Эуштинская осень. Альтернативная история Александра Пушкина

В Тригорском было сегодня не так весело, как обычно. Хозяйка, Прасковья Александровна, застудилась и ходила с замотанным шалью лицом, не желая пугать дорогого гостя воспалённой кожей. Старшие девушки были расстроены новостями: вообще-то Пушкин сказал им, как и няне, что едет в Псков на неделю-другую, но даже такая разлука с любимым соседом огорчила их. Анна даже выронила платок из рук и не заметила этого, глядя Саше прямо в глаза.

– Как? – своим обычным робким голосом спросила она. – Сейчас? Но к Рождеству же вы вернётесь?

– Да, разумеется, не тревожьтесь, милая Аннетта, – любезно соврал Александр. – Берите пример с сестёр! – он кивнул на Катю и Машу, которые под столом укладывали спать кукол, не обращая внимания на взрослых. – Скоро приедет Алексей, вам всем будет веселее.

– Да ну, братец и вполовину не так забавен, как вы, дорогой Пушкин! – вклинилась в разговор прямолинейная Зизи. Прасковья Александровна, несмотря на свою показную строгость, детей воспитывала в свободных нравах. Шестнадцатилетняя Евпраксия, для домашних – Зизи или даже Зина, уже чувствовала свою возросшую власть над мужчинами, и Саша ей охотно поддавался.

– Действительно, что может случиться с нашим милым Александром Сергеевичем в Пскове! – заметила Прасковья Александровна, проницательно посмотрев на Пушкина. – Анна, право слово, ну что ты дрожишь, как заяц? Накинь вон платок свой, чего пол им метёшь, – укорила она дочь.

– Кстати, о зайцах! – вдруг вспомнил Саша. – Прасковья Александровна, вы верите в приметы?

– Ну, смотря какие, – пожала плечами хозяйка дома. – Бывает, что и сбудутся, но чаще нет, наверное, не верю. А что случилось?

– Представляете, еду к вам, а тут прямо из-под колёс – заяц! Белый уже, хорошо видно было в сумерках. Выпрыгнул на дорогу, постоял мгновенье и умчался через поле к лесу. Ах ты ж, думаю, ушастый, был бы я гончей – затравил бы тебя! Говорят же, дурная примета – встретить зайца перед поездкой.

Зизи покатилась со смеху. Мать с неудовольствием взглянула на неё.

– Не хотите ехать – не ездите, – рассудительно сказала Прасковья Александровна Пушкину.

– Да, да, оставайтесь, – в голос запросили Анна и Алина, но Евпраксия снова встряла в разговор:

– Ну, Пушкин, вы же такой взрослый, а верите во всякий вздор! Так я в вас разочаруюсь! – Она погрозила ему пальчиком. – А вообще-то, сейчас вы направлялись к нам, а вовсе не в Псков. Неужели вы считаете, что приехали зря? – Она надула губы и скорчила гримасу так, что Саша рассмеялся.

– Что вы, что вы, Зина, к вам никакие приметы не относятся, только если самые лучшие!

– Вот то-то же!

Вечер окончился быстро, ехать домой, в Михайловское, посреди ночи не хотелось, и Пушкин поддался на уговоры хозяйки остаться до утра. Тем более, у него было к ней дело. Девочек всех, и маленьких, и больших, отослали спать. Саша пообещал им, что раньше завтрака не уедет. Теперь можно было спокойно пить чай с брусничной наливкой и яблочным пирогом, прощаясь перед дальней дорогой.

– Когда ты едешь? – спросила Прасковья по-французски, переходя на «tu».

– Пока не решил, – честно ответил Саша. – Может, завтра, может, парой дней позже. Но у меня есть письмо, которое я бы хотел отправить быстрее. Вы не посылаете нынче почту в Петербург?

– Анне написал? – напрямую спросила Прасковья. В последнее время между тёткой и племянницей установилась взаимная неприязнь на почве ревности, но Пушкину женщины друг на друга не жаловались.

Саша пожал плечами и протянул надписанный конверт.

– Это ты удачно спросил, как раз с утра Арсений едет в Петербург с яблоками. Я накажу ему передать.

Пушкин поцеловал её руку в знак признательности. В ответ Прасковья погладила его по щеке. Он перехватил руку и прижал к губам её ладонь.

– Merci beaucoup! – шепнул Александр, подразумевая её великодушие.

Отпустив, спросил, будто между прочим:

– А что вы делаете, когда отправляете своих людей в столицу? Нужны же документы. Неужели каждый раз выправляете? – он потянулся за пирогом, изображая равнодушие к обсуждаемому вопросу.

– Для этого вполне достаточно моей подписи и личной печати, так что сделать подорожный билет совсем нетрудно. Нужно только написать имя, приметы и цель поездки. Я всегда пишу «по семейным надобностям», незачем жандармам знать подробности моей жизни.

Прасковья Александровна подлила в чашки чаю и развернулась к Саше.

– Сдаётся мне, милый друг, задумал ты что-то. Не Псков твоя цель. Бежать хочешь наконец?

– Я даже вслух произносить не буду, хотя твоему дому доверяю, – помедлив, ответил Пушкин. – Считай, что в Псков. И всё.

Назавтра Сашу долго не отпускали. Зизи придумывала всё новые и новые забавы, Анна вздыхала, Прасковья Александровна уставляла стол явствами и напитками, и даже малышки пытались вовлечь его в свои игры, перетягивая внимание. Александр немало выпил, перецеловал всех барышень и насилу вырвался из Тригорского, пообещав не забывать и вернуться как можно скорее.

Уже в сумерках коляска выехала в Михайловское. Со вчерашнего дня погода сильно испортилась. Дул зябкий северный ветер, хлеща по лицу мелкой снежной крупой. Пушкин кутался в плащ и дремал. Вдруг кучер закричал матом, коляска резко вильнула и чуть не завалилась на бок. Александр подскочил, озираясь.

– Что ты такое творишь? – вопросил он возмущённо.

– Глядите, барин, – показал рукой Пётр. – Сидит как ни в чём не бывало! Вот свинья какая!

– Где свинья? – спросонья не понял Саша. – А, заяц? Что?! Опять этот заяц?!

– Тот или другой, не могу знать, Александр Сергеевич, – серьёзно ответил кучер, успокаиваясь. – Да только сиганул прямо под колёса, чуть не перевернулись! А теперь сидит, будто здесь ни при чём. Жаль, ружьишка-то нет.

Под кустом вдали от дороги действительно сидел заяц, отчётливо выделяясь своей белой шубкой на фоне тёмных ветвей и жухлой травы. Пушкину захотелось перекреститься.

Приехав домой, он бросился к няне.

– Вернулся, голубь мой? А мы уже заждались, – со значением сказала она, но Саше было не до того.

– Мамушка! – по-детски воскликнул он, хватая её за руки. – Мамушка! Я видел зайца! Два раза – по дороге туда и обратно. Какие неприятности меня ждут?

– А вот такие! Отец игумен вечером заходил, спрашивал тебя. Хотел звать куда-то на той неделе. Я ответила, что, мол, в Псков барин собирался и сейчас отсутствует, а если передать чего – я передам. А тут Никита Тимофеевич заходит с сундучком. Святой отец как накинулся на него с расспросами: куда, зачем, по какому делу? Никита сперва отвечал, как велено, потом запутался, стушевался, насилу отвязались мы. Дядька твой так расстроился, что второй день тоску заливает. Не знаю, сможет ли ехать. Хоть сама с тобой езжай! Нет надёжных людей вокруг тебя, золотой мой. И ведь если б правда в Псков собирался! – продолжала она, не дождавшись от Саши ответа. – Не ведаю, что понял святой отец, но я-то всё про тебя знаю. Как будто мало барышень в Тригорском! Ну ладно, ладно, не серчай, батюшка, дело молодое. Но душа неспокойна у меня!

Саша и не думал сердиться. Он сперва испугался визита игумена, ведь доложит же, что без разрешения куда-то собрался, пусть даже и в Псков. Потом расстроился, что придётся, возможно, ехать одному, без дядьки. А через мгновенье пришла новая безумная мысль.

– Мамушка, Аринушка, поедем со мной! Ведь права ты, я не в Псков, в Петербург направляюсь, не знаю, надолго ли. У Оли погостишь, она наверняка соскучилась, а потом вернёмся вместе – или останемся тоже вместе. Царь милостив!

– Вот удумал! – всплеснула Родионовна руками. – Стара я, как твой заяц, туда-сюда скакать! Ещё и накажут нас обоих, за своеволие. В мои-то годы! – Она раскраснелась от волнения.

– Ну хорошо, хорошо, пошутил я, – сдал назад Александр. – Не переживай так только. Давай лучше чаю выпьем.

– Пошутил! В мои-то годы! – всё повторяла старушка, собирая на стол.

А Пушкин думал, что мысль была не так уж плоха – Арина Родионовна могла стать пропуском на всех заставах, её доброжелательность и благодушие застили бы глаза любым проверяющим.

Проснувшись на следующий день, Саша надеялся, что проблема с дядькой отпадёт сама собой. Выспится человек, протрезвеет. Вчера, увлёкшись разговором с няней, Пушкин легкомысленно поленился пойти искать Никиту Тимофеевича. Но утро принесло дурные вести.

Арина Родионовна пришла мрачнее тучи, чернее кофея на подносе в её руках.

– Никита болен, – без обиняков бросила она, расставляя посуду на столе. – Горячка. Бредит, на людей кидается, ревмя ревёт. Мужики заперли его в сарае, чтоб проспался. Надеюсь, не обморозится там. – Она подняла взгляд на Сашу. – Тебе нужен надёжный человек. Возьми Архипа Кирилловича. Он, как узнал, что Никита Козлов заболел, всё с тобой просится.

Архип Кириллович Курочкин был садовником в усадьбе, но это только так называлось, на самом деле, Архип ведал всем произрастающим в хозяйстве Михайловского. Кроме того, Курочкин был сметлив на редкость, грамотен, предан семейству Пушкиных и, кстати же, лошадьми правил отменно.

«Пожалуй, это подходящий вариант», – подумал Александр и сразу после торопливо выпитой чашки кофея пошёл искать Архипа.

К обеду все собрались. Было приготовлено крестьянское платье для Саши, ящичек с его обычной одеждой и необходимыми вещами, еда в дорогу. Уже переодевшись, Пушкин сел за стол писать проездной документ:

«Билет сей дан…» «Имя нужно изменить, конечно, и Михайловское тоже не упоминать», – подумал он. «…дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту 2 аршина 4 вершка, волосы тёмнорусые, глаза голубые, бороду бреет…» Саша посмотрел на себя в зеркало. Бакенбардами пришлось пожертвовать, ну ничего, отрастут ещё. А вот выглядит он как-то не очень. Не на свои 26, старше. «…лет 29, да Архипу Курочкину, росту 2 аршина 3 с половиной вершка, волосы светлорусые, брови густые, глазом крив, ряб, лет 45…» Двери распахнулись, вновь отвлекая Сашу от документа, и на пороге возникла няня, одетая по-дорожному, с небольшим узелком в руках.

– Мамушка! – удивился Пушкин. – А ты куда собралась?

– Да я тут подумала, посоображала чуток, – смущаясь, сказала Арина Родионовна, – и решила с вами ехать. Ольгу Сергеевну, голубку мою, и впрямь давненько не видывала, да и тебя, милый друг, отпускать одного не хочется. Не погонишь?

– Не погоню, – улыбнулся Саша. – Но учти, дорога дальняя, тяжело тебе будет!

– Ничего, зато не одна, выдюжу, – пообещала старушка, и Пушкин уверенно дописал:

«…да с ними Ирина Матвеева, волосы седые, глаза синие, лицом полная, лет 67 в удостоверение, что они точно посланы от меня в Санкт-Петербург по собственным моим надобностям, и потому прошу Господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск. Статская советница Прасковья Осипова». Умышленно датировав билет концом ноября, Пушкин приложил свою личную печать, надеясь, что размытые знаки оттиска никто разбирать не станет.

Выезжали в сумерках. Александр планировал ехать не очень быстро, на своих лошадях, и через трое суток, тринадцатого декабря к вечеру, быть в Санкт-Петербурге. Кучера Петра решили не брать, Архипа вполне достаточно, а на время его отдыха Пушкин сам сядет на облучок – Саша любил лошадей и умел с ними управляться. Арину Родионовну укутали потеплее, Александр настоял на ещё паре одеял в ноги, чтобы старушка не простудилась. И легенду придумал с её участием: мол, сопровождаем няню в столицу на новое место, по велению помещицы Осиповой.

– Ну, с богом! – Архип Кириллович привстал на облучке, щёлкнул вожжами, и лошади послушно тронулись.

Повозка уже выезжала из Михайловского, сворачивая на большую дорогу, когда беспокойно вглядывавшийся в сумрак Александр заметил игумена Святогорского монастыря Иону, который неторопливо шёл в сторону усадьбы. Надвинув шапку поглубже на лоб, Саша отвернулся. Встретить в дороге монаха – само по себе дурная примета, ещё пострашнее зайцев, но дело было даже не в этом. Иона шёл, несомненно, к нему и теперь точно будет знать, что Пушкин уехал в Псков – без разрешения, без проездных документов. Глухое раздражение поднялось в душе Александра. Сколько можно быть ссыльным, будто подневольным рабом, не имея свободы передвигаться, куда хочется! С другой стороны, игумен наверняка доложит предводителю дворянства, они оба надзирали за Пушкиным в его деревне, а потом и выше… Неизвестно, что решат с ним делать дальше, за границу точно не выпустят!

Саша уже протянул руку к Архипу, собираясь сказать ему поворачивать назад, но глянул на умиротворённую, не заметившую монаха няню и передумал. Ведь никак не удастся объяснить Ионе, куда они ездили втроём на ночь глядя, да ещё и в крестьянском платье.

Пока Александр рассуждал да сомневался, лошади продолжали свой бег, и вскоре поворачивать назад стало совсем глупо. Путь лежал в Петербург.

Глава 2. Тучи сгущаются

Он был недостаточно виновным, чтобы быть казнённым,

но слишком виновным для того, чтобы остаться на свободе.

А. Дюма «Чёрный тюльпан»

По подмороженной грязи крестьянская повозка шла легко, и Пушкин порадовался, что ради полноты маскировки не поехал на своей коляске – та бы переломала рессоры на первой же кочке. Пару лошадей выбрал Архип – самых выносливых, но таких же некрасивых, как он сам. У левой не хватало кусочка уха, грива правой была обстрижена криво чьей-то неловкой рукой, да ещё и завивалась на отдельных прядях. Саша смотрел на дорогу и лошадей, освещаемых фонарём с перекладины облучка, пока монотонность дороги не сморила его. Няня давно спала, укутанная одеялами.

Проснулся Александр от шума проезжающего экипажа. Их повозка не двигалась, лошади были выпряжены и, стреноженные, жевали жухлую траву.

– Псков, – кратко сообщил Архип, увидев, что Пушкин открыл глаза. – Я решил без вашего ведома никуда не заезжать. Да и отдохнуть лошадкам надобно.

– Да, хорошо, и ты отдохни.

Няня уже проснулась и шуршала кулёчками с холодной телятиной и сыром. Позавтракали вместе, и Саша сменил Архипа на облучке.

Ехали, минуя большие станции, стараясь не останавливаться там, где Пушкина могли узнать. Арина Родионовна, действительно, своим присутствием смягчала проверяющих на заставах. Один раз у них даже вовсе забыли попросить документы, увлёкшись разговором с няней.

Тринадцатого утром проехали Лугу, Саша уже начал строить планы на вечер в Петербурге – до этого он и думать боялся, чтобы не сглазить. На облучке снова сидел Архип.

– Свет мой, глянь-ка, какие чёрные тучи набежали, не буран ли? – сказала няня, отвлекая Александра от мечтаний.

Тучи и правда сгущались, поднимаясь с северного горизонта. Казалось, что повозка едет прямо в эту зловещую темноту.

– Да, барин, – громко подтвердил Архип через свист усиливающегося ветра, – погода портится. Надо остановиться.

До ближайшей станции было ещё вёрст семь, судя по тому, насколько они отъехали от предыдущей.

– Успеем, гони! – крикнул Саша, оживляясь.

Отдохнувшие лошади послушно ускорили бег. Когда станция была уже видна невдалеке, повалил снег, засыпая дорогу, телегу, залепляя глаза. Сильный ветер мешал повозке двигаться с прежней скоростью, но всё же изрядно продрогшие путники через четверть часа смогли спрятаться от разбушевавшейся стихии в станционном домике.

– Ну вот и зима пришла, – философски сказала Арина Родионовна, встряхивая запорошенную шаль.

Саша спросил у смотрителя чаю для всех и уже выпил торопливо стакан кипятка, согреваясь. За окнами бушевала метель. Старичок-хозяин даже зажёг лампу, чтобы разглядеть подорожную – так темно стало в доме. Казалось, действительно наступил зимний вечер.

– Похоже, мы тут застряли, – сказал Архип, входя в дом. Вместе с ним в тепло ворвались несколько снежинок и растаяли в воздухе. Архип задержался, чтобы определить лошадок под навес и прикрыть от снега, летящего во всех направлениях, повозку. – Дорогу уже замело, здесь нужны сани, а не наша телега.

«Это всё зайцы», – сердито подумал Пушкин, но вслух сказал:

– Подождём! Первый снег не бывает надолго, правда, Арина Родионовна?

– Верно, есть такая примета, сокол мой, первый снег завсегда быстро тает. – Няня тяжело опустилась на скамью. – Отдохнём, пожалуй, куда нам торопиться-то?

Следующие пару часов Саша явственно ощущал себя подобно подушечке для иголок девиц Осиповых. К счастью, нервическое состояние притуплялось тем фактом, что назад пути уже не было… Да, ещё няня! Мамушке бы никак не понравились его метания. Арина Родионовна была женщиной уравновешенной и в других ценила то же. Решился делать – делай.

Подуспокоившись и употребив взятые у смотрителя расстегаи со щами, путники пригрелись и продремали почти до вечера. Ветер тем временем стих, и Архип вышел проверить лошадей. Вернувшись, он сказал:

– Намело! Но ждать нам нечего – впереди зима, снега будет больше с каждым днём. Сейчас спокойно, хорошо.

Отдохнувший Пушкин постановил ехать. Арина Родионовна чуть покосилась на него, но промолчала. Они тронулись в ночь. По ровному шли ходко, чуть тормозя колёсами в намётах, но в сугробах вязли, замедляя ход.

– Эдак мы никогда не приедем! – сердился Саша.

Но к утру на фоне посветлевшего неба показались башни и шпили Петербурга.

По Киевскому тракту въехали в город. Снова поднялся ветер, он нёс снег прямо в лицо и крутил позёмку по булыжной мостовой. На заставе высокий жандарм в летах вздохнул, глядя на Родионовну:

– Куда ж вас, бабушка, принесло-то так невовремя? Неужто мужики без вас не справятся?

– С воспитанием малых деток? – удивилась няня. – Как же им справиться! А детки, оне в любую пору рождаются, нас не спрашивают.

– И то верно, – снова вздохнул жандарм. – Берегите себя.

Пушкин, усиленно старавшийся не привлекать внимания, чуть не поперхнулся от неожиданно участливого тона военного чина. Впрочем, Александр был рад, что их быстро пропустили. Его и так уже била дрожь от ожидания.

В городе было не протолкнуться от колясок, карет и всевозможных повозок. Саша расслабился – узнать его в такой толпе мог только кто-то очень хорошо знакомый.

– Куда править? – хрипло спросил с облучка Архип.

– Пока прямо на север, доедем до Мойки – высадишь меня у Рылеева, а няню отвезёшь к барыне. Потом вернёшься ко мне. Только не говори родителям, что я здесь, постарайся вообще не попасться им на глаза. Мамушка, ты тоже пока молчи, пожалуйста.

Арина Родионовна задумчиво пожевала губу, потом ответила:

– Нет, сударь мой, обманывать и не проси. Не могу я врать людям, сделавшим мне столько добра. Даже ради вашего спокойствия, Александр Сергеевич.

Саша хотел было возмутиться, но отвлёкся на звук выстрелов откуда-то спереди. Повозка как раз въехала на Обуховский мост через Фонтанку и встала в заторе. Александр приподнялся, чтобы посмотреть, что там происходит, и чуть не вывалился из телеги от неожиданности, когда его окликнули:

– Пушкин! Ты, что ли?

Саша обернулся. «Франт», то есть камер-юнкер Александр Михайлович Горчаков, выпускник Царскосельского лицея, а ныне дипломат в Лондоне, действительно выглядел франтом: напудренный парик, круглые очки на узком, гладковыбритом лице, щегольской плащ с белой меховой опушкой. И карета у него была не чета Сашиной колымаге. Пушкин устыдился своего крестьянского тулупа и потрёпанного вида, забыв на мгновенье, что он здесь инкогнито.

– Присягать его императорскому величеству Николаю Первому приехал? – продолжал дипломат, не дожидаясь ответа. – Но почему в таком виде?

– Привет, Горчаков, – сказал Александр, поняв, что узнан окончательно. – Николаю Первому?? Постой, почему Николаю? Разве не Константину?

– Ты в своей деревне отстал от жизни, – засмеялся Горчаков. – Константину мы присягали полмесяца тому назад, но он отказался от престола в пользу брата. Я сейчас еду во дворец, а ты куда?

– К одному знакомому, – не стал откровенничать Пушкин. – Послушай, Александр, помнишь, ты как-то говорил, что можешь сделать выездной паспорт? Очень нужно теперь.

Горчаков ещё раз окинул взглядом телегу, крестьянские одежды Саши и его спутников и, помедлив, ответил:

– Сделаю. Куда привезти?

– Давай к Пущину. Я всё равно к нему собираюсь зайти на днях. Спасибо, друг!

В этот момент движение на мосту восстановилось и, понукаемые криками сзади, кучера обеих повозок погнали лошадей дальше.

Дипломат махнул рукой, мол, увидимся, и скрылся в глубине кареты. За Фонтанкой Горчаков повернул направо, а Пушкин – налево.

Выстрелы, однако, не смолкали, напротив, становились громче. Улицы наполнились людьми в форме. Навстречу, пересекая проспект, прошёл пехотный полк. Няня занервничала:

– Свет мой Александр Сергеевич, может, не стоит нам туда ехать? Когда власть меняется, в столице всегда неспокойно. Ох, зря я согласилась с тобой отправиться! – причитала она, забыв, что сама напросилась сопровождать Сашу.

Нянина тревога передалась Пушкину. Про Керн он и не думал вовсе. Жаль было только паспорта, о котором уже договорился с Горчаковым, и встречи с Жанно. Но и попасть в полымя было страшно. Если оказаться замешанным в ни много ни мало – государственном перевороте, то сошлют гораздо дальше Михайловского. А то ведь и головы можно лишиться!

На набережной Мойки стоял разъезд кавалергардов. Архип придержал лошадей, и, не зная, что делать, обернулся на барина. На лице Пушкина отразилось страдание:

– Поворачивай! – крикнул он. – Едем обратно!

Архип если и удивился, то виду не подал.

– В имение? – только уточнил он и, получив утвердительный кивок, с гиканьем развернул лошадей.

Собственная трусость повергла Сашу в уныние, всю обратную дорогу он угрюмо молчал. Няня старалась сгладить его тягостное настроение и без умолку рассказывала разные народные истории и сказки. Пушкин слушал, не вникая. Он переживал о друзьях, которые наверняка попали в заваруху, и теперь их ждёт страшная участь. То, что сам он, возможно, избег опасности, Сашу не радовало. Ощущение нависшего над головой меча не покидало его.

Вернувшись в Михайловское, Пушкин, едва переодевшись, велел топить печи и камин в зале.

– Это правильно! – одобрила няня. – Надо прогреться с дороги – не застудились бы.

Но Александр думал не об этом. Пройдя в свою комнату, он выгреб из шкафа все бумаги и письма, хранившиеся в кажущемся беспорядке – в действительности, сам автор точно знал, где что лежит. Из большой кучи, образовавшейся на старом ломберном столе, служившим ему письменным, Пушкин выудил дневники, философско-политические заметки о России, немного самых острых стихов, а также часть писем от тех друзей, которые, он был уверен, замешаны в восстании. Стопка бумаг оказалась такой вышины, что падала без поддержки – пришлось перехватить её лентой, чтоб донести до зала. Камин уже пылал. Не зажигая свечей, Саша сел на корточки у огня и стал педантично, небольшими порциями скармливать пламени все свои революционные мысли и идеи.

Когда догорели последние листы, он задумался. Казалось бы, избавившись от papiers compromettants, ссыльный поэт обезопасил свои тылы. Но ощущение чего-то недоделанного словно зудело в мозгу – как некая заноза. Проворочавшись всю ночь в постели, едва рассвело Пушкин велел закладывать коляску. Удивлённой няне признался, что хочет ехать в Тригорское.

Нынче Прасковья Александровна чувствовала себя изрядно лучше, чем в прошлый Сашин приезд. Посему желанный гость был окружён большим вниманием хозяйки.

– Чую я, друг мой, – обронила она, придвинувшись поближе, – что-то тебя гнетёт. Не узнал ли ты в Пскове… – она выделила название города, – чего-нибудь государственного?

– Это вы у нас всегда первая узнаёте новости, – уклонился от ответа Пушкин. – Кстати, воротился ли Арсений? Быть может, есть письма для меня? – попытался сменить он тему.

Прасковья Александровна подняла брови.

– Вы почти пророк, милый мой! Писем нет, Анна ещё в Риге, с мужем, – она осуждающе взглянула на Сашу. – А вот Арсений и впрямь воротился с новостями! Так торопился, что даже лошадей там бросил, ехал на почтовых.

Пушкин выжидающе молчал, боясь выдать свою осведомлённость.

– Правда, в то, что он говорит, верится с трудом, – продолжала хозяйка. – Будто бы Константин пошёл на Николая, а на площади у Сената пушки палят, и моря крови на льду Невы.

Сашино сердце застучало так, что, казалось, услышит Прасковья Александровна.

– Чьей крови? – глухо спросил он.

– Войска вроде бы на площади стояли, и много простого люда, – волнуясь, пояснила женщина. – Я думаю, Арсений всё перепутал да и сбежал оттуда при первом пушечном выстреле. Помните, вы ещё летом говорили мне, что будет бунт?

Александр почувствовал, что ещё немного – и сползёт на пол. Поэтому он вскочил и начал нервно расхаживать по комнате.

– Да! – вскрикнул он, видя перед внутренним взором Жанно, Кюхлю и всех, кто был ему дорог, в крови. – Я знал! Про Константина – чушь. Это всё они! Дворяне, офицеры, – пояснил он, обернувшись к Прасковье Александровне. – Я не остался с ними… – обессилев окончательно, Пушкин рухнул в кресло.