Науки о психике. Завершение эпохи кризиса
Между тем, углубленный эпистемологический анализ рассматриваемого параллелизма именно такие аргументы и предоставляет. Речь в данном случае идет об идентификации скрытых переменных, используемых в конструировании будто бы «объективной» панорамы реальности, на примере альтернативного решения известных парадоксов (апорий) Зенона Элейского, Заинтересованное обсуждение этих парадоксов-апорий ведется ужу два с лишним тысячелетия без какого-либо удовлетворительного результата. Ибо здесь, как в увеличительном зеркале, высвечиваются все «нестыковки» упрощенного понимания сложнейшей категории того, что именуется реальностью. Так, например, с позиции вышеприведенных фундаментальных допущений наиболее известная апория Зенона «Ахилл» решается за счет линейной логики дифференциального исчисления Ньютона-Лейбница, которая оперируют понятием «предел». Суть использования данной методологии применительно к решаемому парадоксу следующая. Расстояние и время в гипотетической истории состязания Ахилла и черепахи с каждым анализируемым отрезком уменьшаются. Таким образом, вычисляя время, нужное Ахиллу для того, чтобы обогнать черепаху, мы складываем бесконечное число малых интервалов времени. Тем не менее, общая сумма всех этих интервалов не бесконечна, а равна некоторому числу (пределу) общего объема времени, за которое Ахилл догонит черепаху). Однако при этом не афишируется скрытое допущение авторов в отношении того, что параметры времени и пространства, в которых происходит это эпохальное состязаний, остаются неизменными (т. е. «объективными» и независимыми от сознания внешнего наблюдателя и включенных в данный процесс участников участников), а значит – такой же «объективной» и неизменной будет итоговая информация о динамике и результатах исторического забега. Между тем, в самих условиях апории как минимум сокрыто допущение того, что: 1) для внешнего наблюдателя отслеживание процесса движения Ахилла и черепахи возможно «внутри» момента настоящего; 2) возможно бесконечное дробление моментов времени – т. е. прогрессивное уменьшение параметров импульсной активности моментов настоящего, которые в какой угодно совокупности так и не достигнут и не превзойдут темпоральных границ этого первичного момента настоящего, «внутри» которого продолжается действие; 3) у всех участников этого процесса, включая внешнего наблюдателя, совершается скрытая подмена «дробных» характеристик импульсной активности сознания-времени (т. е. пластичных моментов настоящего) на «естественные»; 4) в условиях прогрессирующего темпорального дробления реальности все участники процесса сохраняют свою целостность, объектность и субъектность; 5) в этих же условиях сохраняется содержательный смысл рассматриваемого парадокса Зенона. Избавляя читателей от избыточных деталей по моделированию исследуемой ситуации с соблюдением перечисленных и многих других скрытых допущений, укажем лишь на то, что в этом случае прав оказывается Зенон, а не апостолы «настоящей» науки Ньютон и Лейбниц. В генерируемых таким образом темпоральных планах объемной реальности Ахилл не догоняет черепаху. Но подлинную ценность здесь имеет иллюстрация тесной взаимозависимости импульсной активности психического по генерации актуальных (контурируемых) планов реальности с соответствующими характеристиками времени, пространства, информации. То есть, представленная в преамбуле настоящего фрагмента текста система фундаментальных допущений, по крайней мере в отношении своей первой позиции – «существует объективно-автономный мир, независимый от нашего сознания» – неверна. А поскольку в действительности мы имеем дело с первичной информацией о реальности (не путать с растиражированным понятием когнитивных карт – это вторичная информация —), а не с неотформатированным за счет импульсных характеристик сознания-времени, а значит и не проявленным в соответствующих информационных планах, статусом этой сложнейшей категории, то неверна и разделительная конструкция авт. психо-информационного параллелизма.
И теперь к самим аргументам в пользу обновленного понимания реальности, выводимым на основании проведенного эпистемологического анализа: любая попытка «удаления» генеративного импульса психического из актуальных (контурируемых) планов реальности неизбежно приводит к коллапсу этого плана и свертыванию «больших» измерений контурируемой реальности – времени, пространства, первичной информации. Уточненное сущностное решение проблемы в ключе всего сказанного, заключается в имплементации соответствующих импульсных характеристик сознания-времени в любые модели-формулы генерируемых планов реальности. психофизического параллелизма,
Первичная («объективная») информация о реальности, как, собственно, и другие «близко-родственные» измерения этой сложнейшей категории – время и пространство – есть продукт генеративной активности психического, и отдельно от «бытия» этого сверхважного компонента контурируемой реальности существовать не может. Данный аргумент не является таким уж новым. Сходные идеи выдвигал русский философ Сергей Алексеевич Аскольдов (1922), в частности утверждая, что «… так называемая область материальных изменений теряет всякое значение… если отмыслить от нее сознание наблюдающего субъекта». Но еще много раньше в этом же духе высказывался Гераклит Эфесский, обращая внимание на взаимозависимость параметров сознания-времени: «космос один и тот же для всех… а из уснувших каждый в свой мир отворачивается» (цит. по А. В. Лебедев, 2014). То есть, вся, так называемая «объективная» картина мира обусловлена фактором стандартно форматируемого плана реальности бодрствующим сознанием ныне живущих планетарных сограждан. Следовательно, расхожее определения информации, данное такими авторитетным ученым как Норберт Виннер, в части отрицательного утверждения того, что «информация – это не материя и не энергия…», неточны в том плане, что информация, – это в том числе и материя, и энергия, поскольку и то и другое является атрибутами контурируемой реальности. И далее, позитивное и существенно более точное определение информации от этого же блистательного автора: «Информация – это обозначение содержания, полученное нами из внешнего мира в процессе приспосабливания к нему нас и наших чувств», дополняется следующими уточнениями: 1) функциональным определением информации – как процесса фиксации перехода сложнейшей категории реальности из состояния неопределенности (непроявленности) к состоянию определенности (проявленности). Что, собственно, и знаменует собой процесс развертывания подлинной информационной генетики объемной реальности от потенциального к актуальному, т. е. бытийному полюсу, осуществляемый за счет активности психического. Соответственно, реализация данного грандиозного процесса и является главной миссией психического в общем поле взаимодействия дифференцированных статусов объемной реальности. Термины «дезорганизация» и «организация», употребляемые Н. Виннером по отношению к различным атрибутам и характеристикам реальности – частный случай; 2) выведением в качестве первичных информационных единиц – характеристик импульсной активности сознания-времени, вследствие чего форматируются и все прочие дифференцированные атрибуты актуальных планов реальности. Включая и такие атрибуты как знаки, числа, биты информации, которые, в соответствии с обновленными эпистемологическими подходами, должны «домысливаться» – употребим уместную в данном случае терминологию С. А Аскольдова – определенным темпоральными наполнением, строго соответствующим параметрам форматирования рассматриваемых актуальных планов реальности; 3) расширенным алгоритмом генеративной информационной и, соответственно, адаптивной активности психического: собственно генерация первичной и вторичной информации – диссоциация с информационным планом реальности – адаптивное взаимодействие психического с диссоциированным информационным планом реальности – адаптивная трансформация и транс-темпоральная «конденсация» полученных содержательно-информационных и трансформационных характеристик в психическое-целое.
Последний фрагмент вышеприведенного алгоритма особенно интересен, поскольку поднимает вопросы того: «где» же в этой удивительной объемной реальности чудесным образом конденсируется, трансформируется и пребывает подлинное «Я» субъекта; за счет каких механизмов возможно явление сверх-быстрой интеграции огромного объема информации-памяти в эпифеномен целостного «Я»; и как же возможно не менее чудесное явление того, что вот это целостное «Я» может воспроизводить и диссоциировать из своего собственного феноменологического поля актуальную информацию, фрагменты психической активности, притом без какого-либо «умаления» этого поля; каким образом этот информационные конгломерат транслирует и организовывает сложные программы жизни в органической субстанцию (адекватное решение проблемы ); и в чем секрет такой потрясающей пластики и энергии психического. Сущностные ответы на эти непростые вопросы заключаются в обосновании возможности актуализации непроявляемых в стандартных форматах импульсной активности сознания-времени, искомых характеристик объемное реальности (например, недостающих «точек» соприкосновения информационной генетики с генетикой биологической), но вполне контурируемых в «легальных» – с позиции авангардной эпистемологии – планах реальности, получаемых за счет пластичных импульсов сознания-времени. В частности, уникальная пластика психического объясняется тем, что вот этот удивительный феномен психики «располагается» в таком полюсе объемной реальности, для которого характеристики пространства-времени адекватны лишь в варианте вечности (отсутствие течения времени) и бесконечности (отсутствие каких-либо объемных характеристик пространства). Такова темпоральная логика авангардного эпистемологического подхода, в корне отличная от линейной причинно-следственной логики. Вследствие использования именно такого инновационного инструментария мы получаем отнюдь не «измышляемые гипотезы», но аргументированные объяснительные модели, эвристический потенциал которых разительно отличается от возможностей «прокрустова ложа» так называемой естественно-научной методологии. психобиологического и психофизиологического параллелизма
Следующий «теневой», выводится нами на основании того, что эта разделительная конструкция, по результатам проведенного эпистемологического анализа, как раз и является пусковым и поддерживающим механизмом феномена «расколотой реальности», в полную силу проявившимся в Новое время (с конец XV – начала XVI века – и до начала XX века) и особенно в эпоху Новейшего времени (с первых десятилетий XX века и по настоящее время). Такого рода «расколотая реальность», в свою очередь, является уязвимой информационной матрицей – весьма шатким основанием, на котором опасно раскачиваются так называемые фундаментальные параметры порядка, координирующий «большие» социальные процессы. Что, собственно, и приводит к череде перманентных кризисов, в большей или меньшей степени охватывающих все сферы общественного бытия. Таким образом, анализируя данный «теневой» параллелизм мы, попутно, устанавливаем и проясняем характер тесной взаимосвязи, которая существует между кризисными явлениями в секторе наук о психике, глубинными кризисными проявлениями в общем корпусе науки и «флагами катастроф» в поле цивилизационных процессов Новейшего времени. гностико-логический параллелизм
Теперь по сути рассматриваемого параллелизма. В соответствии с проведенной культурно-исторической реконструкцией (фрагментом эпистемологического анализа, А. Л. Катков, 2020), понятие определяется нами как способ постижения сложной темпоральной конструкции объемной реальности, основанный на уникальной генеративной и пластической функции психического. То есть, феномен – это не какая-то надуманная конструкция, но одна их ключевых супер-ресурсных способностей и функций психического, которая, собственно, и лежит в основе первичного транстемпорального опыта, обозначаемого и интерпретируемым в соответствие с культурологической доминантой – магическим, мистическим, эзотерическим, религиозный, трансперсональным опытом. Прослеженная историческая динамика убеждает в том, что вот этот способ постижение сложной конструкции реальности, доминирующий на заре цивилизационных процессов, прогрессивно утрачивал свою значимость, и в итоге оказался под прессом доминанты альтернативного мыслительного архетипа, обозначаемого как . Соответственно, определяется как способ познания, ориентированный на исследование закономерностей только лишь одного плана «объективной» реальности, и непримиримо конфликтующий с гностическим способом познания объемной, т. е. темпоральной, многоплановой реальности. «гнозис» гнозиса «логос» логос
Отсюда становится понятной эпистемологическая подоплека «яростного» – по Гуго Мюнстербергу – конфликта спиритуалистической и эмпирической или «материалистической» психологии. Эти конфликтующие психологии базируются на сталкивающихся, вызывающих «землетрясения и разрушения» в умах специалистов, занимающихся этими разными психологиями, тектонических плитах и . И далее, – понятна истинная подоплека «нестыковки» (это мягко говоря) естественно-научного полюса с полюсом наук о психике в общем корпусе науки. Что, по всей видимости, следует интерпретировать как проявления системного кризиса в поле такого важнейшего параметра цивилизационного порядка, как наука. Ибо «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». Вот эта знаковая сентенция целиком и полностью относится и к недружественному со-бытию науки и религии, во многом переставших выполнять функцию генерации ресурсных идеом (см. у Сержа Московичи, 2011), а наоборот, все более увеличивающих степень фрустрации и неопределенности у ныне живущих людей. И к этой важной теме мы еще вернемся. гнозиса логоса
Пока же, сосредоточимся на некоторых общих и в какой-то степени итоговых характеристиках системного кризиса в сфере психологической науки, проясняющих сложную ситуацию с предметной сферой наук о психике и общем корпусе науки в целом.
Деформация и подмена предметной сферы
Адекватное выведение предметной сферы (в идеале – по результатам предварительного эпистемологического анализа имеющегося эмпирического и теоретического материала) – это обязательное стартовое условие любой конструктивной и продуктивной научной деятельности, претендующей на теоретическую новизну и практическое новаторство в избранной области исследования. При этом необходимо учитывать еще и базисное требование того, чтобы выведенная специфика предметности раскладывалась на параметры и индикаторы, соответствующие целям и задачам исследования, и принципиально доступные для измерения.
Деформация или подмена подлинной предметности в каком-либо научном направлении – это, как правило, способ облегчения стартовой задачи по идентификации «точки приложения» исследовательской деятельности.
И понятно, что для наук о психике выведение адекватной специфики предметности как раз и было камнем преткновения, и непреодолимым соблазном редукционизма. Ибо конструктивной идеи, как же можно измерять «измышляемые гипотезы» относительно того, что вершина биологической эволюции человек – помимо понятного содержания более или менее элементарных психических актов – обладает душой, а ко всему этому причастна еще и некая сущность, обозначаемая как Дух или Бог, так и не сложилось. К тому же, принятая на старте эпохи Нового времени конвенция жесткого разграничения сфер компетенции между двумя столпами цивилизационного порядка – науки (измеряет и исследует параметры «объективной» реальности) и религией (занимается «эфимерными», т. е. принципиально не измеряемыми сущностями души и духа, а так же феноменом Веры как способом взаимодействия человека с этими сущностями), мягко говоря, не способствовала попыткам интеллектуального проникновения на «чужую территорию».
Тем не менее, такие попытки осмысления и перевода религиозного опыта на язык «логоса» предпринимались, и в том числе величайшим ученым Исааком Ньютоном, имя которого как раз и связывают с легализацией раскола предметной сферы науки и религии. Его будто бы мистическое сочинение «Замечания на книгу пророка Даниила и Апокалипсис св. Иоанна» было впервые издано в 1773 году, лишь через 6 лет после смерти автора. Но если сэр Исаак Ньютон занимался такого рода деятельностью тайно, хорошо понимая, что такие вот «ереси» вызовут крайне жесткую и опасную для него реакцию в противоборствующих лагерях религии и науки, то другой наш герой Уильям Джеймс открыто преподавал предмет с интересным названием «Естественная теология», и даже написал книгу «Многообразие религиозного опыта» (впервые издана в 1902 году). В этом сочинении Джеймс рассматривал переживаемый религиозный опыт как объект научного исследования, и провидчески указывал на то, что фокус внимания исследователей подобного опыта должен смещаться в сферу сознания вовлеченных лиц. Тем не менее, даже и у этих гениальных авторов вопрос полноценного перевода языка гностического (транстемпорального) опыта в плоскость «объективного», т. е. логического способа репрезентации многосложной реальности не задался. Как, собственно, не сложилось данная тема и у интеллектуальных гуру второй половины XX века – известного философа-мистика Джидду Кришнамурти и Дэвида Бома, ученого-физика, одного из лучших специалистов в области квантовой теории. В своих знаменитых беседах «О самом важном» (1973) эти, бесспорно выдающиеся мыслители только лишь указывали на «… необходимость найти такой язык, который должен показать истинную суть категорий проявленного и непроявленного в общей картине реальности» (цит. по изд. 1996).
Превосходный анализ того, какие варианты облегченно-упрощенного подхода к выведению предметной сферы психического были в ходу на заре становления научной психологии (эти же подходы, без какой-либо существенной динамики, практиковались и в продолжении всей последующей истории психологической науки) был представлен известным швейцарским ученым-психологом Рихардом Авенариусом. В своем наиболее известном произведении, которое так и называлось «Предмет психологии» (1890), Авенариус высказывается следующим образом: «Как только психология исключила «душу» из круга предметов собственного исследования, она именно благодаря этой элиминации стала эмпирической… и термин «психическое» потерял свой собственный смысл… после чего пришлось искать новую сущность или же новое нечто, как то: «орган», «субстрат», «носитель». Еще одним вариантом искажения предметности в психологической науке Авенариус считает невообразимую путаницу с термином «сознание», которому с одной стороны приписывают «функции», «состояния», «явления», «феномены» психического. Но с другой стороны, относительно самого феномена сознания аргументируется точка зрения того, что «… оно не может быть ничем, кроме как соединением всех этих «состояний», «явлений» и проч. И далее Авенариус заключает: «Таким образом выражение «сознание» само по себе опять-таки не обозначает чего-либо особого, а где оно кажется имеющим особое содержание, там оно выступает как явление суживания, т. е. как вербальное бытие, до которого сузилась «душа». Сам Авенариус, тем не менее, не выдает инновационного рецепта в отношении того, в рамках какого, приемлемого с точки зрения респектабельной науки, концепта может быть выведено понятие «души».
Такого рода тенденции послужили основанием для следующей ответственной констатации положения дел в психологической науке: «Мы стоим перед фактом совершенного устранения учений о душе и замены их учением о закономерностях так называемых „психических явлений“, оторванных от их внутренней почвы и рассматриваемых как явления внешнего предметного мира… Это значит, что современная так называемая психология есть вообще не психология, а физиология» (С. Л. Франк, 1910, 1917). В тоже время сам Семен Людвигович Франк считал основными характеристиками категорий души и духа – «непротяжённость», «непространственность», «невременность», что в ещё большей степени усложняет определение предметной сферы психологии и как минимум указывает на необходимость генерации абсолютно новых когнитивных стилей и научных подходов.
Еще более точную, интересную и заостренную на собственно темпоральных аспектах проблематику выведения специфики предметности психического описывает российский ученый-психолог Александр Владимирович Сурмава в следующем пассаже: «Человек как предмет теоретического познания – крепкий орешек. И потому, что как таковой он – ещё не ставший объект, если вообще когда-нибудь в принципе он может стать таковым, не упраздняя самого себя. И потому, что этот развивающийся объект познает не что иное, но самого себя, включая свою собственную способность к познанию. И, наконец, потому, что вместе с человеком становится, а значит, ещё не стал, сам способ его познания. То есть познавать приходится не только тот объект, который находится в непрерывном развитии, но и с помощью того, что ещё толком не сложилось. Надо ли говорить, что все эти антиномии, в которые неизбежно упирается теоретическая мысль, уже второе столетие приводят психологов в отчаяние и толкают их либо к полному отказу от попыток строить психологическую теорию и к уходу в чистый эмпиризм, либо, опять-таки, к отказу от рационального теоретического познания и к уходу в пустую спекуляцию» (А. В. Сурмава, 2003).
Вышеприведенных примеров достаточно для понимания истинных причин извилистого исторического пути развития научной психологии и всех прочих наук о психике. Пути, который в значительной степени пролегал по траектории замкнутого прагматического круга, в общем пространстве которого с назойливой регулярностью воспроизводились эпистемологические тупики неадекватного выведения предметности психического и откровенно слабые попытки теоретического осмысления отдельных фрагментов активности психики.
Время, тем не менее, расставило все по своим местам, и прагматический выбор «синицы в руке» обернулся ощутимыми признаками банкротства такой стратегии выбора, ибо простенькие «синицы», неплохо приспособленные для «околоземных» полетов, оказались не способны устремиться к «небесам», где по всем признакам и располагается истинная предметность и обнадеживающие перспективы исследования психического.
Признаки системного кризиса в секторе других наук о психике
Проведенный углубленный эпистемологический анализ в сфере наук о психике (всего нами было проанализировано 127 тематических научных направлений, А. Л. Катков, 2022) продемонстрировал, что, как таковой, этот сектор в общем корпусе науки толком не сложился. Научному сообществу так и не было предъявлено весомых оснований для этой системообразующей акции. Мужественный демарш Вильгельма Дильтея впечатлил по большей части лишь самих представителей наук о Духе, но, заметим, не стимулировал их к дальнейшей конструктивной разработке предложенной Дильтеем темы. И конечно, само по себе данное обстоятельство должно рассматриваться как проявление кризисной ситуации в рассматриваемой области знаний.
Далее, приходится признать, что концептуальная «разряженность», прослеживаемая на верхних уровнях представленной системы параллелизмов (уровень «психо»), закономерно приводит к тому, что содержание условно говоря нижних уровней рассматриваемых эпистемологических структур (физический, биологический, нейрофизиологический уровни) наполняется упрощенными моделями психического. И сказать, что такого рода подмена не улучшает разрешающую способность соответствующих научных направлений – психофизики, психобиологии, психофизиологии – ничего не сказать.
Но следом, в этой деструктивной трансформации наук о психике, сам термин «психо», или дополняется материально-телесной основой «нейро», к тому же выставляемой на приоритетной передней позиции (например, нейропсихология внимания, нейропсихология сознания, нейропсихология мотивации), либо полностью замещается этим, не вполне адекватным в данном случае термином. Речь здесь идет о выделяемом кластере нейронаук так называемой новой генерации – нейроинформатики, нейролингвистики, нейроэтологии, нейромедицины, нейропедагогики, нейроэкономики, нейроправе, нейроменеджменте, нейромаркетинге, нейроробототехники, нейрокоучинге, нейроэвристики, нейроинженерии, нейросоциологии, нейрополитики, нейрофилософии, нейрокультуры, нейроэтики, нейроэстетики, нейротеологии и проч. То есть, в отсутствии инновационных идей о предметной сфере и функциональной сути психического, в условиях скудного, заимствованного методологического оформления исследования психического, ученый мир развернулся в понятную, контурируемкую и измеряемую сторону нейробиологической предметности.
Наиболее ярким свидетельством в пользу вышеприведенного тезиса является история открытия и последующей интерпретации феномена так называемых (Джакомо Ризолатти и соавторы, 1998, 2001, 2004). При том, что первые определения функций зеркальных нейронов были весьма скромными – они активны во время подражания. Но позднее стали появляться интерпретации, связывающие данное открытие с перспективой прояснения и решения проблематики современных гуманитарных и психологических дисциплин. зеркальных нейронов
