Скетчбук. Часть 2. Дальневосточная

– I like empty spaces. I really want to see the Gobi Desert, – мечтательно произнесла она, глядя во что-то зримое лишь ей одной.

Я и сама не отказалась бы отправиться туда же, если бы не приходилось постоянно выбирать и отказывать себе в чём-то из-за нехватки денег. Успокаивая, мол, в другой раз, который потом так никогда и не наступает. Иногда случается, но само собой – как будто находишь в кармане зимней куртки забытую мечту… «Ах да, точно, вот же ты! Я когда-то тебя мечтал – холил, лелеял и оберегал. Ты давала мне силы на свершения, толкала меня вперёд, помогала вновь и вновь подниматься, пока в конечном счете совсем не угасла. Как здорово, сама собой осуществилась, только вот теперь ты мне не нужна, и если уже не безразлична, то точно не так важна, как раньше».

Начинало темнеть, и я поторопилась расстаться с Патрицией, чтобы успеть найти какое-нибудь пригодное для ужина кафе до наступления ночи. И не зря, в гостевой дом я возвращалась почти наощупь – фонарей на улицах не было, и приходилось идти, ориентируясь по огням в окнах, зная лишь направление – в поисках больших деревянных ворот, чтобы как можно скорее провалиться во мрак без сновидений.

Август 2014 г.

Во второй раз я приехала в аэропорт вовремя, точнее часа за три до вылета. Рейс предстоял с пересадкой. Вся извелась, будто до конца не верила, что на самом деле сижу в самолёте. Приземлился он в Мадриде с явной задержкой. Я впервые самостоятельно пересаживалась не на родной территории, отчего было особенно страшно, что не смогу разобраться куда идти. Часы показывали 15 минут до вылета следующего самолёта, а пассажиры только начали подниматься с кресел и собираться в узком проходе по направлению к трапу. Паника начала усиливаться, когда я поняла, что далеко не весь самолёт собирается на следующий рейс. Большая его часть уже прилетела туда, куда им было нужно и не спешила заходить в здание терминала для прибывающих. Они лениво двигались в сторону выдачи багажа, чтобы вновь воссоединиться и стать единым целым со своим добром.

Гул турбин и работающей техники с мигающими лампочками дезориентировал. По встревоженным лицам я смогла определить в толпе ещё человек восемь опаздывающих. Мы постепенно начали кучковаться, пока не увидели заветную жёлтую табличку с надписью «Transit», за которой начиналась бесконечная цепочка коридоров с указателями. Наша «великолепная» восьмёрка ускорила шаг и потянулась к представителю авиакомпании, указывающему куда двигаться дальше. За поворотом был следующий, который, увидя нас, чуть не запрыгал от радости. Зарядившись его настроем, с ещё большей скоростью и азартом мы устремились к новой «отметке», которая уже вращала руками в сторону следующего перехода и кричала: «Go, transit! Go». Мы побежали. Забег по пустым лабиринтам аэропорта напоминал заезд по биатлонной трассе. Не хватало только беснующейся толпы, подбадривающей нас на поворотах.

Я пересекла финишную черту одной из первых, перепрыгнув через место стыка борта самолёта и рукава, где меня встречали улыбающиеся стюардессы. Все места были заняты, пустовали лишь наши оставшиеся восемь. Я проскользнула к своему креслу в середине салона, и заметила, что весь хвост был забит галдящими испанскими школьниками в одинаковой форме.

Девочка пинала спинку моего сидения весь полёт, обсуждая с подружкой своих одноклассников. Я не выдержала и обернулась, грозно посмотрев на кудрявую черноволосую испанку. Совсем подросток, но уже маленькая женщина. «Стервозина» – это читалось в её глазах, в которых поблескивали огоньки. Я пригрозила ей жестом, и даже без слов мы прекрасно друг друга поняли.

В Лиссабоне я оказалась поздно ночью, и, не желая слишком долго разбираться в устройстве аэропорта, взяла первое попавшееся такси до отеля. За пределами окна был какой-то совершенно другой мир. Золотистые девушки с аспидными волосами в красных банданах, с крупными поблескивающими кольцами в ушах, в коротких мини-юбках и топах, открывающими животы. Они активно жестикулировали, спорили со своими мужчинами, мирились, целовались. Вокруг было столько телесности, они шли, держась за руки, соприкасаясь едва уловимо друг с другом бёдрами и кистями рук. Я чувствовала в их походках расслабленность, которая смешивалась с жарким, влажным, морским воздухом. «Хочу стать похожей на них – заполучить эту знойность. Достаточно ли для этого повязать на голове платок и надеть серьги? Наверное, это всё же должно идти откуда-то изнутри – так просто такой же не станешь».

Я не особо задумывалась над благоустройством отеля, который повторно в спешке бронировала в «Бургер Кинге» – меня волновало только расположение поближе к центру. Стройному зданию не давали сползти с уходящей вниз Rua Nogueira e Sousa лишь соседние обшарпанные дома. Большинство европейских улиц похожи на туннели, стены которых образуют фасады, вплотную прилегающие друг к другу – сплошные лица пастельных домов с осыпающейся штукатуркой, где мой яркий жёлтый домик с массивной зелёной дверью очень выделялся на общем фоне.

До администратора пришлось дозваниваться. Была уже глубокая ночь, иногда мимо проезжали машины скорой помощи в Santa Marta Hospital. На мощёном узком тротуаре я чувствовала себя потерянно и беспокойно. Хотелось побыстрее куда-нибудь спрятаться – забиться в какую-нибудь нору.

Через полчаса мне открыла заспанная девушка. Хоть это и был хостел, мне выделили отдельную комнату с двуспальной кроватью. Полноценный номер, с той лишь разницей, что эта кровать занимала практически всё пространство от окна до входной двери. И находилась она на втором ярусе, под которым каким-то образом умудрились разместить небольшой столик и комод. Наверх приходилось забираться по узенькой металлической лесенке. Это было совершенно не важно. «Главное, что я здесь – прилетела на край материка» – думала я, засыпая, глядя в маленькое окно на внутренний двор, образованный вывернутой наизнанку улицей.

Странно, что для этого придумали отдельное слово, как для вида деятельности. Можно ли каждый приезд в незнакомое место, в котором ты никогда раньше не был считать за путешествие? Мне нравится ощущение движения, об этом я уже говорила, но момент прибытия в пункт назначения, достижение – вот истинный апогей, всё последующее не так выразительно. Именно в этой точке ты становишься немножко другим. Город тебя не знает, и ты его тоже – вы на первом свидании, а получится у вас или нет, заблаговременно знать невозможно. Вам рассказывали про него, вы много про него слышали, но вживую пока не виделись. Можно выбрать кем быть. Скучным и обычным человечишкой, коим каждый прикидывается у себя дома в режиме обывателя, курсирующего в петле Мёбиуса от дома до работы или учёбы с заходами в привычные магазины, отделения банков, эпизодическими встречами с друзьями, семьей, всякими активностями романтического или общесоциального толка, которые с возрастом становятся всё реже и реже – мир, который знает тебя… Думает, что знает, потому что там ты в своей привычной обывательской маске, костюме нормального человека – притворяешься привычным всем людям, с которыми вынужден общаться длительное время. Мы все не те, за кого себя выдаем, все до единого. И какая из этого многообразия масок настоящая порой не разобрать.

В другом городе или стране можно позволить себе быть собой хотя бы временно. Конечно, речь не о скрывающихся внутри Мистерах Хайдах, скорее об отсутствии необходимости прикидываться избыточно доброжелательным невмешателем – пригодным обществу и системе человеком, вынужденным обзавестись разнообразными личинами, чтобы выжить, приспособиться к внешним порядкам. Мы так привыкаем быть удобными и правильными, чтобы не дай бог не выпасть из общего строя. Ведомые страхом стать утерянной деталью, без которой «машина» точно не остановит свою работу, и вряд ли вообще обратит внимание на её отсутствие.

Быть изгнанным из сообщества, лишиться стабильного и привычного – кажется, что такого нужного и значимого. Будто мы без него не выживем – не сможем адаптироваться, поэтому приминаем себя, свои интересы и истинные желания, уничтожая себя понемногу. Здесь не бывает ни одного бесплатного дня. Всегда приходится обменивать своё время на право оставаться частью общности. И пребывать в непрекращающемся напряжении от того, что не успеешь или не сможешь вовремя оплатить счета, выставленные задолго до твоего появления.

Конечно, всегда приходится чем-то жертвовать – это компромисс, где неизбежно теряет каждая из сторон, но порой ты упускаешь счёт этим уступкам и перестаёшь замечать, как начинаешь отдавать несоизмеримо больше, становясь собственностью этих условий. Так однажды ты можешь забыть себя настоящего – всё вокруг становится приглушенным, как будто так всегда и должно было быть, и это на самом деле ты – сам себя начинаешь убеждать в этом. «Да, это я, – говоришь ты себе, глядя в зеркало, собираясь на очередную работу. – Потратить ещё один день… Мне его совершенно не жалко – отдаю просто так, почти даром, на поддержание этого серого бессмысленного существования, потому что так принято, я почему-то должен так жить». И внутри, тем временем, раздаётся едва различимое эхо, будто из высохшего колодца – кто-то кричит изнутри.

На следующий день я вышла из отеля, и пошла вниз по узким мощёным улочкам. Днём винтажность зданий бросалась в глаза ещё больше, но во всём этом была какая-то ностальгическая притягательность. Светило яркое солнце, а оно может сгладить всё что угодно – даже придать очарование бедности. Многие фасады были украшены пёстрыми изразцами – азулежу. Редкие освежённые дома, сменялись старинными особняками с лепниной морских мотивов, чугунными балкончиками и изрезанными вензелями дверьми. Некоторые арочные проходы во внутренние дворы больше напоминали произведения искусства, коими они и являлись. Не все дома были глазированными, кому-то явно хватило средств лишь на панно с адресом и каким-нибудь католическим святым или изображением сельских пейзажей, но даже эта, казалось бы, незначительная деталь выделяла их среди остальных.

Я завернула за угол Cafe Cervejaria Restaurante Solmar с неоновой ретро-вывеской, и наконец вышла, как мне показалось, в центр на площадь Restauradores, посреди которой стоял помпезный обелиск в честь войны за независимость от испанской короны в 17 веке. «Каждой стране нужна своя война за независимость и площадь, названная в её честь». Хорошо, что почти все столицы устроены одинаково. Ниже шла горловина из самых дорогих отелей города, выходящая к вокзалу Rossio с волшебными полукруглыми окнами, сразу после которой начиналась площадь Дона Педру IV. Фонтаны, памятник первому Императору Бразилии, Национальный театр Марии II в голове – всё по классике: историческое наследие, память времён и остатки былой роскоши. Самым интересным в этой площади была калсада – чёрно-белая мозаика с волнообразными узорами, от которой рябило в глазах, и даже без воздействия жары под ногами всё начинало плыть и двигаться, как извивающиеся угри, просочившиеся из воображения Линча.

Зря я переживала, что придётся искать специальное кафе для того, чтобы поесть паштел-де-ната – чашечки из слоёного теста с заварным кремом продавались почти на каждом шагу, и я объелась ими по дороге, пока, наконец, торжественно не вошла в Триумфальную арку с Rua Augusta.

Площадь Коммерции больше напоминала Дворцовую – воистину королевский масштаб. Так и представлялись многочисленные корабли, пристающие к Cais das Colunas, и как из них по мраморной лестнице поднимались делегации из далеких экзотических стран. Я села на ступеньки, обращенные к Тежу, и увидела ярко-розовую надпись «Fuck the police», оставленную аэрозольной краской на постаменте статуи Дона Жозе I каким-то мятежным сердцем.

«Диктатура делает революцию долгом каждого» – или что-то вроде того. Что, в сущности, может маленький человек? Пусть и не обделенный талантом, умом, и что там ещё требуется для определения его, как во всех отношениях положительного. На что он способен один? Если ему удастся сохранить здравый рассудок посреди творящегося бесчинства, всегда остается надежда на то, что сможет и кто-то другой. Сберечь внутри себя правду, не поддаться натиску тех, кто пытается утверждать, что фонари горят, когда газ в них давно закончился. Ты не сумасшедший, сколько бы тебя не пытались убедить в обратном. То, что происходит – неправильно, и никто не заставит думать тебя иначе. О, как это тяжело! Маленький подвиг, возможно, так никогда никем и не оцененный, бывает практически невозможно совершить, но как важно… Сохранить в себе истину такую очевидную и простую, но, оказывается, в определённых неблагоприятных условиях хрупкую, способную обратиться в стеклянную пыль под давлением.

Обратно я возвращалась по Золотой улице, перебегая через трамвайные рельсы, и пытаясь поймать в объектив камеры своего телефона ползающих по ним вверх и вниз жёлтых «гусениц», мимо Лифта Санта Хуста, минуя площади и вокзал, где заодно посмотрела расписание пригородных поездов, прямиком на прохладную Avenida da Liberdade, скрытую от почти экваториального солнца ветвями деревьев, словно берсо. И свернув за бутиком Майкла Корса к фуникулёру, побрела в свой отель готовиться к долгожданной встрече.

Утром я уверенными шагами вновь направилась на вокзал Росиу, чтобы сесть на пригородную электричку до Синтры. Ходила она каждые полчаса, и, выезжая из подземного туннеля где-то уже за пределами города, мчала мимо кварталов разрисованных граффити к большой воде. Через час я была уже в маленьком уютном одноэтажном курортном городке на краю света. По инерции я пошла за толпой, вышедшей на станции, и села вместе с ней в специальный автобус.

Шатл, доверху забитый такими же туристами, разевающими рты и вертящими по сторонам головами, почему-то поехал не вниз, как я рассчитывала, а наверх – по серпантинам на какую-то гору. Только прибыв на место, стало понятно, что привезли всех к замку Пены. Более чем очевидная достопримечательность, но мне нужно было совсем не туда. «Кому сдались эти замки? Видели бы они особняк Морозова на Воздвиженке» – я даже не собиралась к нему приезжать, а всё равно заставили. Я не стала ждать пока все нагуляются и соберутся ехать обратно, развернулась и сама пошла вниз со скалы по извивающейся дороге, заросшей мхом, через парк к остановке.

Со второго раза всё-таки получилось сесть в правильный зелёный автобус, который, судя по бегущей строке, обещал привезти меня на Cabo da Roca. И он не подвёл, ещё полчаса – и вот она самая западная точка Евразийского континента. Один лишь маяк напоминал о том, что её всё-таки покорил человек. Удивительное место – бирюзовые волны Атлантического океана, разбивались о чёрные скалы, так далеко и так близко. Под крестом была надпись: «Место, где земля кончается и начинается море». Мне вспомнилось, как рассказывали про мыс Рока на уроках географии – я и подумать не могла, что когда-нибудь окажусь здесь. Сложно представить, что чувствовали люди в 15 и 16 веках, стоя на краю и видя эту мощь, имея искажённые представления об устройстве планеты. «Есть ли там что-то вдали или нет?» – без интернета, спутниковой навигации, в полной неизвестности. Сколько нужно внутреннего мужества, чтобы, как Фернан Магеллан и Васко да Гама отправиться за горизонт. Хватило бы у меня духа на подобную дерзость?

Оно кажется таким умиротворенным – медитативно раскачивается, убаюкивая, вводя в заблуждение. Лишь у самого обрыва можно заметить острые обточенные вечностью каменные ножи. Внизу виднелись точки людей, рискнувших спуститься поближе. Рядом с пенсионерами в шортах и фотоаппаратами на животах, которые циркулировали из стороны в сторону по тропинкам среди колючих суккулентов, казалось спокойнее.

При ясном небе синяя полоса выглядела такой спокойной, почти бездвижной. Не всегда океан бывает таким, он только кажется дружелюбным – всего в 133 километрах в Назаре с октября по март об эту же береговую линию обрушиваются самые большие волны в мире. Даже на самом ровном дне где-нибудь да найдется брешь, уходящая на глубину, способная выпустить всю неуправляемую ярость стихии. Для всего необходимо подходящее время, соответствующие условия, но однажды они всё же сходятся воедино, и тогда наружу вырывается нечто, способное снести всё на своем пути. Беснующиеся водяные горы размером с девятиэтажные дома могут раздавить, забыть, потерять в пустоте. И даже так, находятся те, в ком достаточное сочетание безумия с храбростью толкает их рисковать жизнью, ослепляя призрачной надеждой обуздать эти тридцатиметровые махины, не смотря на первозданную силу, которую хранит в себе этот организм.

Подобное завораживает, тянет и привлекает к себе, и хорошо было бы наблюдать за этим с безопасного расстояния – пытаясь уловить, не пропустить, запечатлеть творящуюся на глазах историю, не щадящую никого. «Море волнуется – раз… Море волнуется – два. Зыбка качается на перекрёстных волнах, в сумраке утягивающих ко дну. Ветер продолжает гнать, поднимая воду словно броню, чтобы похоронить всех, кто на берегу. Но, может, и повезёт какому-то смельчаку. Оседлать стихию рискнёт, если не упадёт и соленой воды в легкие не наберёт».

Всё было как-то неправильно. «Если до воды не дотронулся, то не считается» – думала я, уже направляясь к станции. «Вождь Большая вода» – мне хотелось подойти к нему ближе, потрогать. Он по-прежнему казался недосягаемым. Я не выдержала и вышла, не доехав до Синтры, на какой-то остановке, где в тени старого дерева сидели несколько пожилых женщин. Они показали мне поворот, от которого начиналась дорога в сторону океана.

Я сняла кофту и, пропуская машины с закреплёнными на крышах досками для сёрфинга, шла в одной майке мимо частных домиков за глухими заборами. «Почему я постоянно куда-то иду?» – жара была невыносимая. И только через минут сорок прогулки наедине с изводящими внутренними вопросами, я вышла к парковке. Praiada Adraga – просвет в неприступных скалах с маленьким тихим пляжем и живописной каменной аркой. «Моя награда» – я не могла не окунуться. И хоть людей было не много, мне, всё равно, пришлось искать на холмах тропинки среди колючек – единственных, способных расти здесь растений, чтобы переодеться в купальник.

Когда мою розовую кожу обдало прохладой Атлантики, мне показалось, что от неё вот-вот пойдёт пар. Вода давала такое невероятное облегчение – будто отпускала мне все грехи. Я прыгала в солёной пене, и мне было совершенно плевать, как я выглядела в своём слитом купальнике от Arena, который мне когда-то купила мама, в надежде, что мы будем вместе ходить в бассейн.

Мы выглядели, как команда по синхронному плаванью – плотные, блестящие, обтекаемые в одинаковых шапочках и очках – всё фирменное, как у профессиональных спортсменов. Я никогда не умела хорошо плавать, мама же была рождена, чтобы жить в воде, и это вполне объясняет её неспособность привыкнуть к чужеродной людской среде. Мама могла занырнуть и вынырнуть на противоположном конце бассейна, как рыба-кит. Издалека её и правда можно было принять за касатку, когда в процессе погружения на поверхности поплавком оставалась её поясница, обтянутая чёрной лайкрой. Я могла лишь аккуратно спускаться по ступенькам, держась за перила, и ползать по краю, хватаясь за бортики.

Большая вода всегда вызывала у меня панический ужас, но там, прыгая в океанических волнах, я испытывала неподдельный восторг. «Ей бы здесь понравилось – такая энергия. И этот непередаваемый цвет – бирюзовый, лазурный, искрящийся на свету».

На вокзал в Синтру я возвращалась мокрая и довольная, уже начиная осознавать свою роковую ошибку. Она ясно давала о себе знать саднящими плечами на месте соприкосновения с лямками рюкзака.

– Very hard sun, – демонстративно грустно сказала я, проходя в свой номер мимо администратора.

– Oh yes, there is always a very dangerous sun on the ocean. High chance of sunburn, –сочувственно произнесла молодая девушка за стойкой ресепшн. – Be careful next time.

«Почему ты говоришь это только сейчас?»

Ночью на местах ожогов вздулись волдыри – меня как будто пожарили во фритюре, и теперь я стала ещё больше похожа на вишнёвый пирожок из Макдональдса. Слишком опрометчиво было с моей стороны забывать о том, что я находилась практически в Африке.

В предпоследний день я решила попрощаться с Лиссабоном финальной прогулкой. Отдавать два евро за проезд на общественном транспорте до Белема мне не захотелось, и поэтому опять пришлось куда-то идти. Я каждый раз пытаюсь убедить себя в том, что пешком правильнее, интересней – можно многое увидеть по дороге. Но к тому моменту, когда я преодолела нескончаемую Avenida Brasília, и доползла до Padrao dos Descobrimentos – к памятнику Первооткрывателям, мне уже не хотелось абсолютно ничего. Я просто остановилась на набережной, и, всматриваясь в белые лица изображённых господ, никак не могла понять, как когда-то одна из крупнейших европейских морских держав, стоявшая если не во главе, то наравне с Испанским и Английским королевствами, стала выглядеть так жалко на фоне остальных Европейских стран. «Как будто здесь побывал Советский союз». Авторитаризм – этот «запах» ни с чем не спутать, особенно если он знаком тебе с детства и это часть тебя самого. Всё ощущалось каким-то знакомым. Отдавало чем-то притесненным, подавленным, скованным и обреченным на смиренную нищету.

«Бог, родина и семья» – изоляция во имя самодостаточности Португалии. Не случайно Дж. К. Роулинг дала имя Салазр основателю Слизерина. И роднит их не только шипящий змеиный язык – парселтанг, но и вера в благо давящей правоты. «Я знаю, как будет лучше… Для всех и каждого. И даже, если одному будет это не по душе, кто придаст значение его голосу? Истина принадлежит большинству». При этом создатель «Тайной комнаты» явно не является однозначно негативным героем. Автор осознано не ставит его наравне с главными антагонистами своих историй, делая его больше теоретиком, не сомневаясь в его своеобразной мудрости, рассудительности и безусловной образованности. Но и не снимая с него ответственность за последствия, подчеркивает влияние его убеждений и виденья мира на зарождение чего-то более тёмного, когда оно встречается с решимостью и чуть более жесткой позицией, искажающейся под воздействием гнева, негодования, тщеславия, гордыни, нарастающего стремления к власти и желания обладать. Так и у первоисточника этого зеркального отражения заметно отсутствие как таковой прикладной деятельности. Будто он во многом был лишь основой, от которой отходили ответвления одержимости и вседозволенности.

Главная опасность диктатуры не в самой идеологии, а в преступлениях, которые свершаются под её мантией. Против живых людей, сломленных, сгинувших в подвалах тайной полиции и на островах Зелёного Мыса в Таррафале. Сама вероятность этого делает её вредоносной, а неизбежность – лишь подтверждает необходимость избавления от неё в любом виде, нисколько не говоря о правильности любой другой альтернативы. Существует ли решение данной задачи мне не известно. И есть ли только один верный ответ тоже ещё предстоит выяснить. Скорее всего, это что-то из области высшей математики, где царствуют периоды и множества, а не конкретные значения. Переменная – такое верное слово, многовариантная по своей сути. На каком-то определенном отрезке, стремящемся к минус или плюс бесконечности, в зависимости от условий.

Можно ли совершить «плюшевую» или хотя бы «велюровую» революцию без сопутствующих потерь и вспомогательных жертв? И если не диктатура, то что? Понятия не имею – мне не хватает ни опыта, ни познаний, чтобы рассуждать на эту тему. Могу лишь позволить себе наблюдать и предполагать – чувствовать, что вернее не задаваться вопросом: «Что, если не она?» – а знать наверняка, что не она. Для этого надо точно осознавать, как она зарождается – в бульоне из дозволения, безразличия и невмешательства, но определённо не в слабости, ведь чтобы вынести её требуется не малая стойкость. Так почему хватает сил на терпение, но не на сопротивление? Когда-то этой стране принадлежал весь «неизвестный» Старому свету мир, потому что здесь жили смелые и вольной душой люди, которые вглядывались в морскую даль и не находили себе покой, мечтая узнать, что же там впереди и куда же с каждым закатом проваливается солнце. Которые знали, что свобода – наивысшая человеческая ценность. Так при какой частоте колебаний системы возникает неизбежный, неконтролируемый резонанс? Сколько нужно марширующих в унисон ног, чтобы в конце концов переименовать мост «Салазара» в «25ого апреля»?

Обратно я шла окольными путями и закоулками, часто натыкаясь на тупики. Мне очень хотелось найти лучший ракурс на город. Постоянные подъёмы и спуски меня извели. Я просто верила, что мне нужно идти наискосок, и поэтому шла напрямик, пока из-за домов мне не «подмигнула» мини-копия Золотых ворот.

После очередной изнуряющей лестницы я остановилась на перекур на какой-то террасе, с которой открывался прекрасный обзор на порт. Краны методично переставляли разноцветные контейнеры, как в тетрисе – блоки собирались в башенки, накладываясь друг на друга, но в одну линию они никогда не вставали, и уровень поэтому не сокращался.