Der Kamerad. Один товарищ

И я решил попытаться спустить все на тормозах – точнее, согласовать несогласуемое.

Именно несогласуемое, поскольку прошло время и события сделались необратимыми. Несколько месяцев шли претензионные препирательства с поставщиком – турецким заводом стеклотары, одним из немногих работающих предприятий нашего города – который был разъярен не столько убытком, сколько ситуацией, в которой наша фирма опростоволосилась из-за безголовой девчонки, думавшей лишь о новогодних фейерверках и положившейся на исполнителя, которому не стоило доверять даже перевозку ящика водки в багажнике «жигулей». А мое начальство считало, что я должен делать в филиале всё за всех, хоть и получать лишь свою зарплату.

В какой-то момент я был готов оплатить убытки из своей зарплаты и снарядить на «Балтику» повторную отправку, но выяснилось, что пивовары непрерывно обновляют продукцию и бутылки такого дизайна уже не используются.

Когда страсти достигли высшей точки, я оказался перед альтернативой. Мне позвонили от поставщика и предложили приехать для урегулирования спора. Начальница отдела сбыта честно сказала, что мне предложат выбрать между актом о признании суммы ущерба и официальным уведомлением о разрыве отношений, означающим потерю ключевого клиента, одного из главных в регионе. Попросив отсрочки, я позвонил президенту, но его телефон оказался отключенным. Генеральный директор «Ифеки» – ни за что не отвечающий тридцатипятилетний медузоподобный полудурок с весьма подходящей фамилией Тюльнёв – велел «действовать по обстоятельствам», хотя вопросы такого порядка всегда решались на уровне московского генералитета.

Действовав, как диктовали те самые обстоятельства, я подписал акт и договорился о выгодном для нас погашении ущерба путем взаимозачета. Ценой неимоверных усилий и даже унижений с моей стороны клиент был сохранен.

Но я чувствовал, что как бы ни легли следующие карты, в этой фирме мне уже не жить.

Так оно и оказалось.

Через несколько дней мне позвонил президент и, имитируя искреннее удивление, сказал, что к нему зашел генеральный директор, который впервые слышит и о подписанном мною акте и о разорванном на моих глазах убийственном письме. Разговор с непосредственным начальником я не записал, глупо положившись на честность, само слово о которой было неприменимым в отношении с московскими работодателями. Хотя, конечно, даже диктофон – которого у меня не было – вряд ли бы мог помочь, руководство знало, что в любом случае я буду уволен. Ведь я выполнил свою задачу, за год расширил филиал, набрал штат и отремонтировал целый этаж старого здания, потратив смехотворную сумму. Я слишком поздно понял, что, обещая золотые горы в дальнейшем, нанимали меня на один год для выполнения одной задачи с тем, чтобы заменить следующим рабом за такую же зарплату с такими же обещаниями. Наемные работники для Москвы всегда были рабами, никем иным быть и не могли.

Приезд басовитого программиста на новеньком «мерседесе» S-класса это подтвердил.

Я не помню, каким образом доехал из офиса до дома.

Увольнение было катастрофой. Остаться без работы в сорок восемь лет значило уже нигде не устроиться по-нормальному, в этом заключался весь ужас моего положения.

Прежде, случалось, люди медленно шли ко дну, но у них все же оставался какой-то шанс вынырнуть. Теперь за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы.

Я в один миг стал никем.

Я пил всю ночь, методично наполняя себя водкой. Жена была в Турции, мне никто не мог помешать. Я довел себя до состояния, которое не позволило бы совершить какой-нибудь неразумный поступок. Хотя неразумнее того, до чего я уже довел свою жизнь, быть не могло.

Наутро, с трудом выбравшись из постели, найдя вслепую и выпив в один прием полуторалитровую бутылку минеральной воды, я раскрыл глаза. В отчаянии подошел к окну, посмотрел на стоящую перед подъездом служебную машину, с которой вот-вот предстояло расстаться, и подумал, что все бесполезно.

Я мог рвать на себе одежды и посыпать голову пеплом, но это ничего, абсолютно ничего не могло изменить.

Я не мог лично расправиться с богатеньким выкормышем Евгением Александровичем Баваевым. Прорежь я все четыре колеса его лимузина, стоящего по моей договоренности на внутренней парковке арендодателя – он бы достал из барсетки пачку денег и через полчаса сюда не только привезли бы новый комплект, но и заменили все на месте. Наш убогий город славился некриминальностью, здесь было негде купить радиомины, чтобы взорвать его вместе с черной машиной.

Я бы с наслаждением навредил самой фирме, парализовал на время ее деятельность: уничтожил клиентские базы, стер отчеты, испортил 1С. Но мне бы не удалось разбить хорошим пинком чудовищно дорогой сервер, за которым когда-то я лично ездил в Казань. И физическая сеть и пароли были в руках сисадмина – белесого киселеподобного юноши, нанятого мною и до работы в «Ифеко» разводившего персидских кошек.

Я оказался не в состоянии сделать что-то лично для себя. Имея формальную власть над филиалом, фактически я был таким же бессильным, как и прочие работники: отвечая за все, не имел доступа к средствам, которыми ведала бухгалтерша. И, уходя в никуда, я даже не имел возможности опустошить банковский счет, поскольку наше подразделение такового не имело.

Единственно, что я смог сделать – это залить по служебной карте полный бак бензина жене.

Хотя, конечно, хозяин был прав, поступив со мной по-скотски: любой бизнес основывался на деньгах, у кого-то украденных, и продолжался за счет скотства по отношению ко всем.

Начисленные отпускные не решали проблем, на них я не прожил бы и пары месяцев. Единственно разумным в данной ситуации мне показалось не менять планов – уехать в Турцию, на две недели оторваться от действительности перед тем, как погрузиться в смертную пучину отчаяния. Отдохнуть хотя бы потому, что поиск новой точки приложения моих никому не нужных способностей в скором времени требовал новых сил, а их у меня уже не осталось.

Я махнул на все рукой, снял деньги, поехал в агентство и выкупил путевку.

Разделавшись со мной, миллионер сел в свой «мерседес» и поехал наводить порядки в Омском филиале, а я остался тут – еще при должности, но уже без капли желания работать последнюю неделю.

Я ощущал себя в бреющем полете: с уже почти закончившимся топливом, но еще не потеряв высоты. Кажется, я плохо соображал, что делаю и как собираюсь прожить оставшееся время, но все-таки как-то жил.

Вечером я позвонил домработнице. Таковая у нас имелась: жена всю жизнь мучилась болями в пояснице, а мои работы вечными разъездами не давали возможность мыть полы самому. Эта девушка лет двадцати восьми, студентка-заочница из деревни нуждалась в приработке, убиралась хорошо и приходила раз в неделю по субботам, я позвал ее вне графика. Причина была реальной: жена возвращалась через четыре дня и я хотел встретить ее чистой квартирой. Мы договорились на следующее утро, я доложен был впустить гостью и уехать на работу, оставив ее убираться. Ключей она не имела, но уходя, умела защелкивать за собой ригельный замок.

Намерений, кроме внеплановой уборки, я не имел. Домработница умом не блистала, красотой не отличалась и имела слишком маленькую грудь; в ней я видел только приходящую прислугу, не более того. Но в тот день что-то сместилось в моем восприятии. Девушка явилась точно в назначенное время, я впустил ее, будучи уже одетым для работы, в костюме и при галстуке, и собирался выскользнуть мимо нее на площадку.

Но в последний момент, совершенно неожиданно и в общем не к месту и не к ситуации, владевшей моими мыслями, обратил внимание на ее ноги.

Как ни странно, алкоголизм, не убил во мне мужчину.

Сегодня я сказал бы, что они всего лишь на полметра были короче тех, на которых ходила Лаура. Но тогда я Лауры еще не знал, длины ее ног не представлял, а всего лишь отметил, что нижняя часть домработницы очень хороша, и бедра ее, практически голые под очень короткими шортами, сияют очень заманчиво. К тому же стоял июль, в маршрутке было жарко, и от аромата ее подмышек впору было умереть.

Выскальзывать я не стал; напротив, запер дверь и предложил ей выпить кофе.

Домработница удивилась донельзя, но предложение приняла. И пока она, не имея аристократических вкусов, сидела у круглого стола на нашей уютной кухне и ждала, когда ароматно дымящийся напиток остынет до температуры столовского чая, я удалился в гостиную и вышел на балкон. Оттуда позвонил в офис и довольно жестко сказался внезапно больным – к чести президента, он не обнародовал сразу мое увольнение, и перед сотрудниками я еще имел статус начальника. А возвращаясь на кухню, прихватил из стенного шкафа матовую бутылку «Арпи