Приют

Татьяна Филатова

Приют

Глава 1

С возвращением

Она не была в этом месте уже сколько: двадцать лет? Больше? Ей не хотелось считать. Для такого срока вполне подойдет универсальное слово: давно. За столько лет у нее ни разу не возникло желание сюда вернуться, но в то же время не было, пожалуй, ни одного дня ее насыщенной событиями, разнообразной и отнюдь нескучной жизни, когда она хотя бы мимолетно не вспомнила этот город.

Ее отношения с этим местом были похожи на отношения двух зависимых друг от друга людей: тирана и его жертвы, испытывающей странную привязанность и тягу к своему мучителю. Она бы ни за что не приехала сюда просто так: из-за ностальгии или чтобы прогуляться знакомыми улочками и вспомнить былые времена, но в глубине души она ждала повод, из-за которого однажды будет вынуждена пересечь треть страны и снова оказаться здесь. Это было обыкновенное и осознанное перекладывание ответственности за свой приезд на независящее от нее событие, а конкретно – смерть ее кровного родственника. У нее не поворачивался язык назвать умершую женщину матерью, но как бы там ни было – наследство досталось ей.

Вере это наследство и даром не нужно было бы: убогая однокомнатная квартира в хрущевке на окраине Богом забытого городка, который с каждым годом все больше превращался в город-призрак: инфраструктура стремительно умирала вместе со старшим поколением, молодежь в большинстве своем уезжала в крупные города, а притока населения здесь давно не было. Серость, сырость и запустение. Но вопрос с унаследованной квартирой необходимо было решить, в противном случае на Веру начнут вешать накапливающуюся задолженность по квартплате. Вера всегда подозревала, что однажды это «счастье» свалится на нее, как снег на голову, обременяя собой и отнимая драгоценное время, и она понятия не имела, кому можно продать эту халупу в подобной дыре. Даром отдавай – не возьмут.

Воспоминаний об этой квартире у Веры не было, да и быть не могло – с трех лет она жила в местном интернате. Тем же фрагментам, иногда всплывающим в памяти, которые можно было бы отнести к совсем раннему детству, Вера не доверяла, потому что они были слишком яркие и солнечные, никак не соответствующие этому городишке. Поэтому Вера решила, что они лишь иллюзия, созданная ее тогда еще детской фантазией, чтобы спрятать за ней истинное положение вещей.

И вот, оказавшись спустя столько лет снова в этом месте, Вера хотела бы еще раз сказать, что ее не волнуют причины, по которым мать отказалась от нее, причины, из-за которых ее детство вплоть до совершеннолетия было бесповоротно уничтожено. Она хотела бы так сказать, но не смогла бы. Ей казалось, что перед ней – ответы на вопросы, которые она намеренно избегала и не хотела себе задавать все эти двадцать лет. Она видела в своем приезде шанс узнать, что же тогда произошло с ней и с той, чью квартиру теперь она унаследовала, узнать, что же послужило толчком к череде тех страданий, которые Вера осознанно вычеркнула, выбросила из своей жизни, словно вырванный лист с неправильно выполненной школьной работой. Но на втором листе рабочей тетради все же отпечатались вдавленные бороздки от текста, что был написан, а затем уничтожен. И эти бороздки так и просились быть затертыми грифелем простого карандаша, дабы пролить свет на вычеркнутые из жизни ошибки. Не ее ошибки.

Разумеется, гостиницы в этом городке не было – кому взбредет в голову по доброй воле гостить здесь, к тому же еще и за деньги. Другого варианта, как только остановиться теперь уже в ее квартире, у Веры не было. И ее это абсолютно не радовало: спать в постели, в которой спала бывшая, ныне покойная хозяйка квартиры, есть из посуды, из которой ела она – все это вызывало в Вере брезгливость и раздражение.

Она оформила все необходимые бумаги, про себя возмущаясь и проклиная провинциальную бюрократию, официально вступила в наследство и даже нашла риелтора, который, все же, не давал никаких гарантий.

– У нас тут, знаете ли, не Москва, – честно сказала женщина, – каждый месяц по три-четыре квартиры на продажу выставляю, а продаю – одну в два-три месяца. Спроса нет, сами понимаете. Все разъезжаются. Молодежь остается только та, что привязана к родителям и старикам, да у кого денег нет на учебу в области или в столице.

Вера предложила риелтору поставить минимальную цену для доставшейся ей квартиры, чтобы та продалась как можно быстрее, и решила подождать месяц, оставаясь в этом городе. Она работала в службе безопасности банка и всю работу вела удаленно, поэтому могла какое-то время спокойно пожить в этом Богом забытом месте, не уходя во внеочередной отпуск.

На могилу женщины, от которой Вере досталась квартира, она пошла не сразу. Она испытывала противоречивые чувства: от чувства вины до чувства обиды граничащего с ненавистью. Но все же она решила, что на могилу сходить стоит. Зачем?

– Надо, – ответила Вера сама себе.

Кладбище было достаточно большим и занимало почти всю загородную территорию между этим городишком и соседней деревней. Оно и неудивительно: город был основан из небольшого поселения, что здесь стояло еще до войны, в пятидесятые годы прошлого века, и все те его жители, кто жил здесь, если не переезжали в большие города, то рано или поздно получали свой посмертный загородный участок на этой территории. Вера без особого труда нашла сторожа, который в обеденное время уже был «навеселе», и с его помощью отыскала могилу, которую она и пришла навестить.

Холмик выглядел еще довольно свежим. Над ним возвышался самый обычный деревянный крест, рядом с которым лежала пара бедных венков да несколько увядших и высохших хризантем. На табличке, прибитой к кресту, Вера прочитала: «Порошина Светлана Леонидовна 05.08.1958-13.04.2024гг.» Полгода уже прошло после смерти этой женщины, что была здесь похоронена, но Вера до сих пор не понимала, какие испытывает эмоции. Умом она осознавала, что та, что лежала в этой могиле – это ее мать, женщина, которая дала ей жизнь. Но сердце задавало такие вопросы, на которые ум даже не хотел искать ответы.

– Почему? – все же спросила Вера вслух, глядя на крест. – Почему я не помню детства, почему я совсем не помню тебя? Почему ты меня отдала, мама?

Над головой ветром носило серые тучи. Было сыро и холодно. Вера, натянув капюшон поверх шапки и уткнувшись подбородком в намотанный на шее шарф, решила пройтись по кладбищу. Странное дело: каждый человек, пришедший в это печальное место, норовит прочесть как можно больше табличек с именами тех, кто здесь похоронен. Он смотрит на фотографии, выгравированные на гранитных памятниках, и гадает, например, причину смерти, если видит на изображении молодую женщину или юного парня, охает, видя, когда целая семья скончалась в один день, с уважением и пониманием, вроде: «ну что ж, пора» относится к датам жизни, при вычислении которых получается весьма внушительный и преклонный возраст покойного, но особо ужасают любого посетителя кладбища детские могилы.

Пройдя буквально три могилки от могилы Светланы Леонидовны, Вера замерла. Совпадение? Однофамильцы? Случайность? Но часто ли на таком близком расстоянии друг от друга хоронят людей с одной фамилией, которые не приходятся друг другу родственниками? Вера сфотографировала табличку, посмотрела на полученное фото, словно ожидая увидеть там надпись, отличную от той, что предстала перед ней, но текст был тот же: «Порошина Ирина Анатольевна 15.09.1986-21.12.1986гг.»

– И как это понимать? – спросила она, снова глядя на сделанное ею фото в телефоне.

Шаг влево – и снова знакомая ей фамилия.

– Порошин Вячеслав Анатольевич, – шепотом прочитала Вера, – родился в апреле восемьдесят пятого, умер в октябре восемьдесят пятого. Это что за чертовщина такая?

Вера снова сфотографировала старую небольшую могилку, прошла еще немного влево, и вспышка опять осветила это скорбное место.

– Да что здесь происходит или… происходило? – сказала она вслух, чуть не выругавшись, увеличивая на экране только что сделанное ею фото таблички, где прочитала: «Порошина Екатерина Анатольевна 19.10.1983-24.01.1984гг»

Могилки были небольшими, памятников не было, но они выглядели ухоженными на фоне многих заброшенных могил. Вера предположила, что покойная Светлана Леонидовна поддерживала чистоту и порядок на этих трех участках, пока была жива.

У всех троих детей, похороненных здесь почти сорок лет назад, да и у самой Веры, было общее отчество. Кто такой Порошин Анатолий, если у него была такая же фамилия, Вера не знала и всегда искренне была уверена, что ее настоящий отец вряд ли вообще знал о ее существовании, а в свидетельстве о рождении было написано случайное имя. Теперь же, глядя на три маленькие старые могилы, Вера впервые осознала, что некий Порошин Анатолий – это вполне реальный персонаж, по крайней мере, был им когда-то.

Какое-то время она еще провела около могилок, на каждой из которых была написана ее собственная, девичья фамилия, затем Вера осмотрелась немного вокруг и, убедившись, что других Порошиных поблизости не захоронено, направилась к выходу с кладбища.

– Спасибо за помощь, – сказала она сторожу – мужичку лет шестидесяти, который явно был не прочь иногда «принять на грудь», и протянула ему двухсотрублевую купюру. – Скажите, пожалуйста, вы знаете что-нибудь о женщине, к могиле которой вы меня сегодня проводили, и о ее, судя по всему, детях, которые похоронены здесь сорок лет назад?

Мужичок представился Петром Васильевичем, шустро спрятал в карман зеленую бумажку, достал сигарету и, прикрывая ее сухой, морщинистой, загорелой ладонью от ветра, пытаясь прикурить, ответил Вере:

– Знаем, ага, как же не знать. У нас город маленький, а с местными жителями, – он окинул взглядом кладбище и иронично хихикнул, – я знаком получше, чем с городскими. Я ж тут уже сколько… лет пятнадцать работаю. Тут и живу. Как Шура моя померла, так я сюда, поближе к ней и перебрался. Сам-то я инвалид, – Петр Васильевич приподнял штанину, показав старый протез в башмаке, а Вера отметила для себя, что никогда бы и не предположила подобное, глядя на походку мужичка, – уже давненько без ноги. Так что мне только в сторожи дорога и заказана. Сперва думал школьным сторожем пойти, да здесь спокойнее, тише… А Порошину… Знал я Светлану. Часто приходила сюда, раз в месяц так точно. За могилками ухаживала, убирала там, сорняк вырывала, карамельки и печенье исправно приносила. Все мечтала памятники поставить, да где ж ей денег столько взять-то было. А полгода назад и сама преставилась… Рак у нее был. Она и не знала, а как узнала, так уж и поздно было что-то делать. Теперь уж точно памятников не будет, да и могилки травой порастут. Приходить-то теперь некому.

– А что с детьми ее тогда случилось, вы не знаете? – спросила Вера.

Петр Васильевич отвел взгляд, затянулся сигаретой и печально сказал:

– Не знаю… И Светлана не говорила никогда. Но еще Шура моя когда-то рассказывала, что Порошина… как это сказать правильно… проклята, что ли… Вы уж простите, что я такое говорю. Сам-то я в подобное не верю, но что же там у нее было-то такое, что подряд троих деток схоронила-то? Мы тут тогда еще не жили. Мы с Шурой переехали сюда в девяностом вместе с сыном. Я тогда на железной дороге работал. Там ногу и потерял потом… А дальше все, как у всех: сын вырос и уехал, станцию у нас закрыли, Шура умерла, а я вот тут теперь понемногу спиваюсь…

– Что ж сын вас к себе не заберет? – спросила Вера.

– А что ж вы мать больную к себе не забрали? – лукаво улыбаясь, задал встречный вопрос Петр Васильевич. – Вы уж простите, но к Светлане никто, кроме дочери, прийти не мог. Светлана сама ничего про вас не рассказывала, но на ее похоронах соседи говорили, что у нее где-то дочка должна быть, и квартира ей достанется. А тут вы… Простите, Бога ради, но…

– Вы правы, – ответила Вера, – да, я дочь Светланы. Но мы никогда с ней не общались, я ее совсем не знаю, совсем не помню. С трех лет я жила в интернате, а после совершеннолетия подруга, которая выпустилась на год раньше меня, помогла мне с переездом в Москву. Светлана Леонидовна меня не навещала и встречи со мной не искала, а потому я ничего не знала не только о ее болезни, н и о ее жизни. Да и о смерти, если бы не квартира ее, не узнала бы.

– Вот оно как… – задумчиво сказал сторож. – Простите дурака старого, я не знаю, что там у вас да как… Чужая душа – потемки. Странно это все. Троих деток схоронила, а одну живую – в приют определила… Я в том интернате тоже успел поработать. Совсем ничего – аккурат перед его закрытием. Там до меня один сторож был, Василий. Так тот больше сорока лет проработал в детском доме том, пока не помер. А я как раз ноги тогда лишился, дома повалялся с полгодика и пошел… Вы в каком году оттуда выпустились?

– В 2005 году, – сказала Вера, – как восемнадцать исполнилось. С тех пор здесь не была. Сейчас квартиру продам и уеду.

Петр Васильевич рассмеялся.

– Кому вы ее продадите? – спросил он. – Весь город если только куда и переезжает, то в основном в мои владения, – мужичок хихикнул, втянул в хрипящие легкие остатки дыма, затушил окурок и выбросил его. – Редко у нас кто-то на ком-то женится, только те, кому совсем некуда деваться. Вот они и покупают по дешевке квартиры. А чаще – от бабушек да дедушек остаются им жилплощади. Я свою квартиру закрыл и забыл о ней. Перетащил сюда все, что мне нужно, сторожку подделал, как удобно, крышу починил, обжился, печку сам выложил, мне и достаточно.

– Очень оптимистично…

– Зато честно.

– Но я все же попробую продать, – сказала Вера, – не все же имеют желание и возможность покидать этот прекрасный город. Ну что же… Возможно, еще зайду. Всего вам хорошо, Петр Васильевич.

Вера уже стала уходить, когда сторож позвал ее.

– Девушка! – крикнул ей вслед Петр Васильевич. – Я приберу там, – похлопывая ладошкой по карману, где лежала двухсотрублевая купюра, улыбнулся он.

– Спасибо большое, – ответила Вера и решила, что перед отъездом непременно еще сюда придет и даст этому мужичку в десять раз больше того, что уже дала, чтобы он присматривал за могилами Порошиных.

Она медленно шла вдоль дороги с кладбища в сторону городка, который никогда не стал бы для нее родным. Прохладный ветер все сильнее гнал тяжелые тучи на сером осеннем небе. Пальцы на руках и на ногах замерзли. Хотелось по привычке купить стаканчик кофе, согреть им руки и согреться горячим напитком изнутри, но Вера за свое короткое время пребывания в этом городе встретила всего два места, где продают готовый кофе, пускай и не из качественных кофемашин, но и до этих заведений сейчас ей было неблизко.

Чтобы доехать до кладбища, Вера брала местное такси, непривычно для нее дешевое. Назад же она решила пройтись пешком. Медленно, не спеша, несмотря на холодный ветер, она шла вдоль дороги и обдумывала увиденное. Трое маленьких детей, не проживших и года, были похоронены здесь еще до рождения самой Веры. Если верить тому, что было написано на их надгробных табличках, то Ирина, Вячеслав и Екатерина – были родными сестрами и братом Веры. Но что с ними произошло? Почему они умирали один за одним? Чем они болели? Почему Вера ничего о них не знала? И что вообще она знала о тех, кто приходился ей кровной родней? Вместо ответов на имеющиеся у нее вопросы, Вера получила от этого городка еще больше новых вопросов, еще больше тайн, что были погребены в могилы.

Под ногами шелестела опавшая листва, которую никто не убирал с улиц. Тут и там попадались старые, заброшенные, полуразрушенные здания, от которых так и веяло скрытой угрозой: именно в таких местах в детективных фильмах находят жертв маньяков, именно в таких домах обитает всякая нечисть городов-призраков из страшных кино. Вера ускорила шаг, чтобы как можно скорее выйти в людное место, но тут же остановилась, как вкопанная: перед ней выросло здание, которое она ненавидела всем своим сердцем, но с которым в то же время ее связывало множество приятных воспоминаний о дружбе.

Ворота были скреплены цепью с навесным ржавым замком, но в самих воротах давно были выломаны некоторые прутья. Вера решила, что местная детвора развлекается на территории заведения, некогда служившего ей домом.

– Вот дурачки наивные, – сказала она вслух, уже протискиваясь между прутьями, – добровольно сюда пытаются попасть. Эх, нам бы раньше эту лазейку…

Она зацепилась курткой и чуть было не порвала ее, но справилась и оказалась на территории заброшенного приюта. Именно так дети, некогда здесь жившие, называли это место. Слово «детдом» никто из них не любил, «интернат» – слишком длинно и формально, а слово «приют» внушало некое спокойствие, пускай и ненастоящее, поддельное, искусственное. Детям хотелось верить, что их здесь лишь приютили. На время. Пока родители слишком заняты…

– Посмотри, какие у тебя грязные руки! – закричал чей-то голос в глубине сознания. – Неряха! Немедленно иди и перемывай их три раза! За стол грязной не возвращайся!

– Татьяна Ивановна, – негромко произнесла вслух Вера. – И где же ты сейчас, интересно, старая выдра?

В памяти пронесся звук шлепка: это тоненький хлыст одной из воспитательниц с сумасшедшей скоростью лязгнул по столу, за которым сидела маленькая Вера.

– Да, Татьяна Ивановна, – покорно сказала девочка, – сейчас перемою. Три раза.

Вера стояла у центрального входа, глядела на осыпающиеся ступени, ведущие туда, откуда она девятнадцать лет назад с огромной радостью ушла. Ноги сами несли ее вперед, а глаза разглядывали мутные, местами выбитые окна, словно надеясь увидеть в них знакомое лицо. Или наоборот – боясь его увидеть.

Дверь, вполне ожидаемо, была закрыта на замок, который давно кто-то выломал. А цепь, которая, как и та, что висела на воротах, должна дополнительно оберегать заброшенный интернат от его не желаемых посетителей, была настолько неплотно натянута, что Вера без особых усилий смогла протиснуться внутрь. «Что я вообще делаю?» – только и успел промелькнуть в ее в голове вопрос самой к себе, как она уже оказалась внутри здания.

Ей казалось, что рядом сейчас вот-вот пробегут дети, где-то на кого-то непременно закричат воспитательницы или нянечки, а из столовой при этом уже доносится запах тушеной картошки, что будет подана в обед. Захотелось улыбнуться, но не вышло: все же эти стены долгие годы были для Веры не столько домом, сколько тюрьмой. Тех детей, у кого «на воле» были родители, отправившие своих чад в этот интернат по причине непостоянной занятости либо временных трудностей, иногда забирали домой на выходные и на праздники, за некоторых воспитанников волновались бабушки или другие родственники и через суд добивались над детьми опекунства. Вера же ни разу не покидала территорию приюта на протяжении всех пятнадцати лет своего пребывания в нем. Она знала наверняка, что «на свободе» у нее есть мать, и каждый день отчаянно ждала ее, но так и не дождалась.

Вера очень хотела избавиться от прошлого, вычеркнуть из своей жизни все, что возможно вычеркнуть, а потом начать все с нового, чистого листа. Конечно же, для этого ей непременно нужен был мужчина. Сама Вера тогда была в этом уверена однозначно. И такой мужчина, готовый устроить так, что она забудет обо всех своих былых проблемах, разумеется, нашелся. Ей было девятнадцать, ему двадцать пять. Он был хорош собой, у него имелись пускай не очень большие, но достаточно неплохие деньги, была своя квартира и, что было немаловажным для Веры – красивая фамилия. Андрианов Павел Викторович уже через полгода после знакомства женился на Порошиной Вере Анатольевне – девчонке из глубинки, круглой сироте, не имеющей за душой совсем ничего.

Паша стремительно поднимался по карьерной лестнице, а потому имел возможность оплачивать своей молодой жене учебу в университете, каждое лето возить ее на один из заграничных курортов, покупать ей дорогие подарки и водить на ужин в рестораны, а между всем этим, манипулируя ее финансовой зависимостью от него, систематически избивать ее. Не сильно, лишь так, чтобы не нанести увечий, а разбитую губу или небольшие синяки на теле Вера быстро прощала вспыльчивому мужу, потому что «ну ведь сама напросилась». Не простила только однажды, когда он избил ее на седьмом месяце беременности. Паша пришел домой пьяный и не в духе. Раздутая, как бочка, жена вызывала у него отвращение. От него разило женскими духами, о чем Вера имела неосторожность ему сообщить. Очнулась она уже утром в больнице со сломанным носом, загипсованной рукой и без живота. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, и Вера с тех пор сильно изменилась: она взяла на себя ответственность за свою жизнь, крепко встала на ноги, с отличием закончила учебу и сама нашла хорошую работу, но вердикт медиков все это время был неизменным: Вера больше не могла иметь детей.

Ей то и дело казалось, что за спиной сейчас кто-то во все горло прокричит: «Порошина!». Как же она не любила эту фамилию… Да, фамилия Андрианова порой напоминала ей о бывшем муже, который, к слову, отделался тогда лишь условным сроком, но все же с девичьей фамилией нехороших ассоциаций было куда больше.

– Порошина, куда ты лезешь! Бестолковая! Немедленно пошла вон отсюда!

– Порошина, садись – «два!». Не дал, видать, Бог умишка…

– Порошина! С матерью своей будешь пререкаться. Ох, я забыла – ты же ей не нужна! Поэтому она тебя сюда и сдала.

– Татьяна Ивановна! А Верка Порошина в туалете курила!

– Порошина! Порошина! Порошина, чтоб тебя!

Она закрыла глаза. Призраки прошлого так и норовили выбраться из самых дальних уголков памяти, чтобы вновь заявить о себе, а Вера пыталась изо всех сил удержать их там, где они хранились так долго. Но, с другой стороны, зачем же ей тогда нужно было сюда приходить?

Она прошлась по коридору. Интернат представлял собой достаточно большое, очень старое двухэтажное здание, которое когда-то являлось чьей-то усадьбой – дачей какого-то богача позапрошлого века. После революции, как и все частные поместья российской элиты, эта некогда прекрасная усадьба была разграблена, а затем перешла во владения государства. Сперва здесь обосновали туберкулезный центр, но после войны с округи в это место стали свозить многочисленных сирот, что остались без родителей. В пятидесятых годах усадьба перестала считаться загородным построением, потому что вокруг нее вырос небольшой городок, и к сожалению, приют здесь был актуален долгое время. В девяностые годы финансирование было урезано, здание без должного обслуживания стремительно рушилось, сотрудники работали за мизерную заработную плату, выплату которой нередко задерживали, что не могло не сказываться на их отношении к своим подопечным, а уже через год после того, как Вера выпустилась из интерната, его и вовсе закрыли. Навсегда.

В левом крыле находилось отделение для девочек, в правом – для мальчиков, в центральной же части здания располагались классы, столовая и актовый зал, который когда-то служил комнатой, где прежние хозяева усадьбы устраивали пышные приемы.

Вера стояла в грязном, темном коридоре напротив входа в столовую и не решалась в нее войти. Она слышала, как где-то в здании завывал ветер, проникающий внутрь через разбитые окна, как стучит о деревянную раму незакрытая, разбухшая от сырости форточка где-то этажом выше. Она видела рисунки на стенах, оставленные здесь детьми, которые в отличие от тех, кто здесь обитал, никогда не знали, что это такое – быть брошенными. Тут и там под ногами попадался вздутый паркет, выпирающий из-под порванного старого линолеума. Местами и вовсе был голый, каменный пол. Краска на стенах облезла, повсюду висела паутина.

Веру переполняли смешанные чувства. Ей не хотелось здесь находиться, но не прийти она сюда все же не могла: она должна была лично убедиться в том, что место, которое она ненавидела больше всего на свете, мертво окончательно. Она толкнула одну из створок двери, ведущую в столовую, и та со скрипом открылась.

– Кто не успеет съесть свой обед за положенное время, тот уходит голодным! – эхом пронесся по темному помещению голос тридцатилетней давности.

В большой комнате, в которой когда-то давно завтракали, обедали и ужинали дети, было пусто. Арочные окна были частично забиты досками, но сквозь грязные стекла все же попадал тусклый свет холодного, серого дня. Местами стекла в окнах отсутствовали вовсе, из-за чего в помещение проникал сквозняк, гоняя на каменном полу высохшие желтые листья деревьев. Кое-где у стен валялся мусор: какие-то грязные тряпки, картон, старые газеты. Вероятно, решила Вера, здесь какое-то время могли ночевать бездомные. А когда-то в этом зале одновременно помещалось более шестидесяти детей… Вера прошлась по столовой, разглядывая ее так, будто в ней было что-то, кроме мусора и фантомов памяти. В этот момент за спиной громко хлопнула дверь столовой. Вера от неожиданности подпрыгнула на месте, громко вскрикнула и резко обернулась назад. Дверь была заперта, а за ней отчетливо слышался звук отдаляющихся шагов.