Глоток свободы

Морок В.Е

Глоток свободы

Вступление

Я не планировала писать эту книгу. Она написалась сама как пишется всё важное: без предупреждения, без разрешения, без права на отказ. Я села за стол с одной мыслью: «Выговориться». А получилось — исповедь. Длинная, честная, местами слишком откровенная. Такая, от которой хочется спрятаться под одеяло, а лучше — уехать на край земли и никому не показываться. Я не уехала. Я осталась. И написала.

Эта книга не история. Это состояние. Это то, что живёт в каждой из нас между «всё хорошо» и «я больше не могу». Это голос, который мы заглушаем будильником в шесть утра, расписанием дел, улыбкой на деловых встречах, чужими ожиданиями, ролью идеальной жены, идеальной матери, идеального специалиста, идеальной женщины. Идеальной — значит удобной. Идеальной — значит мёртвой внутри.

Меня зовут Вера. Мне 40. У меня есть дом у моря, муж-архитектор, двое детей, своя практика в недвижимости, чёрное кружевное бельё под серым костюмом и профиль на сайте знакомств под чужим именем. Я та, кого вы, возможно, видели сегодня в кофейне. Собранная, ухоженная, с идеальным маникюром. Та, что пьёт латте на миндальном молоке и вежливо улыбается. Та, про которую говорят: «У неё всё есть». Ей бы радоваться.

Она не радуется.

Я не буду объяснять, почему. Объяснения это оправдания, а оправдания мне больше не нужны. Я просто расскажу. О пустоте, которая не болит, но не проходит. О желании, которое стыдно назвать вслух. О мужчинах, которые смотрели на меня так, как не смотрел собственный муж. О женщинах, которые видели во мне то, чего я сама в себе боялась. О глотке свободы, который я сделала горькой, обжигающей, пьянящей. О цене, которую платишь за то, чтобы снова почувствовать себя живой. Хотя бы на миг.

Эта книга не о морали. Мораль — для тех, кто ни разу не стоял на краю собственной пустоты и не заглядывал вниз. Эта книга о выборе. Каждый день мы делаем выбор: остаться или уйти, промолчать или сказать, притворяться или жить. Большинство выбирает первое. Я тоже. До определённого момента.

Я не знаю, чем закончится моя история. Потому что она ещё не закончилась. И это, пожалуй, самое честное, что я могу сказать.

Но начать я хочу не с сегодня. И не со вчера. А с того самого вечера на пляже, когда я сидела на холодном песке, обхватив колени руками, и смотрела, как последние лучи солнца тонут в воде. С вечера, когда я загадала желание на первую звезду. С вечера, когда закончилась одна жизнь и началась другая.

Я не знала, что всё так обернётся. Тогда, на пляже, я просто хотела почувствовать. Хоть что-нибудь. Хоть на миг.

Вселенная услышала. И ответила.

Желание сбылось.

Глава 1. Кофе без сахара

Будильник звякнул ровно в шесть. Я открыла глаза мгновенно как всегда. Никаких «ещё пять минут», никаких «ну ещё чуть-чуть». Тело знало расписание лучше меня. Шесть подъём. Шесть ноль пять — душ. Шесть двадцать — кофе. Шесть тридцать — завтрак. Фёдор — кофе без сахара, тост с авокадо. Клавдия зелёный смузи, если проснётся. Борис уже не живёт дома, но звонить в восемь обязательно. Мать — по субботам. Марфа каждый день, начиная с семи. Я между всеми ними. Как прослойка. Как клей. Как функция.

Я встала. Ноги коснулись холодного паркета специально не включаю тёплый пол, чтобы чувствовать. Хоть что-то. Зеркало в спальне большое, в полный рост, в бронзовой раме. Подарок Фёдора на очередную годовщину. «Ты должна видеть себя, Вера. Ты красивая». Должна. Красивая. Я посмотрела.

Сорок лет. Ровный, гладкий овал лица спасибо хорошей генетике и ещё лучшему косметологу. Маникюр — французский, второй день, держится идеально. Волосы — тёмные, до плеч, уложены вчера вечером. Кожа ухоженная, без единой морщины, которую не скрыл бы крем. Тело йога три раза в неделю, бассейн по пятницам, никакого сахара, никакого глютена, никакого удовольствия.

Ты идеальная. Ты идеальная жена. Идеальная мать. Идеальный риелтор. Идеальная женщина.

Идеальная значит мёртвая внутри.

Я отвернулась от зеркала. Не потому что не понравилось. Потому что понравилось. Понравилось то, что видят другие. А то, что вижу я, — не видно. Ни в одно зеркало. Ни при каком освещении.

Фёдор спал. На спине, рот приоткрыт, руки раскинуты как будто обнимал весь мир, но только не меня. Храпел — тихо, ровно, как метроном. Когда-то я находила это милым. Теперь — просто шум. Фоновый. Как вентиляция. Как холодильник. Как всё, к чему привыкаешь и перестаёшь замечать.

Ему сорок пять. Он стал тяжелее за последние пять лет — не толстый, плотный. Бетонный. Руки руки человека, который строит дома. Широкие, загорелые, с мозолями от карандаша. Эти руки когда-то держали меня. На Гавайях. В воде. Тогда, двадцать лет назад. Сейчас они держат чертежи. Хендерсона. Бетон. Сроки.

Я наклонилась. Поцеловала в щёку. Он не проснулся. Я не удивилась. Раньше удивлялась. Раньше ждала, что он откроет глаза, улыбнётся, притянет меня к себе. Раньше — это было давно. Теперь я просто знаю: поцелуй в шесть утра часть ритуала. Как чистка зубов. Как кофе. Как молчание.

Душ. Горячий. Пар — такой густой, что не видно стен. Я стояла под водой десять минут. Просто стояла. Не мылась — стояла. Вода текла по спине, по плечам, по лицу. Закрыла глаза.

Здесь можно. Здесь никто не видит. Здесь не нужно быть «идеальной». Здесь просто вода. И я просто тело. Которое чувствует. Тепло. Напор. Влагу. Которое живое. Хоть здесь.

Я могла бы стоять так час. Два. Пока не кончится горячая вода. Но в шесть двадцать надо варить кофе. В шесть тридцать — завтрак. В семь — Фёдор уйдёт на работу. В восемь — позвонит Борис. В девять — Марфа. В десять — первая встреча. В одиннадцать — вторая. В час — обед, который я не ем. В три объект. В пять — йога. В семь — ужин. В девять — «как дела, Вера?» — «нормально». В одиннадцать — постель. В шесть будильник.

И так двадцать лет.

Я выключила воду. Вытерлась. Надела халат. Пошла на кухню.

Кухня моя гордость. Мраморные столешницы, белые шкафы, медная кофемашина подарок Фёдора на десятилетие свадьбы. Красивая. Дорогая. Бесполезная. Фёдор пьёт растворимый, когда никто не видит. А я латте на миндальном молоке. Потому что «правильно». Потому что «полезно». Потому что «так делают все, у кого всё хорошо».

Я варила. Себе — латте. Фёдору эспрессо. Без сахара. Он пьёт без сахара. Всё без сахара. Без эмоций. Без сюрпризов. Без лишних слов. Когда он последний раз удивил меня? Не «подарил». Удивил? Я не помню. Подарки были. Кольцо. Кофемашина. Поездка в Италию. Всё вовремя. Всё по плану. Всё как надо.

А удивить — это ведь не про деньги. Это про внимание. Про «я увидел, что ты грустишь, и вот билет на концерт той группы, которую ты любила в девятнадцать». Про «я заметил, что ты устала, и вот утро без детей, без дел, без расписания». Про «я помню, что ты не только жена и мать». Про «я вижу тебя».

Он не видел. Давно.

Тост с авокадо. Нарезала тонко, ровно. Авокадо спелое, идеальное. Хлеб — безглютеновый, из пекарни, которая доставляет по средам. Соль — гималайская, розовая. Перец — свежемолотый. Всё правильно. Всё красиво. Всё никак.

Поставила на стол. Рядом — эспрессо. Рядом — газета. Фёдор читает бумажные, «чтобы глаза не уставали». Милая деталь. Трогательная. Единственная человеческая привычка, которую я в нём знаю. Всё остальное — функции.

Фёдор спустился. В халате. Сонный. Коротко. «Доброе утро». Взял чашку. Глотнул. Не поблагодарил.

Не «спасибо». Не «доброе утро, дорогая». Просто глоток. Как будто кофе — сам собой. Как будто я сам собой.

Он ушёл наверх. Одеваться. Я осталась. С тостом. С кофе. С телефоном.

Открыла. Почта. Марфа три письма, все с пометкой «срочно». Клиент — «посмотреть объект в 14:00». Клавдия «мам, мне нужны деньги на факультатив». Мать — «позвони, когда сможешь». Фёдор — ничего. Фёдор никогда не пишет. Фёдор звонит. По делу. «Ты забрала детей?» «Ужин в семь?» «Я задержусь».

Всё нужно. Всем нужно. А мне?

Я закрыла телефон. Допила кофе. Поднялась. Оделась.

Бельё. Чёрное. Кружевное. Для кого? Не для Фёдора. Он не замечает. Для себя. Чтобы знать. Что под строгим костюмом — чёрное кружево. Что под «идеальной» — что-то ещё. Что под функцией — женщина. Которая ещё помнит, как это хотеть. Чтобы кто-то увидел.

Костюм. Серый. Юбка-карандаш. Белая блузка. Каблуки семь сантиметров. Волосы — собраны. Макияж — лёгкий, дневной. Помада нюд.

Вера Стивенс. Риелтор года. Жена. Мать. Идеальная женщина.

А под чёрное кружево. И сайт знакомств. Профиль «Вика, 40, свободна».

И никто не знает.

Пока.

Я вышла из дома в семь тридцать. Ровно. Как всегда. Села в белый «Мерседес» — подарок мужа. Завела. Поехала. В зеркало заднего вида дом. Красивый. Дорогой. Идеальный. И пустой.

Я не оглянулась.

Сегодня пятница. Сегодня йога. Сегодня Марфа. Сегодня объект. Сегодня всё, как всегда.

Но что-то внутри уже знало: скоро всё изменится.

Скоро.

Очень скоро.

Глава 2. Розовые волосы

Я помню свой первый рейв. Мне было девятнадцать. Волосы — розовые, короткие, торчали в разные стороны, как у попугая, которого ударило током. Проколотое ухо, кожаная куртка с чужого плеча, сапоги на платформе. Я была уверена, что знаю всё. Я не знала ничего. Но это было не важно. Важно было чувствовать.

Подвал. Бас такой, что дрожали стены. Пот. Темнота. Сотни тел, которые двигались, как одно. Я в центре. Не танцевала жила. Каждой клеткой. Каждой косточкой. Каждым вдохом. Музыка входила в меня, как что-то живое, как кровь, как дыхание. Я не слышала её я её пила. Глотала. Задыхалась. И не могла напиться.

Тогда я не знала слова «эйфория». Я просто была счастлива. По-настоящему. Без причины. Без условий. Без «если». Без «когда». Просто здесь. Просто сейчас. Просто я.

Марк нашёл меня у колонки. Барабанщик. Худой, жилистый, с татуировками на предплечьях — змеи, черепа, что-то ещё. Я не разглядела. Пахло от него потом и травой. Он не мылся неделями говорил, что вода смывает энергию. Энергию. Боже. Я верила. Я верила всему, что он говорил. Потому что он говорил это так, как будто это было правдой. А может, и было.

Он взял меня за руку. Просто взял. Без «можно?». Без «ты не против?». Без «давай познакомимся». Просто взял — и вывел на улицу. Ночь. Фонарь. Дождь — моросил, не сильно. Асфальт блестел, как что-то драгоценное. Он прижал меня к стене. Поцеловал. Жёстко, нетерпеливо, как будто мы опаздывали куда-то. Как будто где-то там, за углом, нас ждала жизнь. И мы бежали. К ней. Вместе.

Я засмеялась. Просто засмеялась. От счастья. От глупости. От того, что мне девятнадцать и я никого не боюсь. Ни его. Ни себя. Ни будущего. Ни прошлого. Ничего. Я была неуязвима. Я была вечна. Я была живая.

Где ты, Марк? Что с тобой стало? Ты всё ещё играешь на барабанах? Или продаёшь страховки? Или умер? Я не знаю. Я не помню даже фамилии. Только руки. Только губы. Только то, как ты смотрел. Как будто я чудо. Как будто я открытие. Как будто я что-то, что стоит увидеть.

Кто-нибудь смотрел на меня так после тебя? Кто-нибудь видел во мне чудо? Или все видели только «жену», «мать», «риелтора»? Может, я сама перестала быть чудом? Может, я стала удобной? Предсказуемой? Понятной?

Может, я стала мебелью.

Лодка. Папина лодка. Белая, с синей полосой. Он купил её за год до этого хотел ходить на рыбалку. Ходил два раза. Потом она стояла в гараже, покрытая брезентом, как что-то забытое. Как мечта, которая не сбылась. Как папа. Как все мы.

Мы угнали её ночью. Я и Марк. И ещё двое — Лёха и Светка. Взяли ключи из ящика в гараже. Отвязали. Завели. Вышли в море. Никакой навигации. Никаких карт. Просто вперёд. В темноту. Бензин — полбака. Должно хватить. Должно хватить. В девятнадцать всё «должно хватить». Жизни. Времени. Любви. Бензина. Свободы. Всё «должно хватить». А если не хватит — ну и что? Кто думает о таком в девятнадцать?

Мы разделись. Все. Голышом. Стояли на палубе. Ветер. Соль. Звёзды. Светка смеялась. Лёха курил. Марк бил в барабан — притащил, идиот, с собой. Я танцевала. Без музыки. Просто под ветер. Под звёзды. Под ночь. Под собственную кровь, которая пела.

Потом кончился бензин. Мы дрейфовали. Час. Два. Три. Стало холодно. Светка плакала. Лёха ругался. Марк спал. А я смотрела на горизонт. Ждала рассвета. Я не боялась. Ни капли. Я знала: что-то будет. Что-то придёт. И это будет приключение. Не катастрофа. Потому что в девятнадцать даже катастрофа приключение. Потому что ты живая. Потому что ты здесь. Потому что с тобой — ничего не может случиться. По-настоящему. Навсегда. Смертельно.

Пришла береговая охрана. Катер. Прожектор. Громкоговоритель: «Немедленно остановитесь». Мы не могли. Бензина не было. Нас отбуксировали. Отцу позвонили. Он приехал — злой, уставший, в пижаме. Посмотрел на меня. На Марка. На Светку, которая всё ещё плакала. На Лёху, который прятал глаза.

— Вера.

— Пап.

— Ты идиотка.

— Я знаю.

Он заплатил штраф. Три тысячи. Тогда большие деньги. Он не сказал матери. Не наказал меня. Просто посмотрел. Долго. И ушёл.

Он не понял. Никто не понял. Это был не бунт. Не глупость. Это было «я живая». Я дышу. Я не боюсь. Я могу. Я могу выйти в море без карты. Я могу раздеться под звёздами. Я могу смеяться, когда все плачут. Я могу. Я живая. Я есть.

Он не понял. Я не объяснила. Как объяснить то, что не имеет слов? Как объяснить ветер? Как объяснить ночь? Как объяснить то, что чувствуешь, когда стоишь на палубе, голая, под звёздами, и понимаешь: вот оно. Вот жизнь. Вот я. Настоящая. Без масок. Без ролей. Без «надо».

Я сидела в спальне. Ночь. Фёдор спал. Ровно. Как метроном. Мои руки на коленях. Маникюр. Идеальный. Кольцо. Обручальное. Белое золото. Бриллиант. Никаких следов. Ни шрамов, ни татуировок, ни розовых волос. Всё стёрто. Всё выглажено. Всё идеально. Ни одной трещины. Ни одной зацепки. Ни одной подсказки, что когда-то я была другой.

Я взяла телефон. Открыла поиск. «Марк барабанщик». Ничего. «Марк рейв 1999». Ничего. Ты не в интернете, Марк. Ты в памяти. Под кожей. В трещинах. В тех местах, которые я давно закрасила. Заштукатурила. Замазала. Но они остались. Под слоем «идеальной». Под слоем «нормальной». Под слоем «всё хорошо».

Дура. Что ты ищешь? Его или себя? Ту себя. Девятнадцатилетнюю. С розовыми волосами. Которая не боялась. Которая смеялась. Которая знала, что «должно хватить».

Фёдор вздохнул во сне. Повернулся. Рука на мою сторону кровати. Не дотронулась. Замерла в воздухе. Как вопрос без ответа. Как жест без продолжения. Как «я хочу, но не знаю, как».

Я не подвинулась. Не взяла его руку. Просто смотрела. На эту руку. Которая когда-то держала меня. На Гавайях. В воде. Двадцать лет назад. Когда я смеялась. Громко. Как девчонка. Когда он смотрел на меня. По-настоящему. Когда он говорил: «Я буду замечать тебя. Всегда». И не шутил. И верил. И я верила. И мы оба верили. А потом — перестали. Не заметили, как перестали. Не заметили, когда именно. Просто однажды утром — проснулись и поняли: всё. Уже не то. Уже не так. Уже привычка.

Розовые волосы. Лодка. Море. Свобода. Где ты, Вера? Где ты?

Я не нашла ответа. Закрыла глаза.

Глава 3. Тирамису

Ресторан «Оливковый сад». Итальянский. Полутёмный. Свечи. Белые скатерти. Вино в бокалах — красное, густое. Третье свидание. Незнакомец №3. Профиль «Вика, 40, свободна».

Его зовут — не важно. Сорок два. Рост — средний. Волосы — есть. Костюм — хороший, но не дорогой. Часы — «Касио». Не «Ролекс». Уже минус. Не потому что я меркантильная. Потому что «Касио» на третьем свидании в «Оливковом саду» — это выбор. Осознанный. Он выбрал не производить впечатление. Он выбрал быть удобным. Предсказуемым. Безопасным. Как Фёдор. Только без бетона. Без чертежей. Без двадцати лет совместной жизни.

Мне не нужны деньги. У меня свои. Мне нужно... что? Я не знаю. Я знаю только, чего не хочу. Не хочу ещё одного «нормально». Не хочу ещё одного «как у всех». Не хочу ещё одного вечера, где я киваю, улыбаюсь, пью вино и жду, когда можно будет уйти. Не хочу быть вежливой. Не хочу быть удобной. Не хочу быть «идеальной». Хочу чувствовать. Хоть что-нибудь. Хоть раз. Хоть на полчаса.

Он рассказал про работу. Логистика. Склады. Грузовики. Таможня. Я кивала. Улыбалась. Пила вино. Он говорил, а я думала: «Ты скучный. Прости. Ты милый. Но скучный. Как Фёдор. Только без бетона». Он не виноват. Он просто живёт. Как все. Как я. Как мы. Как миллионы людей, которые каждое утро встают, идут на работу, возвращаются, ужинают, смотрят телевизор, спят. И так до пенсии. До конца. До тишины. И это нормально. Это жизнь. Это то, что должно быть. Это то, что у меня есть. И это то, от чего я задыхаюсь.

— А ты? Чем занимаешься?

— Риелтор. Недвижимость.

— О! Наверное, интересно. Всякие дома, квартиры...

— Да. Интересно.

Нет. Не интересно. Я продаю дома, в которых другие люди будут жить. Я не живу. Я продаю. Я показываю людям квартиры, где они будут счастливы. Где они будут ссориться, мириться, рожать детей, стареть, умирать. Я продаю им квадратные метры счастья. А сама возвращаюсь в свой дом. Где всё есть. И где ничего нет. Где я функция. Где я часть интерьера. Красивая. Дорогая. Бесполезная.

Он заказал тирамису. Два. Один мне.

— Ты сладкое любишь?

— Иногда.

Я не ем сладкое. Я на диете. Без глютена, без сахара, без молока. Без удовольствия. Двадцать лет без удовольствия. Двадцать лет — «полезно», «правильно», «надо». Двадцать лет — «ты же не хочешь быть толстой». «Ты же не хочешь выглядеть старше». «Ты же не хочешь, чтобы он посмотрел на другую». «Ты же не хочешь». «Ты же не хочешь». «Ты же не хочешь».

А чего хочу я? Никто не спрашивал. Я не спрашивала. Я просто делала. Как надо. Как правильно. Как все. И вот тирамису. Передо мной. В ресторане. С незнакомцем. На третьем свидании. Которое ни к чему не приведёт. Которое просто вечер. Просто полчаса. Просто ничего.

Я взяла ложку. Отломила кусочек. Положила в рот.

Боже. Это вкусно. Это невозможно вкусно. Маскарпоне. Кофе. Какао. Сладко. Горько. Мягко. Тает. Тает на языке. Тает, как что-то, что я забыла. Как что-то, что было давно. Как что-то, что я потеряла. Как что-то, что я я. Настоящая. Голодная. Живая.

Когда я последний раз ела тирамису? Год? Два? Пять? Когда я последний раз ела что-то, что не «полезно»? Что не «правильно»? Что не «надо»? Когда я последний раз получала удовольствие — просто так? Без причины? Без оправдания? Без чувства вины?

Я съела всё. До крошки. Он смотрел. Улыбался.

— Ты красивая, когда ешь.

Когда ешь. Не «когда улыбаешься». Не «когда говоришь». Когда ешь. Когда получаешь удовольствие. Когда таешь. Когда живая. Фёдор никогда не говорил, что я красивая. Ни когда. Ни за что. Ни почему. Просто «ты красивая». Как факт. Как констатация. Как «ты жена». Как «ты мать». Как «ты функция».

— Спасибо.

— Может, поедем ко мне?

Вот. Вот оно. Третий вопрос. Третий — всегда. Первый — вино. Второй — тирамису. Третий — «поедем». Я знаю эту схему. Я знаю её наизусть. Я Вика. Я 40. Я свободна. Я та, которая может сказать «да». И никто не узнает. И никто не осудит. И ничего не будет. Просто вечер. Просто тело. Просто забытье. На час. На два. На ночь. А потом — домой. К Фёдору. К бетону. К «нормально». К «всё хорошо».

— Нет.

— Прости?

— Нет. Я не поеду.

Он удивился. Не обиделся. Удивился. Как будто я сломала сценарий. Как будто я сделала что-то, чего не делают. Как будто я не Вика. Не 40. Не свободна. Не та, которая может.

— Ты замужем?

— Нет. Просто нет.

Просто нет. Не «потому что». Не «дело в том». Просто нет. Это моё слово. Моё единственное — слово. За весь вечер. За весь год. За все двадцать лет. Просто нет. Я не хочу. Не хочу тебя. Не хочу это. Не хочу быть удобной. Не хочу быть «Викой». Не хочу быть «свободной». Не хочу быть той, кто говорит «да», потому что «а почему бы и нет». Потому что «все так делают». Потому что «надо жить». Потому что «пока молодая».

Я встала. Оставила деньги за свой тирамису. И за вино. Он не успел возразить.

— Было приятно.

— Подожди...

— Нет. Спасибо. Было вкусно.

Тирамису. Не «приятно». Вкусно. Впервые за год. Что-то вкусно.

В машине. Сидела. Руки на руле. Не заводила. Просто сидела.

Ты замужем. Ты мать. Ты «Вика, 40, свободна». Ты ничего не сделала. Ты съела тирамису.

И это было всё.

И этого мало.

Я завела. Поехала. Домой. К Фёдору. К бетону.

По дороге — одна мысль. Одна. Не про незнакомца. Не про тирамису. Про себя. Про ту, которая сидит за рулём белого «Мерседеса» и едет в идеальный дом. К идеальному мужу. К идеальной жизни. И которая только что съела тирамису. И которой этого мало.

Мало.

Значит что-то будет. Что-то ещё. Что-то другое.

Или ничего не будет. И я так и буду. Есть тирамису раз в год. С незнакомцем. На третьем свидании. И возвращаться домой. К бетону.

Я не знала. Тогда не знала. Я просто ехала. Домой.

К Фёдору.

Глава 4. Первый раз

Три месяца назад.

Фёдор уснул перед телевизором. Опять. Новости что-то про выборы, про цены на бензин, про очередной скандал в правительстве. Он храпел. Ровно. Как всегда. Я лежала рядом. На диване. Под пледом. Смотрела в потолок. Потолок был белый. Идеальный. Без единой трещины. Как моя жизнь. Как мой брак. Как я.

Пустота. Не боль. Не обида. Не злость. Пустота. Как будто внутри выключили свет. И забыли включить. Как будто я комната. Красивая. Дорогая. С мебелью. С картинами. С видом на океан. И пустая. Никого. Ничего. Только эхо. Только шаги. Только тишина.

Я взяла телефон. Просто чтобы что-то делать. Листала ленту. Ничего. Реклама. Кошки. Чьи-то отпуска. Чьи-то свадьбы. Чьи-то дети. Чьи-то достижения. Все живут. Все счастливы. Все что-то делают. А я лежу. Под пледом. Рядом с храпящим мужем. И смотрю в потолок.

Потом пальцы сами набрали. «Сайт знакомств для тех, кому скучно в браке». Я не думала. Просто набрала. Как будто кто-то другой. Как будто не я. Как будто Вика. Которая ещё не родилась. Но уже где-то там. Внутри. Ждала.

Кому скучно. Да. Именно скучно. Не «одиноко». Не «несчастна». Скучно. Это слово. Точное. Вежливое. Такое, которое можно сказать вслух. Такое, которое не стыдно. Такое, которое не измена. Не предательство. Не грех. Просто скучно. Как в кино. Как в очереди. Как в жизни, которая перестала быть жизнью.

Я засмеялась. Тихо. Чтобы не разбудить Фёдора. Скучно. Боже. У меня дом, семья, работа. Муж. Дети. Деньги. Статус. Всё. И скучно. Как будто этого мало. Как будто этого недостаточно. Как будто я неблагодарная. Испорченная. Эгоистка. Которая не умеет ценить то, что имеет. Которая хочет большего. Которая хочет.

Я открыла первый сайт. Яркий. Глупый. «Найди свою судьбу». Анкеты. Мужчины. Сорок, пятьдесят, шестьдесят. Лысые, с животами, с усами. «Люблю рыбалку». «Ищу женщину для серьёзных отношений». «Хочу создать семью». Семью. Они хотят семью. А я уже в семье. И скучаю. И не знаю, чего хочу. И не знаю, кто я. И не знаю, зачем я здесь. На этом сайте. В этой жизни. В этом браке. В этом теле.

Я не зарегистрировалась. Просто смотрела. Час. Два. Фёдор храпел. Я смотрела. На чужие лица. На чужие надежды. На чужие «ищу». И думала: «Это не то. Это не я. Это не моё». Но что моё? Что я? Что то?

Потом открыла другой сайт. Проще. Без «судеб». Просто знакомства. Анкеты короче. Фото откровеннее. Мужчины — моложе. И старше. И без «серьёзных отношений». Без «создать семью». Без «найти судьбу». Просто «вечер». Просто «встреча». Просто «без обязательств». Это честнее. Это не про любовь. Это не про будущее. Это про сейчас. Про то, что можно. Про то, что не считается. Про то, что не измена. Не предательство. Не грех. Просто скучно. Просто вечер. Просто ничего.

Я нажала «Регистрация».

Имя: Вика. Возраст: 40. Семейное положение: свободна.

Вика. Не Вера. Вера замужем. Вера мать. Вера риелтор года. Вика свободна. Вика лёгкая. Вика та, которой я была. До. До Фёдора. До детей. До дома. До «идеальной». До всего. До того, как я стала мебелью. До того, как я стала функцией. До того, как я перестала быть.