Сломанные вещи. Книга 2

— Ну ты и… — Попялившись на него с самым злобным видом, какой могу изобразить, выдаю: — Если не возьмёшь, я с тобой разговаривать не буду!

— А приходить бушь? — Дэн насмешливо поднимает бровь.

Задумчиво покривив губы, в конце концов изрекаю:

— Приходить буду. А разговаривать — нет.

— Уговор, — он кивает.

— Так! — я шмякаю сертификат на стол. — Поскольку меня это не устраивает, ты его всё-таки возьмёшь.

— Не-а. Так што все шкнулись, — Джанки бухается на кресло, вытаскивает из пачки папиросу и ухмыляется в ответ на выражение моего лица. — Сама так уговорилась.

Посверлив его взглядом ещё немного, я недовольно фыркаю и хватаю с кухонной тумбы дисплей — заказать рыбный пирог. Такое Дэн хотя бы ест.

Вскоре пищит доставка, и, пока Джанки включает любимый нами первый альбом «Горбатого менестреля», я мстительно подсовываю ему тарелку с самым большим куском.

Под музыку мы погружаемся каждый в свои мысли. «Горбатый менестрель» лишь на первый взгляд звучит весело. Да, гитары и пианино периодически скатываются в развязно-разухабистые мелодии, под которые только в кабаре пьяных девиц тискать. Но если прислушаться к текстам — тот ещё саундтрек для суицида. В первой же песне, тошнотворной серенаде, вокалист стонет, будто на пороге оргазма: «Меня тошнит от тебя, детка. Я вырежу своё имя на твоей коже, я вырежу твоё имя на своём сердце. Сломаю себе все кости, выверну лёгкие наизнанку, ты только прикажи». Вступает пианино — поначалу чётко и размеренно, обманывает классическими гармониями. Однако бег клавиш ускоряется, мелодия скатывается в судорожную вакханалию, а там уже присоединяется и дрожащая в электрической лихорадке гитара. Вокалист то сладострастно мурлычет в спокойной гамме, то разгоняется до предела своего диапазона, без видимых усилий тянет и тянет вызывающие нервную дрожь ноты, а когда у любого нормального человека должен закончиться воздух — умудряется добавить ещё пару нот на прощание. Идеальный саундтрек, чтобы резать себя — хотя, конечно, в «Психушку» я эту музыку не потащу, она слишком личная. То, что мы слушаем вдвоём с Дэном. Наше общее.

9.

Мы пьём, курим и молчим.

Фрамбуаз прекрасен, однако даже ему не удаётся избавить меня от грустных мыслей. И ещё от стыда. Я ведь скрыла от Дэна, что уже два раза ходила на обновление кожи, на груди и на животе. Конечно, он знает, где я работаю, но одно дело — знать, а другое — видеть конкретные последствия. К нынешнему моменту рубцов снова более чем достаточно. Накоплю ещё немного — денег, конечно, а не порезов — и сделаю сразу бёдра и живот. Иронично, что оплата за работу как раз и уходит на избавление от шрамов.

Голос-в-голове шипит: Но это ведь не ради денег… Ты бы даже сама доплачивала…

Размышления об обновлении кожи переходят в мысли о пластике вообще. Мои приятельницы из Золотого района постоянно обсуждали наилучшие варианты. Это была извечная война: одни считали, что нужно следовать моде и подправлять внешность каждый сезон, другие ратовали за единожды сделанный идеал, обычно по античному образцу. И те, и другие регулярно интересовались, когда я уже наконец что-нибудь сделаю с собой, а то выгляжу, мягко говоря, «простенько». «Простенько» — это такой популярный в Особняках эвфемизм.

Одно время я думала об этом. Даже ходила в клинику за компанию с Эрикой. Листала каталоги. Однако так и не нашла подходящего, всё казалось «не то». Вариант, предложенный проектировщиком, оказался слишком похож на мою мать, а копировать её я не хотела. Повторять известных красоток тоже было скучно, хотелось чего-то оригинального. В общем, мы с Эрикой записались на операцию, но я не пошла. Ещё и телефон выключила. Стыдно, конечно: нужно было прямо отказать, а я фактически сбежала. Струсила.

В итоге так ничего и не сделала. А теперь даже придумала оправдание: потому что мне это не поможет. Если внутри человек — полная херня, то никакая внешность не сделает его нормальным.

Голос-в-голове насмешливо подсказывает: Да уж, вспомним твоё замечательное свидание в горах.

Фрамбуаз сладко-малиновый, но я кривлю губы, словно от кислятины. В «знакомствах» на меня наконец-то обратил внимание интересный парень. Тем, кто мне действительно нравился, я писать стеснялась, а те, кто писал мне, в основном не вызывали положительных чувств. И вот — ура! Симпатичный парень с хорошей фигурой и чувством юмора. Любит музыку! Хотя по факту оказалось, что слушает он исключительно подборки для «качалки», а шутит не особенно смешно — чтоб не сказать за гранью хорошего вкуса, — но он хотя бы пытался. Личная встреча прошла гладко, он сказал пару комплиментов и даже не спросил, почему я выгляжу настолько «простенько», так что, когда он предложил поехать на выходные в горы, я согласилась. Честно готовилась. Записалась на кучу косметических процедур, включая модную тогда завивку. В принципе, если не считать дурацких кудряшек, я даже сама себе понравилась — вот только в постели мне это ни разу не помогло. Несмотря на бицепсы и кубики пресса моего кавалера, секса не хотелось. Бедняга полчаса применял все известные ему способы возбудить девушку — некоторые показались мне глупыми, другие были откровенно неприятными, — но я так и осталась фригидной ледышкой.

Голос-в-голове хихикает: Только вспомни его лицо, когда он потыкался-потыкался и понял, что ничего не выйдет. То есть не войдёт. Вот это была умора! Только ты так можешь!

Я уныло вздыхаю. Да уж, та ещё умора. Как я ни пыталась расслабиться... Хотя… Если признать честно, не так уж я и старалась, на самом деле мне вовсе не хотелось, чтобы он что-либо в меня совал. В итоге он психанул, наорал и уехал — судя по дальнейшим фоткам на его странице — к двум улыбчивым сестричкам-близняшкам. А я осталась в шале — осушать запасы текилы и звонить Дэну с обещаниями выкинуться из орлиного гнезда. А теперь вопрос: как античная внешность помогла бы мне в той ситуации? Ответ: вообще никак. И какой тогда смысл во всех этих операциях?

В общем, после этого я дала себе обещание завязать с поисками парня. В первой попавшейся парикмахерской coстригла чёртовы кудряшки. Засунула глубже в шкаф обувь на каблуках. Окончательно перешла на джинсы и футболки.

А вскоре наткнулась на объявление о работе для девушек — в «специфическом заведении». Подумав, решила, что это может быть интересно, к тому же подходит «специфической» мне. Отец всё детство гонял меня на занятия гимнастикой и классическими танцами «для развития гибкости», но у меня, как обычно, получалось так себе. А в «Психушке» можно танцевать как хочешь, под любую музыку, выдумывать собственную хореографию, и никто не предъявит, что ты недостаточно тянешь носок. После нескольких позорных конкурсов, которые доказали отцу, что мне не стоит связывать жизнь с этой областью, я уже никогда не осмелюсь танцевать в присутствии зрителей. А тут — перед зеркалом и в маске. Не видишь ни людей, ни их оценивающих взглядов. И они не видят твоего лица, не знают, кто ты, никаких громогласных «Двадцатое место — Алетейя Александэр». Никто не может к тебе прикоснуться. Безопасно. Сексуально, но никакого секса, раздеваться до конца не нужно. Одним словом, идеальная работа. Даже не считая главного бонуса — избавления от тяжести вины. С такой стороны шрамы — тоже бонус, напоминание и о пьянящем чувстве свободы, и о том, что некоторым очень даже нравятся мои танцы. Я бы их и не убирала, если бы не желание начать всё заново, с чистой кожи.

Когда бутылка вина заканчивается, Дэн вздыхает и привычно ерошит шевелюру — одна прядь остаётся торчать. Делает музыку тише, смотрит на меня.

— Што там робаат?

Не выдержав, наклоняюсь через стол и приглаживаю его волосы.

— Его зовут Син.

— Энто ты сочинила? — Джанки удивлённо поднимает брови.

— Не. В армии у него был номер Си-Эн-четыреста-что-то, а сокращённо — Син.

Как же мне хочется поговорить о нём! Взахлёб рассказывать, что мы смотрели кино, и какое забавное лицо он сделал при виде брюк с розовыми блёстками, и как он обнимал меня на улице — прям по-настоящему… Возможно, даже спросить, не кажется ли Дэну, что я похожа на эльфа, и может ли подобное сравнение быть комплиментом. Ведь эльфы считаются красивыми? Или Син имел в виду, что я тощая и что лучше бы мне закрыть лицо вуалью?

Голос-в-голове тянет: Ну да, высыпь ему ворох этой чуши, и сразу будет ясно, что ты по уши втрескалась в робота. Будешь выглядеть отменной тупицей.

Так что я пожимаю плечами и максимально равнодушно говорю:

— Ну... Он полезный. Вот на днях в подземке голова закружилась. Представь, он прибежал по туннелю — вместо поезда, которого все ждали. Какая-то тётка начала орать, что напал на меня. Тут же прискакал мужик из подземки, хотел вести его объясняться.

— И што?

— Ну... — я кривлюсь. — Он сказал, что он телохранитель.

— Всё пашет? — в глазах Дэна вспыхивает радостное предвкушение.

А, точно, его ведь не занимает проблема прав Сина и того, как к нему относятся окружающие. Так что я всем лицом изображаю воодушевление и благодарность:

— Да, отлично! Мы ещё и кроме этого провели полный тест: в Зелёном выловили патруль, они проверили и паспорт, и чип, и даже по базе КомРоба — всё чисто. Я и не сомневалась в твоих талантах!

От избытка чувств дотягиваюсь через стол и сжимаю плечо Дэна, на что он улыбается. После минуты триумфа расслабленно откидывается на спинку кресла, закуривает. Тянет с игривым намёком:

— Лады. И как вы там?

Но я вновь напускаю на себя серьёзно-равнодушный вид, словно не заметила его тона.

— Всё нормально. С ним можно поговорить. Правда, он решил, что должен постоянно заботиться обо мне, и это несколько утомляет… Но мило. И ещё он вкусно готовит.

Иронично ухмыльнувшись, Дэн переходит на столь махровый речной говор, что несколько лет назад я не поняла бы ни слова:

— «Хаатовит»? Мисса, энтот робаат — такенный предел науки, што просто шик, а ты по правде хришь ему ваарить компоты? Энто ж как бить хвости микрааскопом.

Всё-таки, если вот так сравнить, за последние годы его произношение сильно изменилось в лучшую сторону. Хотя и я лучше научилась понимать эту тягуче-шипящую кашу. Во всяком случае, сразу понимаю, что «хво-ости» — это не какие-то там хвосты, а гвозди.

— А что такого, если он забьёт пару гвоздей? Обычные повседневные дела. Что за дискриминация гвоздей и компотов?

Впечатав ладонь в лицо, Дэн рычит с таким разочарованием, что даже обидно, так что я саркастически повышаю тон:

— Ну извини! Куда уж тупой мне понять твои мысли, глубокие, как речное дно!

— Ой ладн, мисса-не-с-реки, — Джанки смеряет меня снисходительным взглядом, — ты ж сама вечно строишь, что умнее лоцмана. Ну так пошарь мозгами и дотумкай, што делать с энтим робаатом по… — он ехидно выговаривает почти чистое: — Прямому насначению.

Честно подумав, но ничего не придумав, вопрошаю:

— Это какому? Убить кого-нибудь? Так он сказал, что не хочет.

Наклонившись ко мне через стол, Дэн шёпотом подсказывает:

— Не, другое. — Однако поняв, что я всё равно не соображаю, смотрит укоризненно и говорит сам: — Няшкать даамочек до потери пульса.

— Да блин, — я закатываю глаза. — Как же, новейшая военная разработка — робот, который заняшкивает всех до смерти.

— Точно! Всякие, — Джанки многозначительно крутит пальцем, — модификации. И энто щастье сидит прямо у твойной плиты.

— И что? — поджав губы, я откидываюсь на спинку стула и принимаюсь изучать коричневые цветочки обоев на стене напротив. — Я не собираюсь… ничего подобного.

На кухне повисает тишина. Долгая. Не выдержав, всё же кошусь на Дэна — он опускает взгляд с моего лица на папиросу в пальцах.

— Что за таинственное молчание?

Вздохнув, он произносит устало, уже без шуток:

— Слуш, Летаа, хорош дёргать шкоты. Ты ж его хошь — ну так иди, отшвартуй его от готовки и покажь, кто самая ахуенная мисса в энтом городе.

Джанки редко называет меня по имени — значит, подразумевает что-то серьёзное, — но от внезапного финала я прыскаю со смеху. Дэн лишь слегка улыбается. Накрывает мою руку своей.

— Я по правде. Бушь сидеть тянуть, а потом опа — уже старая и в морщинах, станешь плакаться, а уже поздно. Ну-ка, глянь, што тут? — Он переворачивает мою руку вверх ладонью, проводит шершавым пальцем по одной из линий и делает большие глаза: — Звёзды грят те рвануть домой и отняшкать энтова робаата три раза подряд, для надёжности. — Вскочив, Джанки тянет меня за рукав, рискуя порвать. — Всё, харэ штаны протирать, пошли.

Он и в самом деле накидывает куртку, чтобы проводить. Повезло мне, что в ноябре рано темнеет, а то последние пару лет Дэн не выходит из дома в светлое время суток. Привычно спрыгивает из окна гостиной — из рюкзака доносится глухой стук бутылок, обёрнутых шарфом, — и подаёт руку мне. Раньше мы много гуляли вместе — я, он и рюкзак с алкоголем, — и сейчас кажется, будто всё вернулось на круги своя. Привычно и уютно. Как всегда, пробираемся мелкими улочками и тёмными проулками позади домов. Джанки ориентируется здесь с той же уверенностью, что и у себя дома, но я, уже отвыкнув, то и дело спотыкаюсь. Приходится схватиться за руку Дэна — колюче-шершавый оплот надёжности, всегда уверенный и направляющий в правильную сторону.

Дэн останавливается возле чёрного силуэта урны — а я и не заметила её в слабом свете отдалённого фонаря — и предлагает пошмалять. И вдруг, глядя, как он привычно сминает гильзу папиросы, я вспоминаю слова Сина.

— Слуш, а ты, вообще, что куришь? — ох, выпили вроде немного, а язык неожиданно заплетается и отдельные буквы не выговариваются. — А то робот скзал, что «шмаль» — эт, типа, эти… Преп-п-раты кнопли…

Джанки расплывается в ухмылке:

— Аха! А я грил, робаат шарит! — но он сразу становится серьёзным: — Хэй, стопэ-стопэ… Не, мисса, те не нужен ширик. Так я против.

— Да вы дстали! — я широко взмахиваю сигаретой. — Никакой он не ширик.

— А што он шарит? — Дэн прищуривается с выражением крайней подозрительности.

— Прост слышал, — я закатываю глаза. — Да ладно тебе! Я вот шарю, так я ж не ширик…

— Ты не шаришь, — он снисходительно кривится.

Подумав несколько секунд, в итоге всё же покорно киваю.

— Ну да. Но я знаю, что есть всякие там препраты, но не употребляю… — подняв брови, смотрю на него и тяну подчёркнуто вопросительно: — А ты-ы?

Огонёк папиросы ярко вспыхивает в сумраке и покачивается из стороны в сторону.

— Не.

— По правде? А чё тогда ты шаришь?

Не глядя на меня, Джанки легко пожимает плечами, но меня подобный ответ не устраивает. Быстренько затянувшись напоследок, выбрасываю окурок, хватаю Дэна за полы расстёгнутой куртки и пытаюсь встряхнуть.

— Нет уж, двай говори. Я серьёзно.

Он вздыхает и щелчком отправляет папиросу в урну.

— В Порту пачка твойной шмали по шамре идёт как пакет шалы — то бишь дохуя. А шалу на всяком углу дают. И шанку, и пош, и всё дерьмо. Все шабают, ну и ты тож. — В ответ на подозрительный взгляд, которым я смеряю урну, Дэн качает головой: — Энто не то. Все ж по-свойному грят. У нас шала — энто шала, а шмаль — просто махра.

— Час от часу не легче! А ты не можшь прост сказать, без каких-то «махров»?!

— Просто: я чистый. Веришь?

Дэн с ожиданием заглядывает мне в глаза, и мы несколько мгновений разглядываем друг друга.

— Верю. Пчему бросил?

После паузы он ухмыляется легкомысленно.

— Я и так шалый. Сам по себе.

Я испытующе смотрю в его насмешливые глаза и говорю так веско, как только позволяет заплетающийся язык:

— Я не хчу, чтобы ты... Ну, ты пнимаешь, — мотаю головой. — Не надо.

Дэн накрывает своими ладонями мои, по-прежнему держащие его за отвороты куртки.

— Не шухерись, мисса.

Притянув ближе, упираюсь своим лбом в его, попутно смазав и своим носом по его, холодному.

— Смотри у меня.

Хотя смотреть с такого расстояния как раз трудно: глаза Джанки слишком близко, и моё зрение норовит расфокусироваться.

Он усмехается:

— Пива хоть можно?

Отодвинувшись, я с пьяным энтузиазмом киваю:

— Давай!

Джанки, нырнув в рюкзак и повозившись там с шарфом — всегда заматывает бутылки, чтобы стекло не звенело на всю округу, — извлекает два пива. Шипение открываемых бутылок, аккуратный звяк горлышек, и вскоре мы продолжаем путь.

Прерываемся на пиво, смеёмся, то и дело пьяно виснем друг на друге — больше я на нём, конечно, — однако продвигаемся. Хотя до ниндзя Джанки мне далеко, но вообще-то я тоже стараюсь не шуметь. Получается неплохо — до тех пор, пока я не роняю пустую бутылку под ноги. Эффектный звон, разнёсшийся по сумрачному переулку, приводит в такой восторг, что я выхватываю пиво у Дэна, залпом допиваю остатки и изо всех сил обрушиваю бутылку на асфальт. Она разлетается на острые блестяшки, а я торжествующе ору:

— Хэй! Я — госпожа битого стекла и самая ахуенная мисса в этом городе!

Да, когда я настолько бухая, могу даже поверить, что не хуже прочих. Может, даже классная. В конце концов, у всех есть достоинства, должны быть, так психологи говорят. Может, и у меня есть. Например, я весёлая. Когда пьяная.

Дэн деловито достаёт из рюкзака следующую бутылку и, размахнувшись, швыряет далеко вперёд. Добравшись туда, мы склоняемся над тёмным пятном пива, усыпанным сверкающими осколками, обсуждая, на какую фигуру оно похоже. Гадание по пиву, чем не вариант? Когда Джанки авторитетно заявляет: «Энто опренделённо сингулярность», я начинаю смеяться так, что приходится повиснуть на нём, чтобы не упасть.

Возле моего дома мы в последний раз обнимаемся, я вытягиваю губы для поцелуя и долго примеряюсь, чтобы не промахнуться мимо его щеки, а Дэн тычет кулаком мне в плечо со словами: «Иди и сделай, мисса! Три раза подряд!». Мы снова смеёмся и расходимся в разные стороны: я ныряю в режуще-яркий свет подъезда, а Джанки растворяется в сумерках.

10.

Однако Сина по-прежнему дома нет. Пусто и тихо. В последний раз я видела его вчера вечером.

Голос-в-голове уверенно изрекает: Когда явилась из борделя. Он обо всём догадался и ушёл. Кто захочет жить с мерзкой шлюхой?

Я пытаюсь было возразить рассудительно: Никакая я не шлюха, я вообще девственница — чем ты же регулярно меня тыкаешь. Это несовместимые понятия, определись уже!

Впрочем, против Голоса разумные аргументы не помогают, и внутренности сжимает чувством вины.

Неуверенно прохожу в комнату. Тишина давит. Я и сама не заметила, насколько привыкла к тому, что он всегда здесь.

Голос-в-голове хмыкает: Начинай отвыкать. Ты ведь ждала, что он уйдёт, вот и пожалуйста.

Оглядываю свою квартиру словно впервые. Какой он видел её? Какой он видел меня? Останутся ли у него хоть какие-то хорошие воспоминания? Вряд ли. Я ему помогла — спасибо, конечно, — но едва ли детали важны. Особенно если учесть завершающую ноту с «Психушкой».

Подкрадываюсь к дивану, который уже привыкла считать его местом. Воровато оглядевшись, сажусь. На обычном месте лежит декоративная подушка, которую он обычно кладёт под голову. Нет, «клал», пора привыкать к прошедшему времени. Повинуясь внезапному порыву, вытягиваюсь на прохладной искусственной коже, обняв подушку и уткнувшись в неё лицом. Кажется, что она пахнет Сином. Наверняка только кажется, малиновое вино с горьким пивом притупило мой нюх.

Должно быть, он решил ничего не говорить на всякий случай, вдруг я всё же проболтаюсь кому-то. С чего ему доверять мне? А может, по его следу идут опасные отморозки, которые будут меня пытать? Как это показывают в кино, так любой заговорит. Нет, в жизни такого не бывает, что за чушь! В любом случае, Син прав. Теперь, когда он существует вполне легально, я ему совершенно не нужна.

Под подушкой чувствуется некий предмет. Дисплей. Он его не забрал. Значит, тоже не нужен? И я могу посмотреть, что он там делал.

Рабочий стол выглядит по-прежнему. Аккаунт на punkt.dhx. Автоматически нажимаю на горящую иконку сообщения, слишком поздно сообразив, что это письмо наверняка адресовано уже не мне. Всё же мельком смотрю на имя отправителя: «господин Икс». Пф, сразу видно, что какой-то малолетка, кто ещё возьмёт имя выдуманного хакера из симуляции?

Закрыв сообщения, перехожу на страницу баланса. Ох ты ж блин, это что за сумма?! Лезу в раздел выполненных работ. Это… код? Очень много кода, целые полотна. Но что может столько стоить? Что-то нелегальное? Нет, лучше не знать. А почему Син не забрал эти деньги? С такой суммой можно скрываться от военных с изрядным комфортом.

Интересно, неужели Син заходил только на punkt.dhx и больше ничего не делал? История изменений. Системные папки. Хм… Хотел что-то спрятать? Сердце неожиданно сжимается от страха. В конце концов, для любого на первом месте его собственное выживание и благополучие. Что, если он вовсе не такой милый парень, каким казался? Его учили притворяться, втираться в доверие. Может, он действительно лишь использовал меня — как прикрытие, — а все эти разговоры про фильмы и заботу были для отвода глаз. Сейчас, моим пьяным мозгам, это кажется более чем разумным.

Что в дисплее было нелегального? Как минимум доступ к полицейским базам и закрытой армейской информации. Наверняка что-то ещё набралось за два года, пока я искала таинственного робота с Одды. Этого хватит, чтобы сдать меня полиции? Или шантажировать? Использовать как предостережение, чтобы я не болтала о нём?

Торопливо лезу в системные папки. Вот эти файлы. Увесистые. И что это может быть? Фото? Нет. Видео? Нет. Перебираю все форматы, но ничего не подходит.

Так. Когда заходишь в тупик, нужно закрыть глаза и расслабиться. Я снова утыкаюсь лицом в его подушку, которую обнимаю, и отключаю мысли. Это легко, когда нос наполняет его запах — призрачный, но он есть. Пока ещё.

Внезапно в голове всплывает чёткая мысль — файл графического редактора. Вскочив, пробую. Да!

Через секунду в редакторе открывается... В первую секунду кажется, что фотография, но, очевидно, рисунок — потому что там я. Или нет? Гостиная точно моя, однако непривычно светлая и тёплая, комнату заливают по-вечернему косые лучи солнца. Словно летний закат. На самом деле его отсюда не видно, летом уходящее солнце скрывается за домами напротив, а зимой его лучи и подавно не добираются до дивана, тают, лишь чуть скользнув по стене. Девушка, похожая на меня, сидит на диване слева от художника: смотрит на него заинтересованно и чуть удивлённо, в уголках губ притаилась улыбка. Счастливый, живущий в мире с собой человек.

Заворожённо разглядываю детали. Волосы очень красивые, они подсвечены солнцем, от чего кажутся золотисто-белыми. Это Син нарисовал? Или кто-то другой? Нет, конечно, он — он ведь умеет рисовать. Просто я не ожидала увидеть себя.

А может, это и не я. Она слишком уж милая. И симпатичная. Может, я напомнила ему кого-то из прошлого? С похожей внешностью. Девушку, которая, в отличие от меня, умела так улыбаться. Но всё же вдруг?.. Возможно ли, что это что-то для него значит?..

На следующем рисунке — моя кухня-бар как она видна отсюда, с дивана. Скорее набросок, здесь хорошо заметны штрихи карандаша. Две неоновые вывески наверху, ярко освещённые полки, бутылки с искрящимися гранями, всё остальное погружено в сумрак.

Следующий файл. В летнем ярко-солнечном лесу — группа мужчин в одинаковой военной одежде. Поодаль справа на траве виднеется кусок брезента, там темноволосый парень сосредоточенно проверяет какое-то оружие вроде ружья или винтовки. Совсем молодой. Черты лица изящные, такие подошли бы актёру или художнику, и это неприятно контрастирует с тем, как привычно он держит оружие, как смотрит на него — совершенно равнодушно. Второй — явно старше, смуглый, с двумя длинными косами — скучающе наблюдает за действиями первого, кажется, ожидая своей очереди. И только третий, вблизи слева, обернулся к художнику с заговорщицкой улыбкой. Его лицо прорисовано наиболее тщательно. Короткие, очень светлые волосы, смеющиеся серо-голубые глаза, россыпь веснушек на носу и щеках, тонкие губы. Обаятельный парень.

Перелистываю на следующий рисунок — и воздух застревает в гортани прямо на середине вдоха. Син стоит на улице, на фоне кафе, и обнимает за талию девушку — красивую брюнетку с длинными прямыми волосами и чуть раскосыми ярко-зелёными глазами, — которая обвила его руками. Оба улыбаются. Сердце замирает вместе с дыханием, я кое-как сглатываю, трясущимися пальцами выключаю дисплей и отпихиваю подальше, словно он ядовитый.

Чёрт, вот же чёрт! Зачем только я сюда полезла! Хорошо ещё, что не наткнулась на рисунки этой девушки вообще без одежды. Хотя, может, там дальше есть и такое. Но он ведь говорил... Ох, Лета, ну какая же ты тупица! Он всего лишь не хотел обсуждать это с тобой. Ты ему никто. Или он решил, что если скажет про неё, то ты приревнуешь и откажешься помогать.

Теперь уже уверенность, что он ушёл — к ней? — становится твердокаменной.