Тот самый снег. Я и он, она и я

Но почему он назвал меня чужим именем? В этом, вероятно, еще предстояло разобраться.

И что обозначали другие буквы?

Я подумала, что пытаюсь раскусить классификацию математика, очевидно важную для его воспоминаний.

Сделав паузу, я опять отвернулась к окну.

Текст дышал цинизмом и в то же время он был столь хорош, что его хотелось читать медленно, растягивая удовольствие.

«С Юлей я познакомился во вторую Троесрандельскую эпопею.

Я уже написал, что специальностей было много, лекции шли по нескольким разным потокам, а в каждом из них, даже в каждой группе имелись обособленном внутренние компании.

В Юлином выделялась кучка «хлебников» – работников хлебокомбината из города Захуяк-Тамак, другого райцентра нашей необъятной области.

Хлебницами были моя Юля, еще одна Юля, Гуля – татарка Гульнара – и Света, староста всей группы.

Они дружили, вчетвером снимали одну и ту же комнату в двухкомнатной квартире 12-этажного дома у полупарализованной бабки, жившей за счет студентов.

Пятой из компании была Татьяна (D11), жившая в частном секторе у тетки».

Прочитав эти слова, я, кажется, кое в чем разобралась.

Имена он сохранил подлинными все за исключением моего и Галькиного. Видимо, не хотел раскрывать меня всему миру, а ее переобозначил для сохранения одинаковости.

Сравнив себя с Зоей «А6», я догадалась, что к классу «А» он отнес женщин, которых имел. Но ни вторую «Юлю» – то есть толстенькую Галю – ни Гульку, ни старосту Светку, готовую вспрыгнуть на любого мужика, он не только не имел, но не проявлял к ним мужского внимания.

Лифчик «D11» имел чашечки «D», я – «А11» – тогда носила именно «А»; можно было подумать, что Никоновские классы соответствуют размерам. Ирину «С3» я не видела, но староста Наташа до «D» не дотягивала. Видимо, все-таки он систематизировал своих женщин не по лифчикам. Подумав о том, я вспомнила, как Танька уже много позже рассказывала, что Никонов щупал ее, один раз и одетую. Сопоставив буквы, я догадалась, что «1D7» он тоже исследовал вскользь, несмотря на единицу перед буквой. А вот Ирина с разными сосками перед ним раздевалась, смысл «С» тоже стал ясен.

Разгадывать ребусы я любила еще школьницей.

Сейчас невольно улыбнулась, довольная собой: раскрытие математической системы для коммерческого директора-хлебопека было серьезной победой.

Но в то же время, прочитав о женщинах из нашей академии, краешком прошедших через него, я ощутила запоздавший на двадцать лет укол ревности.

Ведь эта Наташа существовала в его жизни параллельно со мной.

«Незадолго до экзамена староста «хлебниц» отвела меня в сторону.

После короткого разговора она позвала меня пообедать – не с целой группой, а с компанией самых близких подружек.

(В столовой, находившейся около говнопомоечной академии, кормили дристотиной, и питался я в основном водкой.

Вероятно, по мне это было видно, добрая женщина меня пожалела.

По крайней мере, так мне подумалось.)

Разумеется, я согласился; поесть в компании я любил не меньше, чем выпить.

Не дожидаясь намека, я тут же добавил что девушки, меня накормившие, получат отметки просто так».

Я вспомнила, как все было. Вспомнила так, будто не прошло двадцати лет.

На самом деле Светка не просто пожалела Никонова, а он страшно нравился ей как мужчина, которого хотелось заполучить в свою компанию. И, видимо, звезды сложились так, что заполучила она его для нас с первой попытки.

Высокого роста, хоть и слегка сутулый и неспортивный, Виктор Викторович всегда носил костюм и белую рубашку с галстуком, был коротко стрижен и гладко выбрит. Из разговоров мы узнали, что помимо математического университета он имеет второе образование – какой-то институт литературы в Москве. Что он лет десять служил внештатным корреспондентом при вечерней газете своего города. Кроме прочего, вернувшись из Ленинграда кандидатом математических наук, он заработал ученое звание «доцента». И это, как я осознала теперь, было лишь малой малостью того, что он представлял из себя.

Но уже тогда я понимала, что Виктор Викторович – не просто очень интересный, а самый интересный человек из всех, кого я знаю; о существовании таких людей я не подозревала в доинститутской жизни. Казалось, что это он, единственным из всех преподов, был москвичом. Он мог говорить на любую тему, а по вечерам пел так, что даже не зная слов, мы подтягивали и хор звучал стройно. Странным казалось то, что в разговоре он картавил, объясняя это «полудворянским» происхождением, а пел чисто. Голос его был так приятен, что мы часто просили исполнить какой-нибудь романс самостоятельно. Он вставал из-за стола, выпивал рюмку водки и, раскинув руки, как Шаляпин, заводил нечто такое, от чего у меня бежали мурашки по позвоночнику…

Впрочем, я запуталась в воспоминаниях: Никонов всерьез вошел в нашу компанию на второй сессии; во время первой он приходил лишь пару раз. Просто он был так хорош, что казалось, будто весь первый курс я провела с ним.

Хотя не понимала до конца, что в нем притягивает так сильно.

В те времена он мне просто нравился. Теперь я понимала, что стоило пойти учиться в ту помоечную академию лишь для того, чтобы встретить на своем пути столь замечательного человека.

Именно замечательного, слово я могла произнести не лукавя.

Не имев проблем с математикой, я не интересовалась закулисными делами Никонова в отношении других студентов, и особенно – студенток. Прочитав откровенную исповедь я не ужаснулась, не стала относиться к нему хуже. Я поняла его, я приняла условия, в которые поставила его жизнь, вынудив заниматься неблагородным делом.

Я знала также, что Виктор Викторович, мягко говоря, нецеломудрен, хотя, как поняла сейчас, сильно преувеличивала его амурные успехи. Но слова о Зое из класса «А» под номером 9, свидетельствовали о том, что к женщинам он относился всерьез.

И еще я до сих пор помнила, как он разговаривал со своей женой.

В те годы средства связи находились в состоянии махрового тюльпана: состояние их было ярким, странным и раздрызганным. Еще использовались пейджеры, кое-кто ходил с транковыми телефонами – увесистыми, как кирпичи и такими же бесполезными. У самых продвинутых появились настоящие мобильные: имелись системы, не использующие СИМ-карт, а привязанные к городским номерам. Я помню это хорошо, потому что в нашей группе был толковый парень, чистой воды технарь, которого невесть каким ветром занесло в «жиро-сальную» шарагу. Повернутый на связи, он не только был осведомлен о происходящем, но делился своими знаниями с окружающими, и мне бывало интересно послушать.

Сотовая связь уже существовала, но роуминга еще не имелось, поэтому преподаватели оккупировали учебную часть и звонили домой по обычному телефону. Один раз я случайно услышала разговор Никонова – нескольких его фраз хватило, чтобы понять, что жену он любит единственную из всех женщин. А внимание к остальным лишь подчеркивало его личность; мужчина, не интересующийся женщинами, всегда казался мне ошибкой природы.

И в школе и в семье меня пытались воспитывать на несуществующих идеалах.

Истинно хороший человек должен был быть белым: кристально честным, верным, непорочным и так далее. Отклонение от любого из требований делало его черным.

А вот Виктор Викторович Никонов казался не белым, не черным, а многоцветным.

«Юле было лет 25, она имела мужа и ребенка.»

Меня не тронула досада от того, что он увеличил мой реальный возраст на два года.

Ведь в самом деле тогда я, замученная жизнью: конвейером на хлебокомбинате, и этой учебой, и семьей, которая с первым мужем несла мало радости – наверняка выглядела старше, чем была.

Как сейчас, проживая совсем иную жизнь, казалась моложе.

«При среднем росте она имела достаточно стройное сложение.

У нее были ярко-зеленые злые глаза, а NAC вызывал сочувствие.

Конечно, его я увидел позже. Но имея привычку при знакомстве с новой женщиной первым делом рассматривать ее грудь, я сразу отметил, что состояние Юлиного бюста характерно для 20—30 летней кормившей женщины, когда система связок Купера разрушена, а жировое окружение, составляющее объем молочной железы, еще не наросло».

Относительно моих глаз преподаватель был стопроцентно прав; в те времена они казались злыми. Это теперь, став самодостаточной и уверенной, я помягчела даже в зелени взгляда.

Я не знала аббревиатуры «NAC», не имела понятия, кто такой Купер и что он связывает – равно как и то, откуда математик знает тонкости о женской груди – но отметила, что Юлин бюст Никонов описал с большой долей снисхождения. На самом деле мои груди тогда казались жалкими мешочками, к которым никогда не вернутся ни упругость, ни размер. Это меня удручало, поскольку я все-таки была молодой и хотела абстрактно нравиться. И я тихо завидовала дуре Таньке, которая, несмотря на двоих детей, в лифчике носила мячи.

Вспомнив те времена, я потрогала свою грудь, спрятанную темно-серым графитовым костюмом английского производства.

Теперь мой бюстгальтер сравнился с Танькиной классификацией: имел чашечки «D». Насчет непонятного «жирового окружения», которое «наросло», Виктор Викторович оказался прав.

Другое дело, что сейчас тяжелая грудь мешала жить, зимой мне становилось тесно в толстой одежде, а летом под ней потело. Этот бюст как нельзя лучше пригодился бы мне в двадцать пять лет или в тридцать, а в сорок три же он напрягал. Как напрягало все, пришедшее по жизни не в срок.

Хотя главное все-таки пришло вовремя.

Я посмотрела на запертую дверь кабинета. Конечно, никто снаружи не мог увидеть моих жестов, догадаться о моем занятии. Да и вообще меня не беспокоили; отключенный секретаршей, внутренний телефон молчал, а звонить мне на сотовый могли только директор, два его заместителя моего уровня и клиенты, которые не могли решить вопросы с моими подчиненными, начальниками отделов сбыта и снабжения. Видимо, сегодня все решалось, мне никто не звонил.

Подумав о возможности уединиться, я вдруг сообразила, что «отлучка» по проблеме сахара шита белыми нитками, поскольку моя красная машина стояла на комбинатской парковке, говоря всем, что я на месте. Но я тут же поняла, что падающий снег успел набросить на нее белое покрывало, скрыть цвет и даже очертания.

Можно было читать дальше, думать и вспоминать.

«Впрочем, Юлина грудь меня не заинтересовала, изучил я ее позже.

Действительно потрясающим элементом ее тела были ноги.

Причем, как ни смешно, их я впервые оценил не в натуре, а на фотографии.

На простой карточке «альбомного» формата размером 9х12 или около того.

Кончался ХХ век, о цифровых фотоаппаратах еще никто не мечтал, но женщины всегда любили фотографироваться.

Мои пиздюшки-хлебницы не являлись исключением».

Ненормативное слово, каким он аттестовал меня и моих академических подружек, в тексте казалось ласковым.

«Каждая привезла альбом, все показывали себя, своих сопливых детей, дебилообразных ебланов мужей, родственников и подруг на бесконечных свадьбах каких-то даунов и имбецилов – людей с печатью вырождения, характерной для периферийных городков».

И опять Никонов ударил в точку; о том, что мой первый муж – не «образный», а самый натуральный дебил, я поняла сама, хотя и позже.

«И вот когда в первый мой визит…

В первый мой визит я из вежливости – из чистой вежливости, никогда не интересовавшись семейными фотохрониками – взял альбом Юли и увидел ее ноги в черных колготках, то понял, что пропал.

Пропал насмерть и необратимо.

И умру, если не заполучу эту женщину.

Нечто подобное, но на порядки более слабое, я испытывал когда-то, увидев очень молодую и очень привередливую Гульшат (А8) – смуглую татарку, чьи черные, как шляпки грибов-рядовок, соски говорили о наличии казахской крови».

Я усмехнулась с определенным восхищением.

Несомненно, Никонов был художником во всем, что касалось женщин и женского тела.

Я не знала, какие соски у казашек; я вообще никогда не интересовалась женскими частями, их цветом и размером, поскольку обладала нормальной ориентацией. Но прочитав, явственно увидела эту Гульшат – «цветок радости» – со шляпками рядовок на груди. Тем более, что грибы я знала и любила, особенно жаренные с луком и картошкой.

«Но Гульшат – если называть вещи своими именами – была просто тощей.

А Юлины ноги казались – не боюсь написать, а потом повторить это слово сколько угодно раз —

самим совершенством

В реальности все сидели вплотную к кухонному столу и ни чьих отдельных ног я нихера не видел.

Но от Юли в альбоме на меня напало наваждение».

Наверное, то в самом деле было наваждением.

Но я невольно отодвинулась от стола, приподняла юбку и вытянула правую ногу перед собой.

Ничего особенного в моих нижних конечностях не имелось; точнее – они были не хуже, но и не лучше, чем у других.

Правда, они до сих пор хранили относительную стройность, несмотря на сидячую работу, я не страдала «зоной галифе». Правда, из-за сидячести мне уже пять лет приходилось носить компрессионные колготки, без которых к вечеру сильно отекала.

По возрасту мои ноги считались красивыми, но в молодости являлись самыми средними.

Просто в нашей маленькой компании Галя имела слишком толстые бедра, Гуля – слишком худые, Татьяна носила чересчур длинные платья. Лишь Света могла покрасоваться, даром что была на восемь лет старше меня…

Но на старосту наш Виктор Викторович не обращал внимания, несмотря на все ее потуги.

На фотографии из маленького альбома я непристойно сверкала черным из-под мини-юбки рядом с тремя скромно одетыми подругами.

Я подумала, что все решил случай.

Будь я в юбке подлиннее или найдись у меня в тот день пара чистых телесных колготок и не пришлось бы надевать черные…

Не случись того, что случилось случайно, и глаз Виктора Викторовича не зацепился бы за мои бедра, коленки и икры.

И он не сопоставил бы меня на фотографии со мной в домашнем халатике и с ногами, спрятанными под край стола.

Не сопоставив, он не увлекся бы мною по-математически абстрактно, несмотря на мой довольно резкий в те годы стиль поведения. И наши отношения не покатились бы дальше по дороге, через двадцать лет приведшей в точку, где ему захотелось написать этот мемуар…

Если бы, если бы, если бы…

Вздохнув, я еще раз осмотрела свою ногу в колготках «Medi» карамельного цвета, купленных за восемь тысяч рублей, одернула подол и снова придвинулась к столу.

Никаких «если бы» не оказалось.

И все пошло так, как пошло.

Хотя, возможно, Виктор Викторович лукавил в мемуаре, описывая мои не в меру прекрасные ноги…

Подумав обо всем, я вернулась к тексту.

«Повторю, что девиц за столом было пять.

У второй Юли были приятно выпирающие грудки размером с небольшие арбузы местного сорта.

Татьяна (D11), мать двоих детей, носила лифчик такого покроя, что ее мячи казались даже не футбольными, а баскетбольными.

Я улыбнулась.

Наши взгляды на Танькины бюсты тех времен, как выяснилось, выражались одинаковыми словами.

«Жопа старосты Светланы стоила тысячи и одной жоп, виденных мною в жизни.

Последняя – мышеобразная серенькая Гуля казалась мягкой и даже интеллигентной. И вела себя как-то особенно, ласково.

А вот моя Юля среди всех была самой вульгарной, злоязыкой.

И настолько неприветливой, что сама надежда поепстись с ней казалась дикой.

Хотя захотел я ее сразу, едва рассмотрел ее в девчоночьем альбомчике».

Я опять улыбнулась, улыбки лились из меня.

Скупые описания подружек поражали точностью.

Признание в желании меня с первого взгляда подкупило.

На самом деле, на той фотке меня можно было признать за проститутку. Познав к тому времени лишь своего «дебилообразного» мужа, я вела себя так, будто переспала со всем городом.

«С этими молодыми женщинами, которых для себя я именовал «девчонками» даром, что старшая из них была моложе меня всего на десять лет, мне было хорошо, как никогда в жизни.

Чтобы им стало так же хорошо со мной, за обедом я объявил, что не могу проставить им оценки прямо сейчас, поскольку деканат может поменять порядок экзаменов, но всем гарантирован успех.

Что девчонки могут ни о чем не волноваться, есть, пить и радоваться жизни, вообще не ходить на математику.

Правда, они ходили исправно: то ли по инерции, то ли пытаясь показать, что им не безразличен мой предмет. И, несмотря на то, что мне самому мой пиздопредмет давно остопездел, внимание было приятно.

Затем настала сессия.

Причем гораздо раньше, чем того хотелось.

Во всяком случае, я еще не заграбастал всех желаемых денег, не выпил очередную бочку водки и не совершил всех попыток в поиске тел.

Я расставил «хлебницам» обещанные «пятерки» в ведомость и мы договорились, что вечером я к ним приду.

Учебная часть поставила математику в конец, и этот вечер был самым последним: закрыв сессию, девчонки уезжали домой».

Прочитав слова про «самый последний вечер», я ощутила невнятное томление.

Такого я не ощущала давно, забыла и даже не подозревала, что подобное может вернуться.

Впрочем, ни во что серьезное оно не разрешилось; пришло внезапно и еще быстрее ушло.

Но все-таки пришло на минутку и тому имелись причины. Ведь именно в тот вечер началось наше падение…

Точнее, восхождение в вершине, на которой мы оказались несколько месяцев спустя.

Я сделала глубокий вдох и подумала, что перед следующим этапом чтения стоит принять еще порцию кофе.

А потом взглянула на часы и поняла, что подошло время обеда.

Удовольствие следовало дозировать, никуда не спеша.

Я выключила планшет, бесшумно открыла дверь, выскользнула в коридор и как следует погрохотала, чтобы из соседних кабинетов казалось, будто я только что вернулась.

Потом снова все заперла и пошла в комбинатскую столовую, где кормили очень дешево, но вкуснее, чем в большинстве местных ресторанов.

3

Пообедав, перекинувшись словами средней строгости с подчиненными, я пошла обратно.

Точнее, почти побежала: нескромный мемуар Никонова тянул к себе все сильнее.

По дороге я заглянула в приемную, которая находилась у входа в «начальственный» отсек этажа. Секретарша сообщила, что директор уехал в город и вряд ли появится до вечера. Этот факт обрадовал: обстоятельства давали мне возможность без спешки насладиться чтением.

И памятью о тех временах и мне самой тех времен.

Наврав, будто я кое о чем договорилась насчет сахара, но еще не поняла до конца, о чем именно, что сейчас нужно сесть за компьютер, почитать условия, оценить ситуацию в целом, попросила ни с кем не соединять, считая меня в отлучке.

Милая девушка поверила; именно такая деятельность входила в обязанности коммерческого директора.

Я вернулась к себе.

Надежно заперлась.

Еще немного потянула время.

С непонятной целью перекрасилась перед «ростовым» зеркалом: стерла с губ размазанную помаду и навела их заново.

Вылила на газон за окно остатки старой воды, набрала из кулера новый чайник, вскипятила, заварила послеобеденный кофе.

Выпила его медленно-медленно, стоя у окна и любуясь еще более медленными снежинками.

Мой кабинет выходил на фасад, внизу бежала улица. Машины, припаркованные у противоположного поребрика, были занесены до самых колес, наверняка столь же неузнаваемой стала и моя машина во внутреннем дворе комбината.

Успокоившись окончательно, я опять сделала губы – поправила в одном месте, которое показалось неизящным.

Еще полминуты рассматривала себя в зеркале, своим нынешним видом осталась довольна, хотя и не сильно о нем заботилась.

Шагнула за свой уютный стол, села удобнее некуда в свое мягкое кресло.

На всякий случай перевела сотовый на вибрацию, чтобы ненужный звонок слишком резко не выдернул из прошлого.

И наконец, включила планшет.

«Когда я пришел, то оказалось, что Гуля уже уехала, а Света собирает вещи.

Я как-то сразу стал для них своим, при мне можно было делать что угодно, хоть вынимать косточки из бюстгальтеров и сортировать по цветам трусы.

На полу лежала раскрытая сумка, на столе, и стульях валялись кучи тряпок, которые староста «хлебниц» запихивала, утрамбовывала, доставала обратно, перекладывала иным образом и снова пыталась трамбовать.

Словно на физзарядке, она нагибалась и распрямлялась, и вытирала локтем пот, потому что в убогой квартирке было жарко. В отличие от нашего общежития, где стоял ледяной холод, новые дома в Троедрищенске отапливались хорошо.

Длинная юбка с разрезом, обычная и привычная, ей сейчас мешала.

Ни капли меня не стесняясь, староста стащила ее, бросила на стул, и осталась в темно-синих колготках.

Я сидел на диване, перед моими глазами маячил неимоверно круглый и заманчивый Светкин зад.

Трусы чернели под плотным эластиком, края белой прокладки сияли.

Я видел это – и сидел, как пень.

До сих пор проклинаю себя за то, что не сказал простейших, но могущественных слов:

– Ну, Светка, и классная же у тебя жопа!

Или – еще лучше – не подошел и не попробовал ее на упругость».

В самом деле, автор, как и везде, не лукавил.

Дома староста ходила в кофточке и колготках, пренебрегая юбками, платьями, брюками или халатами. Нас она не стеснялась, да мы на нее и не смотрели.

Но можно было догадаться, как отреагировал на зрелище ее задницы Виктор Викторович, который оставался, прежде всего, мужчиной.

Я представила, как он сидит на диване – на том самом диване, на котором спустя некоторое время…

Диван этот уже давно сгнил на свалке, но мысль о нем была неожиданно приятной.

«Сейчас я уверен, что ответом был бы быстрый, горячий и полный взаимной благодарности акт, неведомый никому.

Точнее – обоюдоудовольственная спонтанная поёбка, какие не просто случались в моей жизни редко, а могли быть пересчитаны по пальцам.

Ведь даже Гульшат (А8), сумрачную татарку с казахскими сосками, я возжелал в тот миг, как увидел, но отпипирил лишь через неделю при встрече, назначенной для других целей.

Кругложопая Светлана отозвалась бы, наверное на первое мое движение.

Но я движения не сделал.

Сделав, следующую сессию я провел бы в счастливом незаконном браке. Староста не была ханжой и наверняка приходила бы ночевать в общежитие, а может быть, даже осталась со мной жить.

С ней мне было бы просто даже потому, что ее звали так же, как мою жену.

Да, подумав об этом, сейчас я поверил, что мы могли сделать так, наплевав на ее сокурсников и моих коллег, ничего не скрывая и потому ничего не боясь.

Мы жили бы вместе и все свободное время ебались.

Еблись бы весело, еблись яростно, еблись до усрачки – но наебавшись, все равно думали о том, как скорее прийти в себя, снова соединиться и ебаться уже до полного опизденения.»

На этом месте я оторвалась от планшета и опять улыбнулась – смущенно и грустно.

Смущенно оттого, что очередной заряд Никоновской брани вкупе с описанием возможного процесса показался мне чрезмерным.

А грустно потому, что в очередной раз стало ясным, насколько обделен был автор в мужской жизни, если запоздало мечтал о нашей Светке, которую любовники бросали от нестерпимой скуки в постели.

Не знав ее близко, мой преподаватель, видимо, писал в состоянии ослепления.

Ослеплен он был как неудовлетворенный по жизни, о чем говорили следующие строки.

«Возможно, единственный раз в жизни я был бы сексуально сыт без всяких проблем целых три или четыре недели.

Тем более – что будет пояснено потом – я, кажется, нравился этой Светлане.