Его сводная победа

И тренеры с детства вбивают в нас одну простую истину.

Плевать, почему ты проиграл. В данный момент ты оказался слабее.

Есть старты, на которых оказаться слабее не страшно. Какой-нибудь чемпионат категории «Б», которые спортсмены используют, чтобы накатать программы в начале сезона. Ну, упал, ну проиграл более слабому сопернику, и что? Все решат главные старты: чемпионат страны, чемпионат мира, Олимпийские игры. Никто не вспомнит твое поражение, если ты стал первым в мире.

Но дети – не самые умные существа. Поэтому, чтобы не загружать их мозги сложностями, тренеры стараются прививать чемпионский характер к каждому старту. И проигрыш на каком-нибудь челленджере порой бывает очень болезненным.

Я знаю эту свою черту: все превращать в соревнование. И честно пытаюсь бороться. Но это сильнее меня. И сейчас настроение очень напоминает то, в котором я находилась после особенно мерзких проигрышей или после того, как не прошла отбор на Олимпиаду.

Черт, Элина, это всего лишь глупый спор со сводным братом!

И счет «1:1». Я победила в прошлом раунде, причем совершенно случайно. Он – по этой же причине – в этом. Никакой катастрофы не произошло!

Если повторить это себе тысячу раз, может, даже получится поверить.

Мне срочно нужен какой-нибудь антистресс. Купить очередную ненужную сумку, попытавшись убедить себя в том, что раз все испытывают от этого счастье, то и я смогу. Или напиться в каком-нибудь пафосном баре. Или пойти потанцевать, наслаждаясь всеобщим вниманием – годы занятий хореографией не прошли зря.

Я быстро, не замечая ничего вокруг, снимаю коньки и достаю косметичку, чтобы сходить в душ, как вдруг слышу:

– Привет, Элина.

Обернувшись, я вижу Ирину Степановну Самойлову – маму Алисы. В последний раз мы виделись, когда мы с Алисой встретились на чемпионате мира. И тогда между нами царила напряженная атмосфера. В том, что Ирина Степановна в «Эдеа» нет ничего необычного: многие матери есть менеджеры своих детей. Продвигают их на шоу, занимаются бумажной волокитой. На самом деле мне везет, что моя не такая. Значительная часть таких родителей просто реализовывает свои амбиции в детях, не заботясь об их благе.

Вот Ирина Степановна именно такая. Алиса всегда была для нее ступенькой к деньгам и славе.

– Добрый день, Ирина Степановна, – миролюбиво говорю я.

И, не собираясь продолжать диалог, беру вещи и направляюсь к душевой.

Не тут-то было.

– Я хотела с тобой поговорить. Задержись на минуту.

Иногда я ненавижу свое воспитание. Вот что мне стоит сказать «да плевать» – и уйти?

– Слушаю вас.

– Я знаю, что произошло между тобой и Алисой.

Но воспитание недостаточно хорошее.

– Между нами ничего не происходило, – обрываю я ее. – Сочувствую, что так получилось с допинг-тестом. Надеюсь, вы докажете невиновность и справедливость восторжествует.

Ну давай же, давай, я ведь даже делаю вид, будто не верю в виновность Алисы! Заглоти наживку и отстань от меня!

Увы, надежды на то, что Самойлова-старшая подвалила убедиться, что я не собираюсь окончательно топить ее дочь, разгуливая по сомнительным интервью, тает, не успев появиться.

– Меня мало интересует эта подковерная возня федерации, – отрезает Ирина. – Если кому-то выгодно лишить мою дочь медали – пусть, потом воздастся. Но ты, Элина, должна понимать, что на чужом несчастье счастья не построишь. И карьеру тоже. Нужно честно выигрывать, а не надеяться на подачки функционеров.

– Это все?

– Нет, не все. Ты написала заявление на Вадика.

– На кого?

Впрочем, какая разница. За всю жизнь я писала заявление только однажды.

– А, урода, который напал на меня.

– Вадик просто хотел с тобой поговорить, чтобы ты прекратила травлю Алисы!

– А говорил он совсем другое. И я Алису не трогаю. Ни разу и нигде я не прокомментировала ситуацию, не дала ни одного интервью и никак не напоминала о себе.

– Твое фанатье другого мнения.

– Я не могу отвечать за людей в интернете. Вы прекрасно знаете, как это работает. Им без разницы, кого оскорблять и во имя чего. Я не управляю соцсетями!

– А мне кажется, управляешь. На мою дочь спустили всех ботов! Она из дома выйти боится!

– М-м-м… а у меня есть знакомый, который говорит, что выглядела она вполне здоровой и полной сил, когда гуляла по ТЦ.

– Я тебя предупреждаю, сучка ты тупорылая, – маска цивилизованности мигом слетает с Ирины Степановны, – если ты не откроешь свой хавальник и не заставишь эту свору шавок на зарплате отстать от моей дочери, я тебя, тварь, найду, подкараулю, и буду бить об стену до тех пор, пока не откатишься в развитии до трехлетки!

От неожиданности я забываю все, что собиралась сказать, и просто стою с открытым ртом. Нет, фигурное катание – жестокий спорт. К нему еще добавляются слава и деньги, поэтому у нас случаются разные скандалы. Но таких на моей памяти еще не было.

Я даже не могу сказать, что в ярости или испугана. Я, как бы сказал папа, «в охренении».

Из этого состояния меня выводят размеренные ленивые аплодисменты.

Клянусь, на месте Самойловой я бы в этот же момент провалилась под землю, потому что весь наш разговор (ну или самую интересную его часть) слышал никто иной как Александр Олегович – наш с Алисой тренер и руководитель тренерского штаба. И совладелец «Элит», кажется, но это не точно.

– Бра-а-аво, – тянет он. – Вот это лингвистическая конструкция. Я в восхищении, Ирина Степановна. Не каждому дано так владеть родной речью. Хочу стереть себе память и услышать это снова. Как хорошо, что я как раз записал все на видео.

Он машет телефоном.

Я холодею.

– У меня тут как раз открыт диалог с журналистом «Спортсмены-лайв». Хотите, отправлю ему, чтобы вместе со мной восхитились еще пара сотен тысяч болельщиков?

Самойлова молчит. Я просто молюсь о том, чтобы стать цвета шкафчиков. Просто на всякий случай. Чтобы не прилетело шальной пули.

– Александр Олегович, я, конечно, не сдержалась, но Элина Сереброва занимается травлей моей дочери…

– Травлей дочери занимались вы, когда пичкали ее фуросемидом. Все остальное – последствия ваших, Ирина, решений. Вместо того, чтобы искать, на кого свалить свои косяки, вы опустились до угроз. Что, собственно, подтверждает правильность принятого решения. Хотите мое профессиональное мнение? Не хотите, но я все равно скажу. Я бы лишил вашу дочь всех наград, даже грамоты за сбор макулатуры. Потому что ваш допинг-тест – это не случайная ошибка, это случайное палево. Скажите спасибо, что федерация не заставила вас вернуть призовые и средства за подготовку, потому что вы, Ирина, и ваша дочь – позор российского фигурного катания.

Он подходит ближе, и веет холодом, словно мы находимся рядом со льдом.

– Девочки приходят ко мне в группу совсем маленькими. Все маленькие дети хорошенькие, это я вам как отец говорю. Но тренер должен смотреть на этих маленьких милых пирожочков как на материал, из которого можно (или нельзя) сделать чемпиона. Это сложно, но в этом и заключается успех тренера. И вот о чем я жалею, Ирина. О том, что глядя на маленьких девочек, я могу определить талант, который будет завораживать трибуны. Трудолюбие, которое выгрызет медаль. Фартовость, которая позволит взять максимум от доступного. Но я не могу предсказать, какая из этих маленьких девочек станет примером для подражания и гордостью нации, а какая – конечной сукой, которая бухает за рулем и подсылает к соперницам своих сомнительных любовничков. Вот это…

Он машет перед носом Самойловой телефоном.

– Я отдам тем, кто занимается делом вашего Вадика. Угрозы от заинтересованной стороны – очень веский аргумент в пользу того, чтобы он отдохнул пару годиков там, где компот по расписанию. Но и еще подарки – только подарю я сейчас, но это вам на новый год. С этого момента на лед ваша дочь не выйдет ни в каком качестве. Я сделаю все, чтобы ее не взяли ни в одно шоу, даже если это – выступление на уличном катке города Усть-Жопинск. Я сделаю все, чтобы ее не взяли ни на одно сотрудничество. Я сделаю все, чтобы даже подкатки Алисе не давали. Хотите знать, как?

Он открывает мессенджер и – я холодею – отправляет видео журналисту.

– Вы ведь думали, мне яиц не хватит. Что я предпочту не выносить сор из избы, как обычно в таких ситуациях бывает? Вот теперь, дорогая Ирина Степановна, вы узнаете, что такое травля. И возможно – вряд ли, конечно, но я все еще верю в чудеса – это отучит вас и вашу дочь подсылать к кому-либо отморозков и угрожать… что там вы обещали Серебровой? Ну вот, уже забыл, пересмотрю на досуге. А теперь, Ирина Степановна, у вас есть две минуты, чтобы покинуть территорию «Эдеа-Элит». Иначе вас выведет охрана, и журналисты получат еще один горячий ролик. Раз… два… три… четыре…

Несколько секунд поколебавшись – внутри у нее явно бушует настоящий ураган – Самойлова все же разворачивается и уходит, чеканя шаг. Я пытаюсь заставить себя пошевелиться, но получается так себе. Я никогда еще не видела тренера в такой ярости. Порой он орал, матерился, даже как-то раз кинул в меня чехлы. Но такой жуткой ледяной жестокости я не видела ни разу.

Почему-то я говорю самое тупое из всего, что могу:

– Вам же нельзя в женскую раздевалку.

– Нажалуйся на меня директору, – фыркает он.

Мне немного легчает.

– Я не организовывала травлю Алисы, – мне важно, чтобы он знал. – Я вообще стараюсь не заходить в сеть. Там и мне достается. Они просто используют меня, чтобы сделать больнее ей.

– Я знаю, Сереброва.

– Вы правда отправили видео?

– Ага.

– Зря.

– Нет. Не зря. Таких, как Самойловы, не должно быть в фигурном катании. Ни в шоу, ни на ТВ, нигде. Но если я просто задействую связи, чтобы перекрыть им кислород, они годами будут трепать всем нервы бесконечными интервью, нытьем, как их обидели, хождением по кабинетам. Они будут пиариться за счет моего имени, школы, имен девчонок, которые сейчас выступают и выигрывают. А против видео не попрешь. Не волнуйся, у тебя достойный сдержанно-ошарашенный вид.

– Спасибо. – Я слабо улыбаюсь. – Спасибо, что вступились. Мне повезло, что вы оказались рядом.

– Тебе повезло, что у нас охрана не зря свой хлеб ест. Они увидели на камерах Ирину и доложили мне. Я вспомнил, что у тебя сейчас как раз лед и решил, что это не к добру. Кстати, что там за парень в твои часы круги наматывает?

– А, – я отмахиваюсь, – сводный брат. Длинная история. Пусть катается. Я что-то неудачно упала, ноет лодыжка.

Ложь. Не признаваться же, что мы там устроили детский спор.

– У меня сейчас тренировка, – говорит Александр Олегович, – зайдешь ко мне на неделе?

Я вздыхаю. Знаю, о чем пойдет речь. Но сейчас не тот момент, чтобы спорить.

– Хорошо, зайду.

– Все нормально? Точно?

– Да. Пойду в душ и домой.

– Я позвоню твоему отцу и посоветую прислать охрану. Самойлова не шутила. Кто знает, как ее накроет?

У меня нет сил спорить, тем более, что я хоть и пытаюсь казаться спокойной, все же немного испугалась. Вряд ли у мамы Алисы есть ресурсы, чтобы что-то мне сделать. У них обеспеченная семья, но вовсе не богатая. На киллера не наскребут. Но все же как-то неуютно знать, что за каждым углом может прятаться неадекватная тетка.

Когда я выхожу из «Эдеа», задумчиво потягивая свежевыжатый сок, взятый в баре на первом этаже, то замираю, увидев Марка.

– Ты еще не дома?

– Отец звонил. Велел не отходить от тебя ни на шаг. Что ты натворила, ледышка?

Дурак ты, братец

Отвратительное настроение.

Казалось бы: я победил, сравнял счет. И не просто победил, а обыграл чемпионку мира по катанию на коньках! Чемпионку. Мира. Всего мира. Из всех девушек, занимающийся фигурным катанием на планете, однажды она стала сильнейшей. И я ее обыграл в гонке между конусами.

Да, потому что оказался чуть удачливее, но в спорте не снимают баллы за подарки судьбы. Или подарки соперников: ледышка сама проковыряла во льду дырку, кто ж ей виноват теперь?

Но ощущение, как будто Сереброва проиграла Олимпиаду, не меньше. Ее уныние буквально убивает во мне все зачатки оптимизма.

Когда я встречаю ее на выходе из клуба, она только закатывает глаза, но садится в машину. Если ледышка еще сильнее прижмется к двери, чтобы быть как можно дальше от меня, она выдавит ее и вылетит прямо на проезжую часть. За то время, что мы едем домой, я начинаю беситься.

Что с этой выскочкой не так? Она победила в прошлый раз совершенно случайно, я – сегодня. Это что, настолько невыносимо для ледышки-чемпионки, что она готова уничтожить меня взглядом? Или еще хуже – тотальным игнором.

Впрочем, остается вероятность, что дело не только в проигрыше, и что-то случилось, пока она переодевалась. Не просто же так позвонил Серебров и потребовал всегда находиться рядом с принцессой. Вряд ли у него дефицит охранников.

Но я не задаю вопросов, мне не хочется снова выслушивать колкости.

Все в том же дурном настроении мы доезжаем до дома. Так и не удостоив меня взглядом, Элина поднимается наверх со скоростью пули. Будто даже мысль о том, чтобы провести наедине со мной лишние три секунды, ей невыносима.

– Вот у вас, чемпионов, мозги набекрень, – бурчу я.

Странно, но холодное презрение Серебровой бесит и тревожит больше, чем намеки Андрюхиного «адвоката». Я пятой точкой чувствую, что история с ним еще не закончена, и этот кот в мешке подкинет проблем. Но бешусь все равно из-за обиженной сестрички.

Настолько бешусь, что весь мир кажется враждебным и мрачным.

– Марк Сергеевич, вы обедать будете? – из кухни появляется домработница Серебровых. – Элина сказала, что поест у себя, а вы как хотите?

– А я не венценосная особа серебряного королевства, мне жопу целовать необязательно, – вырывается у меня прежде, чем мозг вмешивается в мыслительную деятельность.

И я тут же подскакиваю от окрика:

– Марк!

Евгения слышала каждое мое слово, и я на секунду думаю, что мне сейчас в прямом смысле дадут ремня.

– Позволь уточнить, кто именно научил тебя так разговаривать с персоналом?

– Я не…

– Помолчи и послушай!

Рита технично исчезает, оставляя меня наедине с разъяренной мачехой.

– То, что тебя приняли в этом доме на правах хозяина не означает, что ты можешь вести себя подобным образом. Ты можешь злиться на отца за то, что его не было в твоей жизни – окей, можешь недолюбливать меня за что угодно, но не смей оскорблять людей, которые честно работают и не имеют никакого отношения к твоим бедулькам, понятно тебе?

– Да, – вздыхаю я. – Это вырвалось. Плохой день.

– Что ж, он будет еще хуже, потому что одним «вырвалось» ты не отделаешься.

– Что, поставите в угол и лишите карманных денег?

Евгения холодно улыбается, но глаза ее остаются серьезными.

– Да нет, дорогой, раз и навсегда отобью тебе желание подобным образом обращаться с прислугой. Сейчас я пойду и дам Рите выходной, а еще выпишу ей премию за твое хамство и извинюсь от твоего имени. Ну и раз уж мы остаемся без управляющей, то возьмешь на себя ее работу. Подашь обед, приберешься и приготовишь ужин. Может, после того, как немного поработаешь, осознаешь, что вести хозяйство – это не целовать жопу, а честно работать.

Она разворачивается, чтобы уйти. Я чувствую, что уже проиграл эту битву, да я и не хотел в ней участвовать. Но все же какой-то дурацкий подростковый максимализм не дает закрыть рот и не нарываться:

– А если я пошлю все к черту?

– Тогда я расскажу о твоей выходке отцу.

– И почему меня это должно беспокоить?

Она смотрит через плечо, как-то очень непривычно, внимательно и задумчиво.

– Вот и подумаешь, когда будешь драить ванну или резать салатик.

Стук ее каблуков еще долго звучит у меня в голове. Я устало опускаюсь на диван и снова злюсь на ледышку. Если бы не ее поганый характер, я бы не сорвался! Есть она со мной не хочет… недостойно принцессы, значит? Ну-ну, посмотрим.

Через полчаса хлопает дверь заднего входа – домработница уходит. В гостиную заглядывает Евгения. Она молча смотрит, но и без слов понятно: или я принимаю поражение и иду отрабатывать косяк, или она вполне готова воевать дальше, с применением тяжелого вооружения в виде отцовского ремня. У мамы тоже была такая способность – говорить взглядом. Правда, ничего хорошего она обычно им не говорила. Ну или я не замечал.

Уныло плетусь на кухню, но, к счастью, обед уже готов, и мне остается только разложить его по тарелкам. Евгения сидит за кухонным столом, внимательно за мной наблюдая. Боится, что плюну в соус?

– Спасибо, – вежливо отвечает она, когда я ставлю перед ней порцию. – Пообедай, а затем отнеси порцию Элине.

– Не наоборот?

– Нет. Обслуживающий персонал обедает до того, как подавать обед хозяевам. Заставлять голодного человека сервировать стол нельзя.

Довольно по-человечески, если вдуматься. Я дико голодный, ароматы мяса и запеченных овощей вызывают неконтролируемое слюноотделение. Если подать всем обед, затем убрать посуду, и только потом сесть поесть самому – можно от приступа гастрита отъехать. Или наесться наспех бутербродами в свободную минуту.

Я с удовольствием (и радуясь, что это не видит Сереброва-старшая) съедаю стейк с овощами и, пока неторопливо допиваю кофе – пусть принцесса там помучается в ожидании обеда – придумываю маленькую месть.

Рита уже приготовила для Элины порцию и даже водрузила закрытую железной крышкой тарелку на поднос. Но у меня свой взгляд на обед наследницы. Предвкушая ярость ледышки, я расставляю на подносе все, что приготовил для нее, и поднимаюсь наверх.

Останавливаюсь перед дверью в задумчивости. А как Рита приносит обед и открывает дверь, держа в руках поднос с тарелками, нагруженными едой?

Но я не Рита. Поэтому стучу как привык, когда заняты руки, ногой.

Дверь открывается и на пороге появляется изумленная Сереброва. При виде меня она морщится.

– А тебе чего надо?

– Я сегодня вместо Риты. Принес тебе обед. Но знаешь, пока накладывал, подумал: коза ты, Сереброва. А коз кормят травкой и корешками.

Она смотрит на тарелки, заваленные сырой морковкой, кабачками, какими-то пучками салата, найденными в холодильнике. Из пиалы с помидорами черри задорно торчит хрен.

– Дурак ты, братец, – фыркает она и забирает у меня поднос, – я вегетарианка.

А потом ловко захлопывает дверь спальни прямо у меня перед носом.

Яростно и сексуально

Весь день я мучаюсь с нестерпимым, диким желанием… зайти в интернет и почитать, что пишут о видео, опубликованном тренером. К счастью, сила воли для спортсмена – не пустой звук. Я знаю, что почувствую, когда прочитаю тонны гадостей от болельщиков Алисы, они будут ненавидеть меня даже если Алиса лично переедет меня заливочной машиной. Поэтому заставляю себя отвлечься.

Но если не тревожиться об оскорблениях в сети, то в голову лезет сводный брат. Червячок сомнения внутри так и шепчет: а если ты проиграешь? Ты ведь уже проиграла ему один раз и едва не проиграла второй. Сейчас его черед выдумывать испытание, и кто знает, что придет в голову этому идиоту? Он до сих пор не в курсе, что у нас нет ни одной общей капли крови, но все равно придумал игру на раздевание. Я солгу, если скажу, что не замечаю, как Марк порой смотрит. И от этого бешусь еще больше. Проклятый извращенец!

И я не лучше, потому что… не могу признаться даже самой себе, но мне так нравится его дразнить. На меня часто смотрят с восхищением или желанием – медийный образ предполагает эксплуатацию того, чем одарила природа. Но это восхищение… оно словно относится к какой-то другой Элине Серебровой, не ко мне-настоящей. Люди придумывают себе образы звезд, спортсменок, блогеров, и ждут, что ты будешь им соответствовать. Что скромняжка-фигуристочка не станет сниматься в провокационном фотосете, даже если ей уже давно не одиннадцать и она – модель. Что спортсмен-чемпион будет непременно вежлив и благороден, а речь его чиста, как учебник русского языка.

Но если ты этому образу не соответствуешь… если не хочешь быть скромняжкой или после неудачного проката в слезах ругаешься матом сквозь сжатые зубы. Тогда те, кто еще недавно смотрел с обожанием, тебя уничтожат.

Марк же вожделеет не образ. И это слегка пьянит.

– Эльчонок, ты спустишься к ужину? – кричит мама.

– Да, через пару минут!

Если откажусь, родители решат, что инцидент с Самойловой меня задел. И тогда переполошатся. А если папа беспокоится, то от него нельзя ничего утаить. Он и мертвого разговорит.

Поэтому я переодеваюсь и спускаюсь, с удивлением обнаружив, что ни в гостиной, ни в столовой, ни в кухне никого нет. Впрочем, летом мы частенько устраиваем ужины на улице, так что я выхожу в сад, хоть мама и не предупреждала, что сегодня мы в беседке.

Когда я подхожу, то вижу дым от мангала, маму с папой, сидящим с бокалами и Марка, колдующего возле гриля.

– Всем привет. – Я заставляю себя улыбнуться. – Что на ужин?

– Марк делает бургеры, – улыбается мама. – Отрабатывает косяк.

Хмыкаю. Странно, что только сейчас. По-моему, идиот за все свои косяки заслужил ежедневно работать золушкой.

Но я люблю ужины в беседке. В тени деревьев прохладно и уютно, холодное белое вино освежает, мама с папой о чем-то спорят. Уютно, умиротворяюще – как в детстве. До того, как в мою жизнь пришло фигурное катание.

– Прошу. Первая партия готова.

Марк ставит перед нами тарелки с бургерами и я хмурюсь. Из моего издевательски торчит котлета, сочащаяся розоватой жидкостью. Мы часто ужинаем грилем, и для меня всегда отдельно готовят рыбу или морепродукты.

– Марк, я забыла предупредить, Элина – вегетарианка, и…

– Я знаю, – с улыбкой перебивает ее Марк. – Мы сегодня днем это обсуждали. Она сказала, что сделает исключение ради моих божественных фирменных бургеров.

Папа с мамой смотрят на меня так, словно я сообщила, что Илон Маск предложил мне лететь с ним на Марс. Марк стоит за их спинами, так что они не видят, как он многозначительно показывает мне три пальца.

Черт. Третий раунд за ним. Откажусь – проиграю.

От мысли о мясе меня слегка мутит. Я не ела мясо, да еще и с хлебом, со времен, как научилась прыгать двойные.

Жаль, что я не научилась проигрывать.

– Да. Точно. Он так разрекламировал бургеры, что я решила попробовать.

Нет, все же Илон Маск бы шокировал их меньше.

– Это не опасно? – Мама смотрит на отца. – Ей не станет плохо?

– Не думаю, если она для начала съест половину. Хорошо?

Я ловлю взгляд Марка и пожимаю плечами. К счастью, он не решается перечить отцу, явно боясь вызвать подозрения, поэтому едва заметно кивает. Я выдыхаю. Половина бургера это не так уж и страшно. Это всего лишь крошечный кусочек котлеты… боже, она средней прожарки!

Мама не сводит с меня пристального взгляда, как и Марк. Под их неусыпным вниманием я откусываю крошечный кусочек бургера, стараясь захватить побольше овощей и хлеба и поменьше – мяса. Затем жую и с усилием глотаю.

– Очень вкусно, Марк, – хвалит его мама, тоже пробуя бургер.

– Спасибо, – отвечает гад. – Элина? А тебе как?

– Ничего, – бурчу я.

Не нужно прикладывать усилия, чтобы понять, как ему в голову пришла идея накормить меня бургерами. Поняв, что пакость с овощами на обед не удалась, он придумал новый способ вывести меня из равновесия. И, честно сказать, я близка к тому, чтобы сдаться.

Вряд ли мама с папой что-то заподозрят, если я все же откажусь от котлеты и съем все остальное. А может…

В голове мгновенно рождается план.

Отвлечь отца очень просто: ему то и дело звонят по работе, так что нужно только подождать. Марк занят у мангала. А вот мама… украдкой под столом, пока никто не видит, я расчесываю руку до появления красных полос. И, когда раздается очередной звонок и папа выходит из беседки, ненавязчиво демонстрирую красноту маме.

– Элина! Это что?!

– Да блин, какая-то аллергия, похоже. Купила новый крем, вся чешусь.

– Нужно выпить антигистаминное.

– Понятия не имею, что это и где лежит.

– Сейчас принесу. Тебе не тяжело дышать?

– Нет, все в порядке. Не волнуйся.

Мама быстро уходит и, прежде, чем возвращается отец или Марк, я цепляю котлету вилкой и… не успеваю спрятать.

– Ты что, думаешь, я настолько тупой, что оставлю тебя без присмотра?

– Вообще да. Думаю, что именно настолько.

– Засчитать тебе поражение, ледышка?

Стискиваю зубы. Но возвращаю котлету в тарелку.

– Нет.

– Мухлевать нехорошо.

– Издеваться над людьми тоже. Мне будет плохо! Не стыдно?

– От мраморной говядины обычно плохо только этой самой говядине, да и то потому что ей явно больше нравилось быть коровой. Хватит ныть! Или ешь, или признай поражение. И не надейся протянуть время, я буду сидеть здесь до тех пор, пока ты на моих глазах не съешь половину бургера. Или признай поражение, или ешь!