Третья дорога

Все замерли. Волчонок приподнялся в стременах, оскалил зубы, поднял над головой саблю и крикнул:

– Так будет с каждым, кто встанет на моем пути! Я Вард Белый! Ужас пустыни! Гордость гор! Орел среди цыплят! Барс между баранов! Мне нет равных! Я убью любого! Одним ударом убью!

С диким гиканьем новый атаман банды погнал космача по кругу вдоль пораженных всем произошедшим разбойников.

– Вы теперь мои! Все мои! Я Вард! Хай-я-яй-я! Белый Вард! Все мои враги будут жрать пыль под копытами моего коня! Хай-я!

Сделав еще один круг, молодой главарь остановился в центре и поднял космача на дыбы, затем опустился, осмотрел свою новую банду и крикнул:

– Кто тут старший? Живо ко мне!

Из кольца вышли двое и поклонились.

– Мы были руками прежнего атамана, о могучий Вард! Что ты прикажешь нам делать?

Главарь махнул туда, где лежал прежний хозяин банды.

– Похороните его. В горах. Негоже славному воину гнить в здешних проклятых песках. Вы двое отвезете его на родину. Хоть целиком, хоть голову. Смотрите сами. Пусть его клан похоронит и оплачет героя с честью. Я мог ругать его при жизни, но смерть примиряет всех. Вот вам золото на его похороны.

Вард, не глядя, снял с шеи несколько из многих золотых цепей и кинул в ноги помощников бывшего атамана.

– Дальше, – крикнул новый главарь, твердой рукой сдерживая разгоряченно танцующего под ним коня. – Все вы! Вы будете моим голосом! Сейчас вы разделите между собой поровну все, что успели добыть на моих песках, кроме рабов, и вернетесь в наши благословенные горы! Вы будете ездить по всей Джерзеге и рассказывать о том, что вы здесь сейчас видели! Чтобы все в горах знали! Пустыня Нузара это мои охотничьи угодья! Только мои! Любой, кто сунет сюда нос, не доедет даже до первого патруля кири! Города у границы тоже мои! Только я, Вард Белый, могу их грабить! Это моя добыча! Только моя! Любой, кто ступит на мой песок, умрет!

Он опять погнал космача по кругу, дико крича и потрясая окровавленной саблей.

– Чьи вы? Отвечайте! Чьи вы?

– Твои, Вард! Твои! – нестройно прозвучали несколько голосов.

– Громче! Я хочу слышать всех! Чьи вы?

– Твои, Вард!

– Вы мои! Чего замолчали? Хлопайте! Хлопайте громче! Я хочу слышать, как бьются сердца храбрых детей гор! Хэйя-яй-я!

Топот космача и крики главаря смешались с четким ритмом, выбиваемым сотней ладоней. Вард скакал все быстрее, держась за поводья только левой рукой, а правой выписывал вокруг себя саблей почти неуловимые взгляду фигуры.

– Еще громче! Чьи вы?

– Твои!

– Чьи вы?

– Твои!!! – грохнуло в ответ.

– Чья это земля?

– Твоя, Вард!

– Что ждет здесь чужаков?

– Смерть!

– Что ждет?

– Смерть!

– Громче! Что тут ждет тех, кто придет на мои охотничьи угодья?

– Смерть!!!

– Тихо всем!

В полной тишине Вард осадил коня и встал в центре круга. Когда пыль осела, а сердца джерзегцев перестали стучать в горле, молодой главарь посмотрел на помощников атамана, затем кинул каждому из них по мешочку.

– Теперь вы мои руки. Возьмите это золото. Проследите за тем, чтобы все мои приказы исполнились в точности. Я желаю, чтобы вся Джерзега знала: в Нузарских песках охотится только Вард Белый! Любой, кто нарушит мой запрет будет убит! Ясно?

– Ясно, господин! Будет исполнено! А что ты прикажешь нам делать с рабами?

Главарь скривил рот так, словно его спросили, куда девать падаль. Потом распорядился:

– Прогнать взашей! Выручки за них никакой, только жрут в три горла задорма. Пусть убираются, откуда пришли! И славят великого Варда! На том все. Выполняйте. Наблоз, поехали. Отец ждет свой подарок.

Горцы тут же расступились, давая дорогу Варду со слугой, ведущим в поводу коня с добычей, и проводили их одобрительными возгласами.

– Чего встали, ротозеи? – крикнул новый помощник главаря, едва тот отъехал подальше. – Слышали, что атаман приказал? Быстро делим добычу, снимаем лагерь, разгоняем дармоедов и возвращаемся домой! Чтоб ни одна голодная собака с гор на хозяйский песок больше не сунулась! Живо! Живо!

***

Хавьер осадил коня, огляделся и прислушался.

– Все тихо. Вокруг никого нет. Можем переходить на язык кири и снова становиться собой. Гдаш, поднимайся!

Когда тот сбросил путы и сел в седло, Хавьер поклонился брату, прижав руку к сердцу.

– Благодарю за помощь! Без тебя у нас ничего не получилось бы.

– Странная какая-то помощь, – отозвался тот, растирая запястья, – изображать полутруп! Почему мы просто не напали на них?

Хавьер улыбнулся, снимая с шеи оставшиеся золотые цепи, затем поправил платок на волосах и тщательно замотал голову и лицо синим лисамом.

– Видишь ли, Гдаш. Напасть, конечно, можно. Но что это даст? На их место придут другие. А так, они разнесут весть о том, что сюда соваться стало еще опаснее. Не кири, так ужасный Вард прирежет. Надеюсь, что на какое-то время, эта новость охладит некоторые горячие головы.

– И то верно, ваша милость, – поддержал его Лэло и тоже надел лисамом.

Они снова тронулись в путь. Туда, где оставили Перела и двух сестер. Уже на подъезде к маленькому каравану Гдаш засвистел, подавая сигнал о том, что он возвращается, и все спокойно. Вскоре всадники приблизились к тому месту, где оставили близких.

Хавьер спешился и пошел к верблюдам. Навстречу ему побежал Перел. Хавьер поднял руки, крикнув:

– И я тоже рад видеть тебя в добром здравии, брат! Прошу, прости, что ударил тебя! Но времени все объяснять у меня совсем не было!

Приблизившийся Перел, ничего не говоря, обхватил Хавьера и повалил на песок.

– Хочешь побороться? – спросил тот, улыбаясь. – Или пойдем поболтаем о прошлом и будущем? Я, между прочим, только что троим из вас спас жизни. А тебе, больше, чем жизнь!

С десяток ударов сердца они смотрели друг другу в глаза. Затем Перел отпустил брата и опустился на песок. Хавьер сел рядом и отряхнул одежду.

– Ты с возрастом совсем в молчуна превратился. А где жена?

Перел усмехнулся, затем искоса глянул на Хавьера и заметил:

– Еще сердится. Я ей, конечно, сказал, что ты просто так кулаки распускать не станешь. И раз что-то сделал, значит имел на то причину. Но близко к Птичке пока не подходи. Кинжалом ударит.

– Понял, брат. – Хавьер кивнул. – Жены, они такие. Так что, поехали?

– Куда? – насторожился Перел.

– Пока обратно к Ризаву. А там посмотрим. Пойми, то, что ты хочешь идти собственным путем, а не сидеть вечно за спиной отца, это правильно. Но нужно знать: куда и зачем. Все проверить, посоветоваться, получить благословение родителей. Иначе будет только беда. Поехали.

– Поехали.

***

На половине пути до стана отца народа Лэло заметил, как Жеребенок сделал ему знак придержать коня. А когда они немного отстали от спутников, спросил:

– Что скажешь, Лэло? Как тебе сегодняшняя вылазка?

– Одобряю, ваша милость, – от души ответил тот. – Очень даже одобряю.

– Как думаешь, меня там не узнали? – продолжил допытываться явно обеспокоенный чем-то Хавьер.

– Вас-то, ваша милость? – хохотнул в лисам Лэло. – Точно не узнали. Во-первых, те, кто вас три года назад на границе видел, там в земле и остались. Они уж ничего никому не скажут. А даже ежели кто из бандитов и слышал, что тот самый Норрьего жив остался, так те знают, что он королем стал и сейчас не воюет, а штаны на троне протирает.

Хавьер хмыкнул и пристально посмотрел на собеседника.

– А во-вторых?

– А во-вторых, я бы и сам вас, ваша милость, сейчас не узнал, – продолжил Лэло, чуть помолчав. – Мало того, что на вас золота было, как на киле ракушек, да все лицо черным измазано, так вы еще и вели себя так… Ну, в общем, вы поняли как. И до поединка, и после. Такое представленье устроили!

Снова хмыкнув, Хавьер тряхнул головой и дотронулся до переносицы, на которой еще виднелись остатки угля. А Лэло до жути захотелось выложить своему Жеребенку все до конца. И будь, что будет.

– Уж ежели на чистоту все хотите знать, так я вам, ваша милость, вот что скажу, – решительно начал он. – Уж не взыщите со старика за правду. Кто вам еще кроме меня ее скажет. И не в джерзегцах тут вовсе дело! Вы как князем-то стали, так вообще почитай, что умерли. На вас ведь смотреть страшно было. Ни улыбки тебе, ни доброго слова от вас не дождешься. Раньше-то, бывалоча, и к рядовым у костра подсядете, и кашу с ними с одного котла похлебаете, и песню подтяните, и перед боем такое скажите, что хочется вперед всех побежать! А потом… Да что там говорить… Ровно поднятый из могилы мертвец ходили да командовали.

Хавьер не ответил. Только опустил голову и крепче сжал поводья. Лэло постарался его подбодрить:

– А теперь-то! Другое дело! Вон как на бандюганов счас лаялись! Любо дорого поглядеть! Ажно кровь закипела! Чистый горец! Я и то поверил!

Хавьер не откликался. Лэло ругнул в уме свой длинный язык, но все же решился закончить мысль:

– Я что хотел сказать-то. Вы, как на поводке походили, так и снова человеком стали. Нет худа без добра-то. И слава духам, что все оно так случилось! А то уж я совсем измаялся смотреть на ваши терзанья! Хоть бери, да рядом с вами помирать ложись. Теперь-то, совсем другое дело! Молодец молодцом! Орел, одним словом. Так что, если даже какой бедолага тогда на границе и выжил, а теперь сюда забрался, то вас он бы точно не узнал!

1.32

– Шерик! Можно с тобой поговорить? – услышал Хавьер очередной, тянущий за собой тяжелый разговор вопрос, когда они с Лэло догнали остальных.

– Поговорить, Перел? Пожалуй, что можно. Догоняй!

Вскоре они вдвоем уехали вперед достаточно для того, чтобы их не могли услышать.

– Ты, кажется, хотел поговорить? Чего тогда молчишь? – спросил Хавьер задумчиво опустившего голову брата.

Перел наконец посмотрел на него.

– Почему ты сказал, что спас мне больше, чем жизнь?

Хавьер вздохнул и пожал плечами.

– Потому что так оно и есть. Я видел, какой могла бы стать твоя жизнь, если б я сейчас не вмешался. Хочешь, расскажу?

Перел молча кивнул.

– Тогда слушай. На подходе к тому оазису вас ждала засада…

***

Атаман внимательно смотрел на двух сражавшихся кири. Обоих уже подстрелили так, чтоб не могли держать оружие в правой руке. Потому синемордые шакалы отбивались левыми. Тот, что носил серые штаны, уже слабел. Скоро совсем упадет. А тот, что был в черных, хоть тоже истекал кровью, но держался гораздо лучше. Он быстро двигался, кидаясь от одного противника к другому. Старался никого не подпускать к лежащим верблюдам, за спинами которых укрылись две бабы-кочевницы. Тех тоже подстрелили в плечи, чтоб не хватались за ружья.

«Да, – решил для себя атаман. – Вот черного и надо брать. Это то, что я хотел. Долгожданная добыча».

– Довольно! – гаркнул он своей банде. – Поигрались и будет. Хватайте их! Живьем!

По его сигналу из-за ближайшего бархана выскочила полусотня разбойников. Они кинулись на кири, просто задавив тех числом. Схватка закончилась, едва начавшись.

«Отлично!» – подумал атаман, глядя на упавшего на песок черного кири, его рядом валявшегося спутника и двух бешено бившихся в руках джерзегцев баб.

– Остановить раненым кровь, связать и уходим! Славная охота!

Когда прибыли в оазис, атаман распорядился притянуть главную добычу к четырем растущим в кругу пальмам, а сам пошел обедать. К его возвращению кири уже очнулись. Черный молчал, только злобно щурился. А серый из последних сил лаял на своем языке. Думал, его тут никто не понимает. Бабы плевались и шипели. Все,как он и ожидал. Атаман встал напротив черного кири. Настало время приручать зверя.

– Хочешь жить? – спросил он пленника.

Тот, конечно, не ответил. Конечно.

– Я оставлю тебе жизнь, – продолжил атаман, улыбаясь. – Если ты убьешь вон ту собаку в синей тряпке на голове.

«Хорошо, что у него морда замотана, – подумал атаман, глядя в злющие глаза добычи. – Иначе исплевался бы сейчас. Но ничего, ничего. Все равно, все будет по-моему».

– Не хочешь? Хорошо, – продолжил главарь укрощать пойманного зверя. – Тогда их прирежу я. Очень медленно. И начну вот с тех диких кошек.

Он достал кинжал и направился к привязанным напротив мужей бабам.

– Не трожь их, трусливая собака! – донеслось вслед. – Бейся с нами!

Атаман оглянулся. Это серый подал голос. Даже соизволил выразиться на чужом языке. А черный молчал.

«Ничего. Я и тебе язык развяжу».

Не обращая внимания на вопли серого, атаман приблизился к одной из баб и рванул с нее платье, обнажая грудь. Песчаная тварь тут же плюнула на него. В ответ получила кулаком по морде и в живот. Оставив ее выть от боли, атаман двинулся ко второй.

– Ни шагу дальше! – резанул слух корявый низкий выкрик. – Пожалеешь!

Атаман развернулся. Орал черный.

«Ага! Зацепило! Значит, та, вторая баба, его. Отлично. Вот теперь мы и поиграем».

Он снова подошел к своему зверю.

– А хочешь, чтобы она жила? Давай так. Я отпущу твою красавицу. Только сделай, что приказал. Прикончи ту синемордую мразь. А пока ты будешь думать, я продолжу резать его бабу. Хочешь ей быстрой смерти, решай поскорее.

Черный резко дернулся, явно намереваясь ударить лбом. Но атаман вовремя отступил.

– Ты думай-думай, – сказал, он ухмыльнувшись. – Я-то никуда не спешу. Я люблю долгие пытки.

Атаман снова подошел к бабе серого и с нажимом провел ей кинжалом по раненному плечу. Та вначале сжала зубы, но потом заорала от боли.

– Не слушай его, Перел! – вдруг вскинулась вторая баба. – Они все равно убьют нас всех! Не слушай!

– Ай, какая храбрая! – воскликнул атаман, прищелкнув языком. – Люблю таких. Заткните ей пасть! Нечего в мужской разговор вязаться.

Когда его приказ выполнили, он снова подошел к черному.

– Надумал? Давай! Прикончи его. И я отпущу твою кралю. Идет? Он все равно уже покойник. Не ты его убьешь, так я. А ей еще жить да жить! Да и вторую бабу не стану долго мучить. Получается, ты спасешь их обеих. Иначе, будешь стоять здесь и смотреть, как я режу твою бабенку по кусочкам. Долго-долго. Или отпущу. Так что? Согласен?

Во взгляде черного что-то сломалось. Он опустил голову и молча кивнул. Атаман довольно улыбнулся.

– Вот и правильно. Сделай доброе дело перед смертью. Сейчас я встану позади твоей зазнобы и накину ей петлю на шею. Тебе отвяжут левую руку. Сможешь кинуть ею кинжал?

Еще один молчаливый кивок.

– Хорошо. Ты должен прикончить того гада с одного удара. Если бросишь куда не туда, я тут же придушу твою бабу. Понял?

Снова кивок. Атаман отошел за пальму с пленницей. Черному дали кинжал. Кири завыл, словно зверь, и метнул клинок точно в сердце серого. Его баба заорала в голос, оплакивая мужа. Атаман подошел и перерезал ей горло.

– Я обещал, что эта тощая курица умрет быстро. Я сделал. А теперь отпущу твою жену.

Он сделал знак снова связать черного, потом, глядя в его глаза, одним движением придушил его бабу. Кири заорал так, что, казалось, вырвал криком у себя душу. Забился в путах. Посыпал проклятьями и угрозами. Атаман лишь улыбнулся и пошел в свой шатер. Никуда зверь теперь от него не денется. Убийство брата – самый страшный для кири грех. Печать на душе. Они ее издалека чуют. Если черный заявится к Ризаву, тот прикажет его живьем в песок закопать.

К вечеру второго дня пленник перестал выть. Атаман подошел, стащил с его бритой башки ставший насквозь мокрым синий лисам и бросил под ноги.

– Ты больше не кири, – сказал главарь загнанному в угол зверю. – У тебя теперь лишь одна дорога. В мою банду. Когда ты это поймешь, тебя развяжут.

***

– Ты стоял у пальмы семь дней и думал о том, чтобы убить себя, – продолжил Хавьер невозможный рассказ. – Но жажда мести пересилила. Ты согласился. Вошел в банду. А через год, когда разбойники тебя признали ровней, бросил атаману вызов на смертный бой. Главарь не смог отказать, так как это слышали все. Ты зарубил мерзавца. Но легче тебе не стало. А потом ты узнал, что победитель в поединке насмерть забирает все. Так ты стал атаманом. А потом увел всех своих бандитов в Гуйлан, собирая по пути тех, кому некуда идти. И стал господином Хэй-Ша…

После того, как Хавьер поведал все до конца, Перел долго молчал. Потом остановил коня и взглянул на брата, тихо спросив:

– Я охотился на кири?

– Да, брат. Долго охотился, чтобы заполучить хоть одного в банду. Пропасть в душе заполнить очень сложно. Особенно, если не хочешь. Вот и подумай, что лучше. Смерть или такая вот жизнь.

– Это все правда?

Хавьер похлопал его по плечу.

– Уже нет, братишка. Уже нет. Гдаш и сестры живы. А ты с чистой душой возвращаешься к Ризаву. Сбылось только одно: атаман, готовивший вам ловушку, погиб в поединке, и его шайка досталась другому. Твоя жизнь теперь пойдет по новому руслу. Если захочешь что-то из моих слов проверить или узнать больше, чем я, то спроси у Веточки. Она покажет.

***

В стане кири они оказались уже вечером. Отец народа с радостью снова принял детей под крыло. А в гостевом шатре, находившемся в самом центре стана, Хавьера ждали обеспокоенные его долгим отсутствием Леджер и Горельо.

Пока Бернар думал, как и что сказать королю, на того набросился Санчос:

– Ты куда пропал, Хав? Тот паренек, какого ты велел нам слушать, сказал вообще наружу не выходить, кроме как до ветру, пока ты не вернешься! Только забежит, еду принесет и опять исчезнет. А тебя нет чуть не до ночи! Еще и князь Тарда полдня провел у здешней ведуньи. Вернулся сам не свой. Ни с кем не говорит. Ничего не ест. Сидит и смотрит куда-то перед собой. А на завтра с утра сказали к ней графу Леджеру прийти… Что тут происходит?

Хавьер обнял друга и посмотрел на обеспокоенного Бернара.

– Садись, Начи. Разговоры с Веточкой никогда простыми не были. Но словами тут ничего не описать. Скоро сами все увидите. А уезжал я за братом. Знаете, одного молодого я уже как-то упустил. Дал вылететь из гнезда навстречу опасности. Не удержал, хотя мог бы. Вот теперь исправляю то, что еще можно исправить…

Опустившийся на ковер Санчос тряхнул головой и хлопнул себя по коленям.

– Я бы соврал, если б сказал, что хоть что-то понял из твоих слов, Хавито. Ну да ладно. Ты жив, здоров, это главное. Надеюсь, твоя сегодняшняя прогулка была не очень опасна?

– Конечно, Начи! – заверил его Хавьер самым беззаботным тоном и сел напротив. – Я ведь теперь король. Понимаю, что нельзя собой рисковать, и все такое…

Залившись звонким смехом, Санчос толкнул Хавьера в плечо.

– Все-все! Замолчи, пожалуйста! Зря я тебя спросил, конечно! Ты такие сказки рассказываешь еще с тех времен, как плавал не лучше якоря! Понимает он!

Отсмеявшись, Санчос посмотрел уже серьезно.

– Значит, брата спасал. Это хорошо. Только мы тебе теперь ближе любых братьев стали. Раз уж затащил на другой край света, так будь добр говорить, где ты и куда пропадаешь. А то я не посмотрю, что ты король, и все такое. Возьму и выпорю по мягким местам на правах старшего брата.

В глазах Хавьера заплясали озорные искры.

– Выпорешь? Ой, только не это, братик! Я ж такого ужаса просто не переживу! Прости-прости! Больше не буду сбегать! Честно-пречестно!

Санчос улыбнулся и махнул рукой.

– А ну, тебя! Как был мальчишкой, так и остался! Тебе уже сколько лет? Двадцать три? Или уж двадцать четыре? А ты все дуришь. И за что только тебя палачом прозвали… Ума не приложу! Но запомни: больше так не пропадай. Понял?

Хавьер кивнул и ответил уже серьезно:

– Понял, брат. Но, надеюсь, больше не придется. Насколько я знаю, завтра к Веточке пойдет Бернар, а послезавтра ты. А потом она будет говорить с вами еще раз. И еще когда-то со мной. Так что, мы здесь примерно на неделю. А вот из шатра действительно лучше лишний раз не выходить. Тут Карош прав. Он вообще не по годам умный парень. Ни к чему нам лишнее внимание к себе привлекать. Духи тишину любят.

1.33

На следующее утро к Веточке пошел Бернар. Он не знал, с чем там может столкнуться, но, как бывалый военный, решил не делать выводов, не имея на руках всех данных.

Полумрак на половине шатра матери народа рассеивали несколько масляных ламп. Уже знакомая девочка сидела на возвышении.

– Проходите, граф, – мягко сказала она. – Прошу вас. Сядьте, пожалуйста, вот сюда, напротив меня. Нам предстоит непростой разговор.

Когда Бернар кое-как расположился на неудобной подушке, ведунья продолжила:

– Я смотрю, вас, граф, нисколько не смущает мой юный возраст. Вы действительно готовы всерьез слушать пятилетку?

Бернар улыбнулся.

– Вам, уважаемая Веточка, вряд ли пять лет. Уж поверьте отцу четырех детей. Я прекрасно знаю, как они выглядят, говорят и ведут себя в этом возрасте. К тому же, под моим началом служил один семнадцатилетний юноша, который спас мне жизнь, отстоял знамя, выиграл бой, а потом в двадцать три стал королем и убедил меня присягнуть ему. После такого, как-то по-другому начинаешь относиться к телесному возрасту людей. Он, как видно, далеко не всегда совпадает с возрастом душевным.

Улыбнувшись в ответ, Веточка слегка склонила голову.

– Да, граф. В здравомыслии вам не откажешь. Мне действительно не пять лет. И даже не пять сотен лет, а гора-аздо больше. Но давайте вернемся к сути нашего с вами разговора. Что вы знаете о хозяевах мира?

– Только старые сказки, – признался Бернар, разводя руками. – Бабушка любила рассказывать их нам на ночь, сидя у камина. Но мне, почему-то, никогда не удавалось дослушать до конца. Я всегда засыпал, глядя на танец пламени за чугунной решеткой. Зато сны потом снились замечательные. Не то, что теперь… Теперь я вижу только разные ужасы. Города, страны, материки… Все пожирает огонь! Что это? И как все остановить?

Девочка глубоко вздохнула и посмотрела на него так печально, что у Бернара сжалось сердце.

– Недостаток любви, граф, – сказала она. – Все гибнет только от нехватки любви. Вы уже достаточно долго пожили и видели всякое. Вы знаете, что действительно имеет цену. Это не власть и не золото. А то единственное, сокровище, которое может спасти как одного человека, так и все сущее. Любовь. Настоящая, горячая, жертвенная. Без которой любые подвиги и заслуги людей ничего не значат. А когда, как в нашем случае, любовь в мире оскудевает, тогда и является пожирающий все огонь.

– Оскудевает любовь? – переспросил Бернар, нахмурившись. – Как-то это…

– Слишком высокопарно? – все с той же мудрой грустью в голосе подсказала Веточка. – На самом деле, все гораздо проще. Любовь, это ведь не розы-мимозы на морозе. Нет. Любовь это нечто совсем другое. Вот послушайте, как написала о ней одна женщина из другого мира:

«”Люблю тебя” в семейном лексиконе

Звучит другими добрыми словами:

“Я сам белье развешу на балконе”,

“Поедем в выходной на дачу к маме”.

“Прохладно, одевайся потеплее”,

“Пусть Ангелы ведут тебя повсюду”,

“Не вышло в этот раз? Давай смелее!”,

“Поспи, я мигом вымою посуду”.

Мы многого порой не замечаем,

Главнейшей не улавливая сути,

Что поданным в постель медовым чаем,

“Люблю” и говорят родные люди».*

Веточка снова вздохнула и на миг отвела взгляд. Затем опять посмотрела на Бернара.

– Вот чего, граф, нам всем сейчас не хватает. Катастрофически не хватает. Потому и мир гибнет…

– Но… – подавшись вперед, спросил Бернар с надеждой. – Все ведь можно как-то… Исправить? Остановить? Изменить, наконец! Ведь можно?

Веточка опять грустно улыбнулась.

– Можно, граф. И ваш король уже очень многое для того сделал. Но теперь ему потребуется ваша помощь. Все хозяева мира, как один, должны поддержать его и помочь провести ритуал в Небесном городе. Только так мир будет спасен. А иначе…

– Я готов. – Бернар вскинул голову и протянул Веточке правую руку. – Что я должен сделать?

– Вы так храбры и верны, генерал… – сказала ведунья, отстраняясь и отрицательно качая головой. – Но здесь не армия. А я не ваш командир. Вас поведет в бой только ваше сердце. И только оно знает, хватит ли вам любви, чтобы победить. Я могу лишь вложить в протянутую вами руку пламенный меч. Хозяева мира, граф, не только слышат какую-то стихию, но и могут ей приказывать. Такую власть дает им сам Великий Отец. Творец мира. Вы слышали сказку, как одному военачальнику однажды не хватало времени на то, чтобы завершить бой и до конца разгромить своих врагов?

Бернар кивнул. Такую историю он знал с детства.

– Да, Веточка. Слышал. Он приказал солнцу остановиться в небе, и то послушалось. День продлился на несколько часов и все враги были разбиты… Но к чему здесь старая сказка?

Ведунья изумленно подняла брови.

– К чему? Да к тому, что это никакая не сказка. Так оно и было на самом деле. Если бы ваши ученые мужи могли точно определить возраст вашего мира, они бы очень сильно удивились, найдя несколько неучтенных часов. Тот полководец был хозяином огня. Одним из самых сильных. Солнце ведь тоже огонь. И хозяин приказал ему остановиться в небе. Солнце подчинилось. Вот какая власть и сила ждет вас, генерал. Готовы ли вы к подобному? Не побоитесь?