Ad factum

Наведя справки о прошлом господина Реджинальда Драйдена, я узнал, что ему досталось большое наследство от его брата Сэмюэля, который погиб в автокатастрофе. Причем существенная часть этого наследства – страховка, которую брат господина Драйдена оформил незадолго до смерти. Страховая компания расследовала данный случай, но была вынуждена выплатить страховое вознаграждение, так как у машины, упавшей в глубокий овраг, были неисправные тормоза и подозрения о преднамеренном самоубийстве не оправдались.

Я переговорил со всеми, с кем только мог, включая посетителей злачных мест, – тут я благодарен инспектору Найджелу Сомсу – и мне открылось многое о брате господина Драйдена. Оказалось, что брат господина Драйдена, Сэмюэль Драйден, работавший врачом в частной клинике, проигрывал солидные суммы в карты, в результате чего накопил долги, а денег достать не сумел (среди прочих безуспешно обратившись к своему брату, то есть к господину Реджинальду Драйдену). Тогда он, время от времени сталкиваясь со смертью в своей клинике соседей-фермеров из-за неосторожности и несчастных случаев, застраховал свою жизнь на большую сумму и, подловив момент, погрузил в свою машину умершего пациента, предварительно переодев его в свой костюм и испортив у машины тормоза, после чего инсценировал собственную гибель. Тем самым он избавился от долгов, но осложнил себе дальнейшую жизнь.

Нужно было как-то выкарабкиваться из этой ситуации. Скрываясь в облике фермера Винтера (в его одежде и с его документами), он проехал полстраны и устроился наконец на северо-западе помощником врача, а через какое-то время сдал экзамен для получения лицензии. Он узнал из газет, что страховку выплатили его брату, как единственному наследнику, но, вспоминая о том, как брат отказал ему в помощи, в которой он нуждался, он стал подсылать к нему людей, которые пытались по его просьбе выбить из брата, удачливого бизнесмена, ставшего к тому времени крупным землевладельцем и хозяином построенного на страховую выплату солидного дома, так называемые «карточные долги» погибшего. Ничего не помогло, все эти усилия остались без результата. Реджинальд, как уже говорилось, никогда не поощрял пагубных увлечений брата и, тем более, не собирался отвечать по его так называемым «непогашенным долгам».

Тогда Сэмюэль решил подстроить личную встречу со своим братом, предварительно изменив свою внешность. Он познакомился с Айнбиндером и уговорил его за вознаграждение, разумеется, разыграть ссору с братом. В поезде, где братья встретились спустя много лет, Сэмюэль представился Бартом Винтером. Дальше всё пошло как по маслу: специально организовав в паре со своим сообщником эту ссору, а затем дуэль, господин Винтер, он же Сэмюэль Драйден, притворился, что его смертельно ранили (разлив пузырек с чернилами или другим красящим составом), чтобы господин Реджинальд Драйден (его родной брат) сопровождал его в больницу. В госпитале Сэмюэль, уговорив персонал, чтобы их оставили наедине, заколол кинжалом своего брата Реджинальда и, поменявшись с ним одеждой и внешностью, смыл свой грим. Братья были сильно похожи, практически как близнецы. В безутешном горе господин Реджинальд Драйден (которым стал теперь его брат Сэмюэль) вернулся в свое поместье, однако, оставшись один, не смог скрыть своего нараставшего недовольства (так как ему надоело притворяться кем-то другим), а когда к нему явился ваш покорный слуга, начал путаться в своих же владениях и привычках, из-за чего мне пришлось его заподозрить и впоследствии разоблачить.

Кинжал, с помощью которого Сэмюэль убил своего брата, – тот же самый кинжал, которым он хотел заколоть своего сообщника Айнбиндера, по просьбе инспектора сыгравшего роль шантажиста. Что, в частности, подтвердила проведённая экспертиза. Необходимо отметить, и я прошу суд учесть, что Ларс Айнбиндер никого не убивал и скорее действовал во всём этом деле как искусный актёр. Как нам удалось выяснить, Ларс после войны учился в актёрской школе, потом пару лет проработал в театре, сменил множество занятий, а в последнее время испытывал острую нужду в деньгах. Но всё-таки он виновен в том, что узнал об убийстве одним из первых, располагал сведениями о личности жертвы и личности убийцы и не сообщил эти сведения в полицию. В этом его вина несомненна».

Речь Сторджеса вызвала бурные аплодисменты у собравшейся публики. Проходя между рядами к выходу из зала, Сторджес увидел Гарретта, который явно старался привлечь внимание Алекса к своей особе. Они вышли вместе и, обернувшись к Гарретту, Сторджес вопросительно поднял брови.

– Сэр, я уполномочен передать вам приглашение от новых хозяек Драйден-холла – двоюродной сестры сэра Реджинальда миссис Левередж с дочерью. Они только что приехали из Австралии и хотели бы приветствовать вас у себя в любое удобное для вас время.

– Ну что ж, австралийские розы цветут в другое время и в других широтах, но не менее роскошно, чем английские… Было бы интересно понаблюдать за тем, как они приживутся на нашей почве…

Прерванный закат

– Вам никогда не приходилось искать то, чего нет? Чего не существовало в действительности, и вы об этом знали? – обратился Алекс Сторджес к своему другу инспектору Найджелу Сомсу, когда тот уже немного утомился рассказывать о своих недавних «победах» и попросил поделиться чем-нибудь из необычных дел, в которых отличился Алекс.

– Смотря что вы имеете в виду, – усмехнулся инспектор.

– Как вам, должно быть, известно, этим летом мне удалось посетить Мальту, – начал свой рассказ Алекс, закурив сигару и махнув ею куда-то вдаль сквозь осенние дождевые струи, стекавшие по холодному лондонскому оконному стеклу…

***

Алекс, известный своей честностью и пунктуальностью семейный поверенный, приехал на Мальту в самый разгар летнего сезона по приглашению своего давнего лондонского клиента, в своём преклонном возрасте окончательно перебравшегося на этот остров. Мсье Цорн (у него был помощник-француз, так его называвший, и это обращение подхватили все друзья и знакомые господина Цорна)… Так вот, мсье Цорн, знаменитый биржевой магнат, проживал на острове со своей молодой женой, продлевал свой век оздоровительными процедурами (он рассчитывал прожить таким образом не один десяток лет), увлекался круизами на яхте вокруг острова, а также живописью. В качестве художника он создавал акварельные пейзажи, посвящённые деревушкам, скалам, полоскам морской воды между ними, изрезанной ветрами береговой линии, переливающемуся вечерними огнями горизонту.

Остров славился великолепными бухтами с каменистыми выходами к воде, неувядающими памятниками средневековья и россыпью вилл из серого и жёлтого известняка, добываемого тут же островитянами. Мсье Цорн владел роскошной виллой на побережье, но у него ещё оставалась недвижимость в Англии, по поводу продажи и сдачи в аренду которой он намеревался сделать распоряжения.

Алекс словно в сказку попал. Его доставили на остров на частном самолёте магната, приземлившимся на военном аэродроме. Затем за счёт мсье Цорна гостя разместили в одном из лучших отелей острова и предоставили ему автомобиль с шофёром, чтобы он мог полюбоваться островом в свободное время. Он поспешил было нанести визит своему благотворителю, чтобы как можно быстрее приступить к делам, но мсье Цорн встретил Алекса не как подчинённого, а как дорогого друга и, лично проведя его через несколько просторных светлых комнат, в которых через открытые окна, открывающие вид на простиравшийся до самого горизонта морской простор, гулял лёгкий ветерок, пригласил его в столовую, где и представил его своей супруге, чрезвычайно привлекательной, но при этом поразительно скромной женщине:

– Ингрид, позволь тебя познакомить с выдающимся адвокатом – нет-нет, дорогой Алекс, не смущайтесь, вы находитесь среди своих самых близких друзей…

Ингрид Цорн опустила свои ресницы в подтверждение слов своего мужа и подарила гостю очаровательную улыбку.

В течение первой встречи, завершившейся великолепным обедом, так и не было сказано ни слова о делах.

Лишь на второй день Алексу удалось, наконец, ознакомиться с бумагами, относительно которых мсье Цорн ожидал получить его рекомендации. Деловые встречи с магнатом обычно проводились по вечерам, когда солнце не так досаждало и можно было свободно дышать на открытых террасах, не опасаясь перегрева. Где бы ни проходили встречи, где-то рядом с мсье Цорном всегда находилась его супруга, приветствовавшая Алекса с неизменной теплотой, но в беседах не принимавшая участия и державшаяся в стороне. В присутствии Алекса она никогда ни о чём не просила своего мужа, а, наоборот, старалась предупредить все его малейшие желания. Мсье Цорн, как-то, прощаясь с Алексом на дорожке, ведущей к воротам виллы, упомянул, что доверяет своей жене как самому себе. Супруга осталась в доме, и Алекс решился задать её мужу осторожный вопрос:

– А каково, позвольте спросить, мнение мадам Цорн по интересующему вас делу?

– О, моя Ингрид, как большинство женщин, весьма осторожна и риск того, что это как-то может повредить мне и моему бизнесу, её пугает, уж я-то знаю, хотя по её северному темпераменту вам это не так-то легко понять…

Алекс наслаждался таким «отпуском» примерно с неделю и уже готовился к отъезду, как произошло то, что заставило его задержаться.

Мсье Цорн в тот день отказался от поездок и компаний, ему захотелось провести хотя бы часть дня в общении с девственной природой острова. Поэтому после обеда, в преддверии скорого заката, мсье Цорн рисовал горный пейзаж, спасаясь от уже не столь ярких, зато создающих красивые тени солнечных лучей в башенке средневекового монастыря, отданного несколько десятилетий назад местной картинной галерее. Эта галерея привлекала художников-любителей со всего острова, богатых и не очень, которые свободно устраивались с мольбертами в прохладных залах и создавали свои «нетленные» копии с развешанных по стенам старых картин, практикуясь в смешивании красок и прорисовке мельчайших деталей. И только за использование башни нужно было платить, её сдавал музей по часам, и магнату это нравилось, так как ему никто не мешал и не приставал с разговорами. Зато из окон башни открывался чудесный вид на горы, в просветах между которыми сверкала ярко-голубая, с бирюзовыми прожилками, морская гладь.

В этот день, как обычно, с ним была молодая жена, которая занималась чтением в прохладной глубине башни.

Примерно через пару часов с того момента, как магнат расположился в башне, и за час до того, как начался закат, с башни раздался пронзительный крик. Это кричала молодая жена мсье Цорна. Когда, наконец, на крик сбежались музейные служители, она была уже в глубоком обмороке, а перед ней лежал её муж с огнестрельным ранением головы, в луже крови и без признаков жизни.

Сразу же вызвали полицию и врача. Когда девушка пришла в себя, она рассказала, что в её мужа стрелял недавний посетитель, который приходил к мсье Цорну и пытался добиться справедливости: несколько лет назад его обокрали биржевые маклеры, работавшие под началом магната. Он потерял всё своё доставшееся от отца состояние и желал, чтобы магнат вернул ему хотя бы часть утраченного.

– О, он был очень груб, он так кричал! – мадам Цорн не могла скрыть своих слёз и, всё ещё находясь под впечатлением от случившегося, грозилась вновь лишиться чувств, так что её постарались поскорее отвезти домой.

Согласно её показаниям, в тот момент, когда магнат отказался наотрез выполнять требования грубияна, посетитель выстрелил мсье Цорну в голову из пистолета и скрылся. По приметам, которые сообщила жена магната, убийцу вскоре задержали. Видимо, посчитав, что имел полное право наказать обидчика, он не стал скрываться. Узнав же в чём именно его обвиняют, он словно опомнился и принялся всё отрицать, но супруга мсье Цорна настаивала на том, что видела именно этого человека, а через день во дворе музея, за камнем нашли и орудие преступления.

***

Алекса эта новость как громом поразила, ведь вечером того же дня у них с магнатом была назначена последняя встреча.

Несмотря на то, что во время их деловых свиданий вся обстановка дышала покоем и безмятежностью, всё же когда адвокату сообщили об этом происшествии, он поначалу не мог поверить в то, что мсье Цорн решил проявить такую беспечность и отказаться от охраны, проводя время вне своей виллы. Но такова была договорённость с администрацией музея – никакие дополнительные охранники не нужны, охрану своих посетителей полностью обеспечивает музей. Вот такая провинциальная самонадеянность.

Алекса тоже допросили, но настолько формально, что у него вместо уверенности в том, что следствие находится на правильном пути, сложилось прямо противоположное мнение. Он убедился, что местные полицейские ничего расследовать не собираются и готовы предъявить задержанному обвинение в убийстве и отправить его в суд. Алекс не привык делать скоропалительные выводы и решил проверить версию полиции и воссоздать картину преступления по горячим следам. Будучи другом убитого, он пожелал осмотреть и, возможно, приобрести акварель, над которой работал магнат в момент своего убийства. Это был, конечно, только предлог, под которым Алекс хотел получить доступ к обстоятельствам создания картины.

Жена Цорна махнула на такие мелочи рукой, она пребывала в трауре, и ей было не до любительской мазни своего мужа. Она предпочитала не покидать виллу и проводила все дни напролёт на открытой всем ветрам колоннаде над скалой по соседству с виллой, глядя в море и заливая рвущиеся наружу рыдания терпким вином, словно не понимая, что ей ещё остаётся делать в этой ставшей для неё внезапно чужой стране, где пролилась кровь её горячо любимого мужа.

Алекс не решился тревожить её расспросами. Он сделал вид, что его интересует только искусство и только картины. Тем более, что последняя акварель мсье Цорна на мольберте всё ещё находилась в башне музея, её только задвинули в дальний тёмный угол, чтобы она не мешала полиции осматривать место убийства.

Пообщавшись с полицейскими, Алекс попросил в качестве семейного адвоката покойного разрешения ознакомиться с выводами следствия. В соответствии с протоколом осмотра тело убитого лежало на спине, ногами к входу в башню. В башню вела винтовая лестница, заканчивающаяся небольшим коридором – по этому коридору входили на смотровую площадку башни и по нему же возвращались обратно. Чтобы попасть на эту лестницу, нужно было пройти через несколько залов музея и открыть тяжёлую высокую дверь в углу музейной, а прежде монастырской библиотеки. Основу библиотеки составляло собрание старинных рукописей, начало которому положили ещё средневековые монахи-бенедиктинцы. В этой части картин не было, а с книгами в летний сезон никто не работал. Покинув башню сразу после убийства, посетитель, по версии полиции, быстро вернулся в библиотеку, прошёл по залам музея и беспрепятственно покинул его. Но его хорошо запомнили охранники и кое-кто из художников-любителей. У него, действительно, была колоритная испанская внешность – черные длинные усы, сапоги и тёмно-зеленый костюм с жилетом канареечного цвета. Фамилия его была Карреро.

***

На первый, неискушённый взгляд, всё вроде бы указывало на подозреваемого, все нити сходились к нему. И, тем не менее, что-то Алекса беспокоило, но он ничего определённого не мог сказать относительно источника беспокойства. Он забрал картину, которая была практически закончена, оставалось только внести несколько завершающих штрихов, и стал разглядывать пейзаж, изображённый художником в таких мельчайших подробностях. Картина стояла в его гостиничном номере на подрамнике, и Алекс расхаживал возле неё, совершая круг за кругом по комнате и размышляя. Могли ли события сложиться по-иному, чем их представило следствие? Что могло бы подтолкнуть следствие к другой версии, вступающей в противоречие с официальной? Показания мадам Цорн, орудие убийства, свидетели – всё подтверждает изначальную и единственную версию. Но почему тогда предполагаемый убийца совершил своё преступление так явно и вызывающе? Хотел показать всему миру, что не боится наказания, что ему настолько важно отомстить и что ему наплевать на все предосторожности? Даже если так, то почему тогда он отказывается признать свою вину?

Помимо непосредственного свидетеля – жены убитого, которая пребывала в трауре и по советам врачей никого не принимала, у этого преступления был ещё один свидетель. Немой и не привлекающий особого внимания. Вот эта картина. Что она могла рассказать о преступлении? Если она что-то могла, разумеется.

Алекс долго её рассматривал, но ничего необычного не обнаружил. Тем не менее, картина так захватила всё его внимание и мысли, что приснилась ему той же ночью. Ему привиделось, что в картине появилось отверстие, словно от пули, и из этой прорехи вдруг начали выползать длинные черви, оставляя за собой мокрые дорожки, а вслед за ними, как из глубокой свежей раны, забила фонтаном густая горячая кровь.

Наутро, не придумав ничего лучшего, Алекс отправился вместе с картиной в руках в ту самую башню. Администрация музея завела было речь о том, чтобы получить с него оплату дневной аренды, но у Алекса не было с собой столь солидной суммы, да и ему, говоря откровенно, было бы жаль с ней расставаться. Он ещё не успел получить гонорар от жены магната, да и скорее всего отказался бы от денег, но ему каким-то образом удалось договориться о том, что ему дадут возможность полюбоваться перед отъездом ещё раз на открывающиеся с башни окрестности острова, только на один час и не более. Нехотя, но ему всё-таки разрешили.

Алекс поднялся на башню, прислонил картину к стене и стал выбирать место, с которого рисующему мог открываться такой вид, который был изображён на картине. Наконец, ему удалось обнаружить подходящий ракурс. В проёме окна, противоположного к входу в башню. Именно с этого места художник мог видеть похожий фрагмент пейзажа. Значит, если художник смотрел в окно, он не мог в то же самое время видеть входящего. Однако и показания жены, и место на голове покойного, в которое попала пуля, указывали на то, что убитый во время выстрела повернулся в ту сторону, откуда прозвучал выстрел. «Допустим, что так, – соображал Алекс. – Мсье Цорна окликнули, и он повернулся в сторону пришедшего, то есть в сторону выхода из башни, и тогда его убили. Положение тела, кстати, тоже это подтверждает. Обернулся и получил пулю. Так-так». Он обшарил все углы помещения в поисках каких-то следов, но местные стражи или уборщики всё тщательно подмели, и ничто практически уже не напоминало о трагедии, разыгравшейся здесь накануне.

Разрешённое время пребывания на башне подходило к завершению, и у Алекса опустились руки. «Ну что ж, взгляну последний раз на окружающую красоту, – рассудил Алекс, – а она действительно достойна всяческих похвал – и отправлюсь восвояси».

Он выглянул из окна, вдохнул морской воздух, смешанный с запахами цветов и пищи, готовившейся в ближайших жилищах, достал из кармана раскладную подзорную трубу и… Что-то в этом пейзаже его не устроило. Он обернулся к картине, вгляделся в неё, и что же? – Так и есть. Картина не соответствовала пейзажу. Или пейзаж картине. Они не соответствовали друг другу в одной малости, на которую никто до Алекса не обратил внимания.

На картине был изображён вид, который открывался из окна, куда в данный момент смотрел Алекс: прямо простирались морские дали, слева были видны освещённые солнцем деревья с густыми зелёными кронами, а за ними извилистая дорога, по которой желающие могли добраться до пляжа у подножия скал, а справа хорошо просматривался скалистый участок, иначе говоря, склон, поднимающийся круто вверх и покрытый камнями и невысокими кустами. Так вот, на этом склоне явно не хватало одного камня или куста, который был на картине, а в реальности отсутствовал. Куда он мог подеваться?

Алекс в недоумении покинул башню и вернулся к выходу из музея. Он прошёл мимо приветливо помахавшего охранника и оказался на улице.

«Что-то с этим склоном не совсем в порядке, – решил Алекс. – Обследую-ка я его получше».

Он избавился от картины, передав её на хранение тому же охраннику, и решил воспользоваться тропой, начинающейся от подножия башни, той тропой, по которой когда-то ходили монахи. Алекс забрался на склон, благо у него была с собой, помимо подзорной трубы, ещё и подходящая трость, с помощью которой он довольно ловко цеплялся за кусты. На том месте, где, судя по картине, на склоне должен быть камень или куст, Алекс не обнаружил ни того, ни другого. Зато обнаружил следы от ботинок и вмятину, как будто здесь кто-то недавно топтался и, возможно, пытался устроить привал. Да, он не ошибся, это именно такое место, которое было видно с башни, и с которого башню тоже было прекрасно видно. Ну что ж… Алекс тщательно осмотрел всё вокруг этого места, каждую травинку-пылинку. Ползал на коленях и заглядывал под ближайшие кусты. И нашёл кое-что. В пяти-семи метрах от этого места, только чуть пониже, он обнаружил маленький кусочек металла. Ну да, это же гильза от пистолетной пули. Отсюда тоже кто-то стрелял. А если стреляли по башне? Нет, из пистолета на такое расстояние точный выстрел не совершить… И тем не менее, Алекс отряхнулся и отправился прямиком в полицию.

Полицейские признали в находке Алекса ту самую гильзу от пули, которой был убит магнат. Эту гильзу искали и в самой башне, и в коридоре, ведущем в башню, и у подножия башни со стороны музея, но так и не нашли.

Алекс задал полицейским ещё два вопроса и на каждый из них получил исчерпывающий ответ. Первый – был ли при жене магната обнаружен большой белый платок? Ответ – да, она как раз с помощью платка пыталась остановить кровь из раны мужа, из-за чего и упала в обморок. И второй вопрос – откуда берёт начало и мимо какого жилья проходит дорога, ведущая к пляжу – тому самому пляжу, с которого можно точно так же подняться на склон, только незаметно для тех, кто находится в башне? Алексу подробно объяснили и показали весь этот путь по карте и даже предложили провожатого.

Не откладывая дело в долгий ящик, Алекс на пару с провожатым прошли всю дорогу к пляжу, но только не со стороны города, а с другой стороны, мимо деревни и скромной гостиницы для тех приезжих, что обычно ограничены в средствах. Опросив местных жителей, потягивавших пиво в пригостиничной харчевне, Алекс установил, что в день убийства в часы, примерно соответствующие времени, когда был убит магнат, мимо деревни проходил человек в пыльном сером костюме горного туриста с длинным футляром в руках. Шутники ещё приняли его за «горного рыбака». Так в тех краях называли альпинистов и мизантропов-отшельников, которым мало просто пляжа и прогулочных катеров. Их какой-то бес так и тянет на скалы. Турист посмеялся вместе с ними, а потом попросил разрешения оставить футляр у одного из шутников в доме, пока он сам не вернётся за оставленной вещью на своей машине. Он действительно вернулся за футляром на автомобиле поздно вечером. Одет он был на этот раз совсем по-другому, этаким франтом, и привёз шутникам бутылку хорошего коньяка.

Алекс записал приметы «туриста» и хотел уже попрощаться, как вдруг его взгляд выхватил пустую, но красивую бутылку, гордо выделявшуюся на барной полке.

– Да, это как раз его подарок, но мы её быстро уговорили, – похвалился бармен под одобрительные смешки и цоканья присутствующих.

Не особенно надеясь на удачу, Алекс на всякий случай решил прихватить с собой приметную бутылку, которую бармен уступил всего за несколько мелких монет. В полиции адвоката похвалили за предусмотрительность, потому что на бутылке остался обрывок ценника.

Один из полицейских, присмотревшись к ценнику, разобрал на нём название магазина, где, возможно, продавалась эта самая бутылка. Посадив Алекса в джип и покружив для порядка по центру городка, коп вырулил на какую-то пыльную дорогу и, наконец, доставил адвоката к колоритному «супермаркету», где бутылку сразу же узнали – не каждый день посетители покупают коньяк – местным он не по карману, а туристы предпочитают более лёгкие ароматные вина. Хозяин не смог с ходу вспомнить покупателя коньяка, но его сынишка подсказал, что знает этого «дяденьку». Не далее, как три дня назад он показывал «туристу», выходящему из популярного отеля на первой линии, дорогу к своему «супермаркету».

Осталось только выяснить у служащих отеля, где находится их постоялец. Но, разумеется, в интересах следствия полицейским нельзя было подходить к отелю и попадаться «туристу» на глаза, чтобы он раньше времени не заподозрил слежку. И тут снова помог мальчик. Он отправился в отель вместе со своим отцом и попытался выяснить у служащего на ресепшене, не поможет ли он по приметам найти того господина, который оставил у них в магазине дорогую ручку (Алекс решил пожертвовать своим «паркером» для такого случая).

Адвокат тем временем сделал вид, что интересуется прейскурантом на услуги отеля, и служащий не осмелился прогнать местного мальчишку, а решил показать иностранцу свою готовность услужить. Он припомнил хорошо одетого гостя, щедро раздававшего чаевые направо и налево. Но, сверившись с картотекой, он убедился, что искомая личность уже вне пределов его досягаемости.