сон без отдыха. В этот раз сон не шёл. Валерия слушала, как за стеной смывают воду, как в холодильнике щёлкает реле, как телефон коротко вибрирует и снова замолкает. На обоях возле дивана темнело пятно от старой протечки. Она смотрела на него и думала не о спасении, а о самой простой вещи: завтра надо будет кому-то сказать правду хотя бы на полслова.

Утром долги никуда не исчезли. Скула ныла, посредница снова звонила, а в холодильнике лежал один подсохший кусок сыра. Валерия не ответила. Достала из ящика квитанцию, перевернула её чистой стороной и написала: «Нина. Центр. Врач?» Потом зачеркнула вопросительный знак. Посидела минуту и поставила его обратно.

Соседка Галина Петровна постучала ближе к полудню — коротко, костяшками, без надежды, что ей откроют с первого раза. Валерия стояла у двери босая, с кружкой воды в руке, и несколько секунд не могла вспомнить, кто за стеной умеет стучать именно так.

— Лер, ты дома? — голос был сердитый, но в нём слышалась тревога. — Я кошку покормила сама. Ты вчера обещала.

Валерия открыла щёлку на цепочке.

— Забыла.

— Вижу. Ты хоть живая?

— Все сегодня с этого начинают.

Галина Петровна сунула в щель пакет с кормом, который Валерия купила ещё позавчера. Женщина жила через стену, носила вязаные жилетки и всегда пахла жареным луком. Она не лезла в чужие дела, пока чужие дела не начинали греметь в подъезде после полуночи. Тогда выходила, ставила руки в боки и говорила с такой усталой властью, что даже пьяные мужики у лифта сбавляли голос.

— У тебя опять свет всю ночь горел, — сказала она. — И кто-то в домофон названивал. Я не открыла.

— И правильно.

— Правильно, неправильно… Ты мне только скажи: полицию звать надо было?

Валерия хотела отшутиться, но язык не повернулся. За спиной в комнате валялись ватные диски, телефон мигал, на скуле ныла припухлость. Всё это вдруг показалось не личной драмой, а мусором, который протёк через порог к чужим людям.

— Не надо, — сказала она. — Уже не надо.

Галина Петровна помолчала, потом сняла цепочку сама не могла, но пальцем постучала по двери ниже замка.

— Ты мне не дочь и не внучка, я тебя воспитывать не стану. Но если ночью кто-то будет ломиться, кричи. Я слуховой аппарат не всегда надеваю, но сковородка у меня тяжёлая.

Валерия впервые за утро рассмеялась. Смех получился хриплый, пустой.

— Спасибо за сковородку.

— Не за что. И мусор вынеси. У тебя из-под двери пахнет.

После её ухода Валерия долго стояла у порога с пакетом корма в руке. Помощь, когда она приходила не в виде красивых речей, а в виде соседской сковородки и упрёка про мусор, переносилась труднее. Она не требовала благодарной улыбки. Она просто ставила рядом живого человека и делала ложь тесной.

Телефон снова мигнул. На этот раз звонила мать. Валерия смотрела на экран, пока звонок не оборвался. Через минуту пришло сообщение: «Лера, ты не спишь? У меня давление, потом позвоню». Мать никогда не просила прямо. Она оставляла между строками столько места для вины, что Валерия могла поселиться там навсегда.

Она набрала ответ: «Всё нормально. Перезвоню вечером». Потом стёрла «нормально» и написала: «Жива. Вечером позвоню». Посмотрела на слово «жива» и почувствовала, как оно нехорошо торчит в короткой фразе. Стереть не смогла.

К вечеру Галина Петровна снова вышла на лестничную площадку. Валерия как раз несла мусор, в старой куртке поверх домашней футболки. Соседка ничего не спросила. Только протянула маленький пластиковый контейнер.

— Котлеты. Съешь сегодня, завтра уже не то.

— Я не просила.

— А я не спрашивала.

Валерия взяла контейнер. Он был тёплый. Неловкое, почти обидное тепло прошло через тонкий пластик в ладонь. Она подумала: вот с этого, наверное, и начинается стыд, который не убивает, а заставляет повернуться лицом. Не с больших решений. С чужой котлеты, с невыброшенного мусора, с вопроса, на который нельзя ответить прежним голосом.

Вечером мать всё-таки позвонила сама. Валерия вышла в подъезд, потому что в квартире сразу становилось слышно, как она врёт. На площадке горела половина лампы, другая половина мигала синеватым светом. Из почтового ящика торчала реклама окон, которые она никогда не купит.

— Лерочка, я ненадолго, — сказала мать. — Ты ела?

— Ела.

— Голос какой-то.

— Простыла.

Мать помолчала. Раньше Валерия раздражалась на это молчание: в нём всегда прятался вопрос, который ни одна из них не решалась произнести. Теперь она вдруг услышала в трубке не контроль, а беспомощность. Мать не знала, как добраться до дочери через тысячи недоговорённых фраз.

— Я нашла твою старую фотографию, — сказала мать. — Где ты в библиотеке, с косой. Помнишь, ты тогда читала всем стихи и говорила, что будешь работать с книгами?

— Мам, не надо.

— Хорошо. Не буду.

Но фотография уже встала между ними: девочка с косой, школьная библиотека, пыльные стеллажи, тёплый свет на столе. Валерия прислонилась к стене и вдруг почувствовала, что устала быть человеком, которому нельзя напоминать о прежней себе. Не потому, что прежняя была чище. Потому что в ней ещё оставалось место, не занятое долгами и чужими звонками.

— Мам, — сказала она, — если я когда-нибудь попрошу денег не на лекарства и не на аренду, а просто чтобы выдохнуть… ты спросишь зачем?

— Спрошу, — ответила мать. — Но дам, если будет что дать.

Ответ был несовершенный, земной, зато настоящий. Валерия закрыла глаза. Впервые за долгое время ей захотелось не денег, а возможности позвонить и не делать голос ровным.

Глава 2. Синяя дверь на окраине

В культурный центр на окраине Валерия пошла не за помощью, а за пакетом с крупой и консервами. Так было легче объяснить самой себе, зачем она вообще туда тащится. Нина сказала по телефону: «Там без лишних вопросов. Возьмёшь продукты, если повезёт — врача. Только не строй из себя королеву, ладно?» Валерия буркнула, что сама разберётся, но в полдень всё-таки поехала.

Дорога заняла почти час. Сначала метро, где люди пахли мокрыми куртками и недосыпом, потом автобус с запотевшими окнами, потом пять минут пешком вдоль рынка, где продавали дешёвые носки, мандарины и зарядки для телефонов. Валерия шла, засовывая руки в карманы, и заранее злилась на всё, что могло случиться: на вопросы, на жалость, на слово «подопечная», которое она ненавидела, хотя его ещё никто не произнёс.

Здание оказалось старым, с мозаикой на фасаде и облупленной синей дверью. На стене у входа висел листок: «Социальная консультация. Продуктовые наборы. Юрист. Психолог. Первичный приём врача по записи». Бумага намокла по краям, буквы местами расплылись. Никакой торжественности. Просто дверь, которая не очень хорошо закрывалась.

Внутри пахло чаем, мокрой шерстью и канцелярским клеем. В коридоре сидели женщины разного возраста: одна нервно красила губы в зеркало телефона, другая укачивала ребёнка, третья спорила с администраторшей из-за справки. Мужчина в рабочей куртке заполнял бланк, прижимая его к стене. Валерия почувствовала знакомое желание уйти немедленно. В таких местах человек слишком быстро превращается в случай, в графу, в проблему с номером.

— Вы на консультацию или за набором? — спросила девушка за столом.

— За набором.

— Тогда анкета.

— Без анкеты нельзя?

— Можно. Но наборы выдаются по списку, списку нужны данные. Не все, но хоть какие-то.

Валерия взяла ручку и села у окна. Имя. Возраст. Контакты. Документы. Экстренное лицо для связи. На последнем пункте она тихо хмыкнула. Экстренное лицо. Будто в её жизни остался кто-то, кому можно позвонить, не соврав перед этим половину правды.

Она написала имя, остановилась на фамилии и вдруг почувствовала, как глупо дрожит рука. Не от состояния даже, от злости. Чтобы получить пакет гречки, нужно подтвердить, что ты существуешь правильно: с паспортом, адресом, телефоном, человеком для связи. А если у тебя всё это только кусками — в карманах, чужих сообщениях, просроченных обещаниях, — сначала докажи, что не обманщица.

— Если хотите, можно оставить не всё, — сказал мужской голос рядом.

Валерия подняла глаза. Перед ней стоял высокий мужчина в свитере с растянутыми манжетами. Бейдж съехал набок: «Дмитрий. Социальный работник». Не красавец, не герой, не человек с плаката о милосердии. Усталый, с внимательным взглядом и кружкой чая в руке; на рукаве — белёсая полоска от стены, будто он только что что-то двигал в коридоре.

— А вы тут кто? — спросила Валерия.

— Сегодня — соцработник. Иногда грузчик, иногда курьер, иногда человек, который чинит принтер ногой.

Она невольно усмехнулась.

— Звучит как карьерный тупик.

— Пока дверь открывается, не жалуюсь.

Он не смотрел на неё ни жалостливо, ни оценивающе. Просто стоял рядом так, будто у неё есть право не рассказывать всё сразу. Это сбивало с толку больше, чем вопросы.

— Я не очень люблю такие места, — сказала Валерия.

— Это взаимно, — ответил он. — Большинство людей сюда не приходит от хорошей жизни, а большинство сотрудников не считает очередь в коридоре пределом мечтаний.

Фраза была настолько неучебной, что Валерия впервые посмотрела на него внимательнее.

— Тогда зачем работаете?

Дмитрий пожал плечами.

— Потому что иногда человеку нужен не великий смысл, а кабинет, где его не выгонят за первые пять минут. И чайник, который ещё не сломался.

Она хотела сказать что-нибудь колкое, но не нашла слов. Он не обещал ей будущего, не называл её сильной и не говорил, что надо просто захотеть. Он разговаривал так, будто Валерия не обязана прямо сейчас становиться удобной версией себя — благодарной, покладистой, готовой к правильным выводам.

Анкету она всё же заполнила частично. Дмитрий не заглядывал через плечо. Администраторша молча поставила галочки, выдала номерок, потом пакет. В нём были крупы, консервы, масло, мыло и маленькая пачка чая. Валерия взяла всё это с неловкостью, как берут подарок, за который потом обязательно попросят расплатиться.

У выхода Дмитрий догнал её у лестницы.

— Подождите. У нас по четвергам есть группа с психологом. Небольшая. Без обязательств. Можно прийти и молчать.

— Это почти угроза.

— Скорее предложение, которое можно проигнорировать.

— Я умею игнорировать. У меня талант.

— Верю. Но вдруг в этот раз талант даст сбой.

Валерия взяла листок только для того, чтобы он отвязался. На улице хотела выбросить его в урну, но остановилась. Дождь был мелкий, холодный, автобус задерживался, пакет оттягивал руку. На обороте листка ручкой был написан рабочий номер и короткая приписка: «Если передумаете — напишите. Если срочно плохо — звоните в скорую или на кризисную линию. Я не всегда на связи».

Последняя фраза задела сильнее остальных. Он сразу поставил границу и не делал из себя человека, который круглосуточно держит чужие жизни на ладони. Валерия привыкла к двум вариантам: либо тебя бросают, либо тобой пытаются владеть под видом заботы. Здесь было третье — непривычное и потому подозрительное.

Вечером она сидела на кухне, ела макароны с консервами и разглядывала мятый листок. «Группа поддержки. Четверг, 18:30». Никаких обещаний. Никаких громких слов. Она раздражённо смяла бумагу, потом расправила.

— Не передумаю, — сказала она вслух, будто кто-то спорил.

Но листок всё равно оставила под банкой с растворимым кофе, где обычно лежали квитанции и мелочь. Место для вещей, которые вроде бы не нужны, но выбросить их почему-то не получается.

Перед ней в очереди сидела женщина с ребёнком лет пяти. Мальчик крутил в руках машинку без одного колеса и всё время спрашивал, когда они пойдут домой. Женщина отвечала сначала спокойно, потом шёпотом, потом совсем перестала отвечать. На её запястье виднелся свежий след от ремня или провода — тонкая красная дуга, которую она прикрывала рукавом.

— Не смотрите так, — сказала женщина, не поднимая глаз.

Валерия отвела взгляд.

— Я не смотрю.

— Все не смотрят. Потом всё равно знают.

Мальчик уронил машинку, та укатилась под стул Валерии. Она наклонилась, достала игрушку и протянула ему.

— У тебя колесо потерялось.

— Папа сказал, купит новое, когда я буду нормально себя вести.

Женщина резко втянула воздух, будто её ударили этим «папа». Валерия ничего не сказала. В таких фразах всегда слышался взрослый голос, приклеенный к детскому рту.

— Как тебя зовут? — спросила Валерия.

— Кирилл.

— А меня Лера. У меня тоже одна вещь всё время ломается.

— Какая?

Она хотела ответить «голова», но успела прикусить язык.

— Телефон. Живёт своей жизнью.

Кирилл серьёзно кивнул: с телефонами так бывает. Женщина впервые посмотрела на Валерию прямо. Её звали Ирина — это стало ясно, когда администраторша вызвала её к столу. Ирина встала, собрала пакет с документами, но мальчик вдруг вцепился в ножку стула.

— Не пойду туда.

— Кирилл, ну пожалуйста.

— Там тётя будет спрашивать.

Администраторша устало сказала:

— У нас детская комната занята, но он может посидеть тут.

— Он один не будет.

Валерия сама не поняла, как произнесла:

— Пусть посидит рядом. Я всё равно жду.

Ирина насторожилась мгновенно. Правильно сделала. Валерия тоже не оставила бы ребёнка с незнакомой женщиной в коридоре центра. Но Кирилл уже придвинулся к ней, будто решение принято.

— Я быстро, — сказала Ирина. — Если что — стучите.

Она ушла за Дмитрием в кабинет, а Валерия осталась с чужим ребёнком, машинкой без колеса и пакетом гречки у ног. Кирилл молчал минуты две, потом спросил:

— Ты тоже от папы прячешься?

— Нет.

— А от кого?

Валерия посмотрела на синюю дверь в конце коридора. Краска на ней облупилась именно там, где люди чаще всего брались за ручку. Следы ладоней не отмывались, будто дверь хранила чужие попытки войти.

— От себя, наверное.

— Так нельзя, — сказал Кирилл. — Себя везде берёшь.

С этим было трудно спорить.

Когда Ирина вышла, лицо у неё стало ещё бледнее, зато в руках появился лист с адресом кризисного жилья. Она присела перед сыном, поправила ему шапку и неожиданно сказала Валерии:

— Спасибо. Я сегодня первый раз смогла поговорить без того, чтобы он всё слышал.

— Ничего.

— Нет, не ничего. Иногда пять минут тишины — это уже роскошь.

Она ушла, ведя Кирилла за руку. Мальчик обернулся и помахал машинкой. Валерия не успела ответить: Дмитрий уже стоял рядом и смотрел не на неё, а на дверь, которая медленно закрывалась за Ириной.

— Часто они возвращаются? — спросила Валерия.

— Кто-то да. Кто-то нет. Кто-то сначала исчезает, потом приходит с полицией, с мамой, с ребёнком, с пустыми руками. У каждого свой маршрут.

— Звучит безнадёжно.

— Звучит честно.

Позже, уже на улице, Валерия поймала себя на странной мысли: пакет с продуктами был тяжелее, чем она ожидала, но тяжелее всего оказался не он. Тяжелее была короткая детская фраза: «Себя везде берёшь». Она несла её до самой остановки, как вещь, которую ей никто не давал и которую невозможно вернуть.

В тот же день Валерия заметила ещё одного человека, которого сначала приняла за сотрудника. Мужчина лет тридцати пяти стоял у стенда с объявлениями и слишком долго делал вид, что читает расписание юриста. На нём была чистая офисная рубашка под дешёвой курткой, ботинки недавно начищены, но пальцы судорожно мяли шапку. Администраторша назвала его «Олег» и попросила подождать.

— Вы тоже за продуктами? — спросила Валерия, сама удивившись, что заговорила.

— За справкой, — сказал он. — То есть нет. За консультацией. Чёрт его знает.

Он сел рядом, посмотрел на свои ботинки.

— Я инженер. Был. У нас цех закрыли, потом вахта, потом кредит. Жена сказала, что я стал чужой. Я сказал, что она предатель. Дальше классика: пиво, займы, ломбард. Вчера ночевал в машине. Сегодня машина у банка.

Валерия не знала, что отвечать. Его беда была другой, но в ней звучала та же интонация: человек ещё пытается держать вывеску прежней жизни, хотя вывеску уже сорвало ветром.

— Здесь хотя бы не спрашивают, почему сразу не пришёл, — сказал Олег. — Или спрашивают?

— Пока нет. Но я недавно.

— Я тоже недавно стал тем, кто сюда ходит.

Эта фраза осталась с ней. «Тем, кто сюда ходит» — отдельная порода людей в чужих глазах. Будто помощь меняет состав крови. Позже, когда Дмитрий рассказывал ей про группу, Валерия вспомнила Олега у стенда: чистая рубашка, ночёвка в машине, стыд, который не помещается ни в одну анкету. Синяя дверь уже не казалась входом в чужой подвал для «совсем пропащих». За ней сидели люди, у которых вчера ещё была работа, семья, машина, ребёнок, и сегодня остался только номерок в руке.

Глава 3. Комната с шестью стульями

В центр Валерия вернулась через неделю — злая на себя за сам этот факт. Все семь дней она придумывала причины не идти: поздно легла, дождь, нет смысла, потом. В четверг к шести вечера она почти убедила себя остаться дома, но вдруг поняла: если сейчас отвернётся, дальше будет всё легче делать вид, что никакой синей двери перед ней не открывалось.

На группу пришло всего шесть человек. Женщина лет сорока с распухшей губой, тихая девочка в школьной куртке, пожилой мужчина с руками, которые всё время дрожали, ещё двое, чьи имена Валерия не запомнила, и она сама, сидящая ближе всех к выходу. Комната была маленькая, с облезлым подоконником, чайником на тумбе и плакатом о бесплатной юридической помощи. В углу стояла коробка с детскими игрушками.

Группу вела психолог Марина Сергеевна, а не Дмитрий — сухощавая женщина с короткой стрижкой и голосом учительницы, которую невозможно перебить, но можно уважать.

— У нас тут нет исповедальни, — сказала она в самом начале. — Кто хочет молчать, молчит. Кто хочет врать, врёт. Но если человек однажды решит сказать правду, его не перебивают, не спасают с места и не используют его слова против него.

Первую встречу Валерия почти промолчала. Слушала чужие сбивчивые истории, крутила кольцо на пальце и считала минуты. Женщина с разбитой губой говорила о муже так, будто тот был погодой: неприятной, опасной, но неизбежной. Пожилой мужчина признался, что приходит сюда не потому, что верит в психологию, а потому что дома ему страшно оставаться одному. Никто не делал из его слов спектакля. Марина Сергеевна только спросила, есть ли у него план на вечер и кому можно позвонить, если станет хуже.

На второй встрече Валерия заговорила. Не про всё. Не сразу. Сначала — про бессонницу, про препараты, от которых «становится потише», про страх брать трубку, если звонит мать. Потом — про работу. Сухо, короткими фразами, как доклад о чужой биографии. Без подробностей, которые могли бы превратить её жизнь в чужое любопытство.

Марина Сергеевна только сказала:

— Вы так рассказываете, будто всё это происходило с человеком, которого вы не обязаны защищать.

— А если я и не обязана?

— Тогда начнём с малого. Пока вы здесь, мы не будем помогать вам добивать себя.

После группы Дмитрий ждал у автомата с кофе. Валерия сразу напряглась.

— Вы теперь проверяете посещаемость?

— Нет. Автомат иногда зажёвывает деньги, я веду с ним переговоры.

Он купил ей бумажный стакан и не стал допытываться. Это подкупало сильнее любого сочувствия. Когда человек не лезет в душу сразу, ему проще поверить хотя бы на несколько минут.