![Волнение. Кровь на снегу](/covers_330/69965308.jpg)
Полная версия
Волнение. Кровь на снегу
Резко, грубо хватает за глотку нечто за границей слабого осознания и тащит за собой, я плыву сквозь плотную тьму, но она тёплая, уютная в некотором роде, отнюдь не давящая. И пока тело инстинктивно не желает подчиняться неведомой силе, в уме растёт любопытство, спокойствие, уверенное желание сохранить нынешнее состояние.
Не прекращается движение, но с ним приходят образы, проясняющиеся образы мира, который остался на шаг назад: я вижу себя в постели, со странного угла, от третьего лица, откуда-то с потолка над дверью. Резкое смещение – я стою у входа, я другой, мертвенно неподвижный, лежу в постели. Шатающееся движение к нему – я у ног клона. В этой странной ситуации дезориентация не даёт мне и возможности прийти в себя. И постепенно становится тошно. Я слышу со всех сторон инородный звук.
Мучительно тихий шёпот заползает в уши, сложно различить и единое слово, однако голову кружит, кажется, само звучание неприятно, к горлу поступает тошнота, но я должен сделать то, за чем я здесь: прыжок в сознание. От скованного в одном положении тела веет угрозой, оно выглядит как ловушка, отвратительный шёпот уже царапает внутри головы, но выбора нет, я уже здесь. Наклоняясь чуть ниже, пытаюсь тряской головы освободить себя хоть частично от пытки – безуспешная попытка, я уже здесь. Я концентрируюсь, пока ещё могу, и направляю взгляд в себя передо мной. Разрывается эта сторона сна и медленное погружение в сияющий теперь на лице лежащего разлом начинается, я уже не здесь.
Задерживаю дыхание, как будто меня ждёт безвоздушное пространство вод, всё тело покрывает противная дрожь. Ныряю. За одно мгновение до нырка шёпот взлетает в громкости до истошного визга, но я успеваю скрыться, получив лишь дезориентирующий удар по барабанным перепонкам. Моей боли откликается лишь гулкая бездна: я снова в уютной утробе. Утробе, потому что пространство вокруг начинает давить, а меня всё тянет, тянет вперёд. Пока я не вижу в отдалении огромный глаз.
Сначала один, а вскоре десятки, сотни глаз окружают меня, держа дистанцию, они безучастны, или по крайней мере я так могу ощутить, ведь на меня направляют взгляд лишь единицы из них. Каждый точная копия любого другого: тёмная радужка и расстояние не дают понять цвет глаз, слегка прикрытые гладкие веки с рядом коротких ресниц. Я приглядываюсь к тому глазу, который смотрит на меня: зрачок расфокусирован, или просто невероятно большой для цели на таком расстоянии, может, они дальше, чем мне видится.
Но я продолжаю своё движение, пока то одно, то другое око нацеливается на меня, а иные теряют интерес. Странно, ведь я не ощущаю тревоги, мне всё ещё небывало спокойно, как будто я один, или в компании знакомых, что меня наталкивает на мысль сказать хоть что-то. Всё это время я молчал как в рот воды набравший. Может, переменится моё состояние? Но при первой попытке становиться ясно: здесь не место звукам. Я не могу выдавить из себя ничего, ни писка, ни хрипа. Также отстранённо наблюдают за моими «успехами» глаза.
Я верю ему сейчас. Я теперь слушаю, что мне говорят, я жду хотя бы слова о моём пути, но обыкновенно встречаю лишь молчание. И как бы я не нёсся я напрямик к источнику, к самой сути, я не попадаю туда, как потерявшийся без карты в городе, где стены лишь означают новые повороты. Во мне не осталось уверенности, насколько кто-то более осведомлён, чем я, о том, каким образом выбрать верную дорогу, каких вершины стоит достичь, как выбраться из карусели неопределённости. Других отпускают оковы, принимают объятия, а в мире с ними живут чудные звери – отражения всего спектра переживаний человека: сердечное сопереживание, перистая непринуждённость, дикая нега, людская отвага, пушистое счастье, толстоногий покой. Все они встречаются на просторах жизни. Поиск выхода, движение туда, к жизни. Стою.
И моё движение прекращается. Я смотрю вокруг: все глаза отводят от меня взгляд, в них виднеются серые слёзы, а ранее тёмные радужки сияют золотым светом. Светом, который начинает разливаться откуда-то спереди, куда меня всё тянет. Давление прекращается и мне снова комфортно, в мысли прокрадываются образы постели, уюта в руках…
Мамы… Источник света, который меня ожидал, тянул к себе, формирует её устойчивый образ. Какой я её помню, со всеми чертами. Я вижу маму, она держит мою руку, ведь там, в свете, стою и я, чем-то отвлечённый, комично высокий, по сравнению с тем, каким я был раньше рядом с ней.
Она совсем не отвлечена, она с мягкой улыбкой на остром лице смотрит на меня, и молча произносит в моём сознании «мой мальчик», обдавая моё тело волнами жара, который не жжёт, он бы и не мог жечь никогда, не мог вызвать боль. Свет брезжит лишь чуть сильнее. Он тянется ко мне.
Мама поворачивается к моему светлому двойнику и обнимает его. Свет разливается, не способный быть сдержанным более.
И он печёт.
Не остаётся слёз у глаз в бездне, не осталось и самих глаз. И сияющие объятия заставляют щипать лишь только мои глаза.
Я тяну руку вперёд, пытаюсь коснуться образа, пытаюсь… Роняю горячие слёзы, пока губы дрожат, не способные вымолвить ничего.
Контакт и такт
Шум за дверью. Я лежу в постели и не могу понять, как можно считать это приличным: мешать людям спать, особенно так громко, особенно в такую рань. Кстати, по поводу рани. А сколько времени? Часы на комоде подтверждают мои ощущения, показывая мне утренние шесть часов. Ну ладно, шесть тридцать два. Но всё равно рано! Тем временем шум за дверью не прекращается, и мне ничего не остаётся делать, кроме неохотного подъёма с постели. Но я не тороплюсь вставать на ноги, одеваться: меня захватило в оцепенение сидение на краю покрытого белизной матраса. Я пытаюсь вспомнить сновидение, которое посещало меня сегодня ночью. Но гость не хочет даже представиться хозяину, и тем более раскрыть свою личину. Я категорически забыл его, но пока держу память о нём в своём сознании. Может я когда-нибудь разговорю его.
Теперь на мне уже вся одежда, хорошо, что я оставил в комнате ещё один набор на всякий случай, терпеть не могу носить вчерашнюю одежду, ну, кроме верхней. Нужно принести сюда побольше. Я потягиваюсь, выпячивая грудь вперёд, и зеваю до образования слезинок в глазах. Мои ноги ведут тело к двери, за которой слышны скрипы, стук и общая суматоха.
– Что тут происходит?! – нарочито раздражённым голосом кричу в пространство за открытой мной дверью.
И передо мной такая картина. Джо, Ник и Дин несут кожаный диван в сторону стола, перебирая неуверенно ногами. Николай подсказывает, как нести, и отодвигает кресла с пути, пока Син тянет ручищами на себя массивный диван, поддерживаемый у дна обратной стороны по виду умирающим от натуги Вайковским. Ох, чем они занимаются? Диван плюхается в стороне оголовья стола, но за стульями, не попадая в кольцо света над столешницей, оставаясь в тени, и друзья оборачиваются ко мне.
– К нам в гости едет любимая администрация, – говорит усердно глотающий воздух Дин, при этом не желая говорить медленней. – И не только мэр, там целая толпа служащих полиции желает побывать тут. У них есть, видимо, вопросы.
– А диван?..
– А диван для них как раз, чёрта с два я им позволю садиться за стол. Пускай одного генерала выделят, всё.
– Понятно. Когда?
– А, дорогуша, минут сорок, и они считай здесь, – с растянутой улыбкой сообщает Син. – Когда они вообще спят?
– Не надо об этом, мы все знаем, что это требует особенного сверхчеловеческого отношения к жизни, они же в соревновании каждую минуту дня, – отмечает занятый расстановкой стульев Штефт. На столе уже лежит карта города, бумага, канцелярия. Я осматриваюсь и произношу:
– Тогда… тогда я умываться, не забудьте им сделать кофе, что ли.
Время убегает от меня, пока я занимаю себя утренним туалетом, сопровождаемым мыслями. Что мне сказать им? Что мы сами разберёмся? Попросить помощи? Я же должен обязательно сообщить, что такие случаи будут появляться всё чаще и чаще. Но я не знаю. Если это их напугает, то они могут дать нам больше поддержки, или, наоборот, ограничить нас, как тех, от кого исходят проблемы. Пока я в позиции гнуть свою линию, но я должен быть уверен, что я двигаюсь в правильную сторону, ведь ошибка меня одного – плата со всех нас. Я расскажу про всё наиболее прозрачно. Нужно ли грузовик упомянуть?.. Пока что я верю в свои возможности, доверие ко мне. Ловить момент, хватать возможность за хвост. Ха. Мне бы такое умение, отец.
Ничего не стоит играть в свою игру, по своим правилам, когда у тебя ресурсов больше, чем у любого отдельного человека, компании, а иногда и вместе взятых. Но ты как ведущий, так и игрок, и приходится отвечать перед тем же человеком, что и другим. Я не желаю обманывать себя. А правда к себе всегда начинается с ещё детской правды к другим, но на ней не заканчивается.
Будем смотреть по настроению в комнате. Может, смогу прочитать их мысли и поступить соответственно.
Смотрю в зеркало. Из-под широких по аккуратности салонных бровей, которые прямо идут над глазницами, на меня смотрят глаза болотного цвета, радужка становится прогрессивно светлее, отдаляясь коричневыми, мутно-зелёными и, наконец, синевато-серыми рваными кольцами от сфокусированного мелкого зрачка. Глаза разделяет слегка вытянутый, но узкий нос, который слегка поддёрнут вверх – мамин. А фирменный узкий подбородок Дрива, завершающий пути чётких линий челюсти, превращает форму лица в треугольник. Да уж, не в сравнение предкам у меня не такой длинный рот. Мне и говорить-то не в радость, так что хоть в чём-то я сам свой, и хорошо. Короткие тёмно-каштановые волосы по бокам переходят в волнистую удлинённую верхушку, которая ниспадает аккуратными кудрями сбоку, кудрями, которые мне не расчесать за десять таких утренних рутин. Поэтому пускай они лезут на левый глаз, пускай развиваются на ветру: голову греют, мне не мешают, я их не состригаю, пока что. Смотрю ещё…
Удачи, Мэт.
Я полностью уже собран, теперь осталось дождаться встречи. Не то, чтобы я волновался, я встречаюсь с нашими «партнёрами» не в первый, и даже не сотый раз. Наша работа теснее некуда, тем более в последние два года. Но у меня есть некоторый азарт, сопровождаемый тревожностью: в этот раз произошло преступление, с которым можем разобраться только мы, без огласки для широкой общественности. Придётся с нами серьёзно считаться. И я собираюсь войти в право ведения дел в нашей сфере интересов. Пора расширить свою юрисдикцию.
Захожу в Холл, где друзья меня ждут. Син с кем-то говорит по телефону, таким же себя занял делом и Штефт, а вот Дин поправляет декор, натягивая гобелены, двигая очередную фигурку-статуэтку со своего места на новое, в целом, все чем-то заняты. Пора и мне поглядеть, на что годно моё время. Сажусь за стол, до встречи минут двадцать, передо мной не только то, что я успел раньше заметить, но и пара папок. В них дела, первое – убийство Тио, вижу информацию об их семье, отчёт Мари и других медиков по состоянию тела погибшего, документацию полиции, которая не должна увидеть свет, тьму тоже. Второе дело на столе – всё, что удалось узнать Николаю, показания свидетелей, вырезки газеты, собственные наблюдения. Он не провёл никакого анализа, и в целом результат выглядит скудно, видно, что он ничего не успел, что сам не столкнулся с пресловутыми видениями. Но тут и так всё ясно. Буду презентовать сначала убийство.
– Никто из ребят сюда не приедет! – Джо откладывает телефон, крича в нашу сторону. – Они все заняты, да и не успеют! Мари на работе, другие далеко.
– Ясно, – откликаюсь в ответ.
– А кому звонил ты, Ник? – поворачиваюсь в сторону Штефта, чей звонок, я заметил, также закончился.
– Отцу, он спрашивал, всё ли в порядке, – Ник пожимает плечами, – я ему ответил, что расскажу дома. Я, кстати, после этого всего домой.
– Я тоже, Дин, ты всё закончил?
– Да-да, почти, – доноситься от урагана суеты, проносящегося мимо.
Ну, добро пожаловать.
Стук в дверь и топот обуви по ступеням, шорох и молчание приглашённых людей. Они сами себя впускают.
– Дрив, доброе утро! – несётся из прихожей в комнату женский голос, наделённый законодательно особым весом.
– Снимайте обувь, ради всего святого! – возмущается Дин, когда мэр со своей свитой начинает проходить в дверь. – Я убирался.
– Ох, простите, – бормочет какой-то незнакомец в костюме, стоящий прямо в центре толпы, пока остальные поспешно снимают обувь. Всё так же продолжается продвижение через проход, очередью.
– Патриция, рано же вы встаёте, – встречаю своими словами мэра Луну де ла Пенью, протягивающую мне на пожатие руку.
– Работа заставляет, Мэтью, – растягиваются губы в принимающей своей участь улыбке, – тем более мы с тобой должны разобраться как можно быстрее с тем, что произошло.
– Госпожа мэр! – человек в костюме белой вороной стоит среди обмундированных служащих порядка. – Нам, куда?
Я замечаю, что они все стоят у двери, не проходя далее, хотя места там для них не то чтобы достаточно. А может их там оставить? Видно, что это не та формальная встреча, на которую они рассчитывали.
– Вы сами не разберётесь? – поморщившись отвечает мэр, и на её лице становятся видны морщины. Она даже не поворачивает голову в их сторону.
– Все слышали? – высокий тощий мужчина, волосы перец с солью, явно вояка, при погонах, яростным взглядом из-под кустистых бровей осматривает толпу. – Занимаем места.
Группка людей тут же выдвигается в сторону свободных мест и заполняет их человеческой массой. Заметно, что чины являются определяющим фактором в выборе мест: диван перестаёт быть пустым мгновенно, в то время, как лишь несколько личностей после переброски парами слов усаживаются на стулья, тот самый вояка садится рядом с изголовьем, напротив неожиданно прыткого человека в костюме, который даже не замешкался в выборе, прямой линией двигаясь к сидению.
– Ан, нет, нет, нет! – Дин подбегает к одному из гостей, готовящемуся садится, хватает спинку стула, не позволяя отодвинуть от стола. – Прошу это место оставить для меня.
Дин лучезарной улыбкой отбивает одно место за столом в центре. А изголовье, обратное тому, что, видимо, избрали для мэра, достаётся мне с местами для двоих друзей по две стороны. Я пока ещё не тороплюсь никуда, как и Патриция: нам нужно быстро переброситься парой слов. Мы давно знакомы, почти с самого моего детства, и я верю ей, надеюсь, что и она мне.
– С какой причиной в этот раз вы посещаете нас? – не без ироничной улыбки интересуюсь я.
– Ну как же, – лукавая ответная улыбка подтверждает понимание сути вопроса, – наступает настоящая зима, я отправилась с небольшой комиссией в микрорайон Лужицы посмотреть на качество отопления новых домов.
– А вот эти господа, – мэр указывает большим пальцем за спину в сторону стола, – инкогнито здесь.
– Понятно-понятно, да, правда, достаточно холодно становится, – приобнимая слегка одной рукой за плечо, наклоняюсь ближе к лицу Патриции и шёпотом добавляю: – Но что-то мне подсказывает: нам всем будет очень даже жарко, придётся немало работать.
– Про работу ты говоришь правильно, – громко отмечает только мои последние слова мэр, поворачивая уже своей рукой нас обоих в сторону импровизированного «совета», – давай я вас всех представлю.
Мы разрываем близкий контакт и направляемся в разные концы стола, и, смотря со спины на Патрицию, становится странно видеть её без каблуков. В нашем Холле Собраний она выглядит по-домашнему, что ли, несмотря на строгий официальный стиль одежды, без добавленного роста её полная фигура не выглядит такой командующей, как при публичных выступлениях. Она напоминает ту тётю, которая приезжает в гости из другого города, когда ты маленький, чтобы подарить тебе сладостей, сходить в парк. И в будущем вы всё реже видитесь…
А может я просто настолько к ней привык. К любому её образу. Вот она, подняв к небу указательный палец, громко, с надрывной напряжённостью заявляет о данном ею обещании избавить кабинеты от ненужных чинов – ага, конечно – перед камерами телевидения на очередном собрании очередного органа власти. Вот она с её стальным холодом в глазах на совещании акционеров «Оси» угрожает запретом очередной стройки. Вот она, сопровождая известной лукавой улыбкой, запускает барраж шпилек в какого-нибудь гостя на благотворительном ужине. Вот только не видел я её в кругу семьи, хотя мне иногда кажется, что мы и есть родственники. Я бы уже давно зарегистрировал её вторую, муниципальную, районную семью.
– Вы все знаете Мэтью Дрива, сына Виктора и Клары, – разносится по комнате голос Патриции, она стоит, опираясь легко локтем на спинку стула, вытянутая рука в мою сторону. – Но сегодня вы по-настоящему узнаете, почему наименование нашего районного центра по праву Дрив. Вы и раньше представляли, но теперь поймёте Дрива в его нынешнем и истинном состоянии.
Медленный взгляд мэра читает эмоции на лицах присутствующих «гостей», пока человек в костюме с боку скоро чиркает ручкой, вроде как, заметки на листе бумаги. Пенья выдерживает паузу на момент своего взгляда, которая сопровождается близкими к каменным выражениям чиновников, то ли напряжение, то ли уверенность нарисовали на них эти маски.
– Каждый из нас в этой комнате никто! – и руки мэра идут в две стороны, проходя по каждому присутствующему, но на этот раз улыбка сопровождает слова. – И если бы на то было желание этого юноши, то этот подвал был бы уже полон трупов.
– Поясняйте, – короткое басистое слово исходит от недовольно насупившегося высокого чина по правую руку от мэра, его руки сложены на груди.
– Мэтью, это Тьер Лус, – после этих слов мужчина поднимается с противным скрипом ножек стула о пол, поправляет за края китель, – я знаю, что тебя совсем не интересует политика, но это наш министр юстиции, он был здесь с рабочим визитом, и я потащила его сюда.
– Мэтью Дрив, – короткий кивок сопровождает речь Луса, пока тот возвращается на своё место. – Поясните, Патриция, что это вы такое говорите про молодого человека.
– Раз вы теперь знакомы, – всё так же лукаво продолжает уже очевидно затеянную сценку мэр, – то прошу, Мэт, скажи ему сам. Покажи.
Вот оно как. Подготовила для меня сцену, забавно: головы как по сигналу повернулись в мою сторону. Что же можно… Может стакан воды? Может стол, нет-нет, не пойдёт, можно случайно ударить, может, дверь, нет, не впечатляет, нужно что-то… Нужно что-то. Или всё сразу.
– Понимаете ли, Тьер, – эти слова и взгляд предназначены лишь одному человеку, но сразу же добавляю для остальных: – Держитесь за сидения.
Я стараюсь дать немного времени, чтобы смысл моих слов дошёл до всех в зале, и начинаю.
Не успевает никто реально подготовиться, как я теряю своё естество. Растворяясь мыслями, остаюсь в своём теле, у всех перед глазами, но уже не человеком. Единство минерала глухого, но звенящего голосами своей древней природы, искусства человека, его искушённой искусственности, пространства, что своей пустотой манит в себя дыхание планеты, её живых, ныне мёртвых, будущих существ, всё, что могло бы называть себя Дрив, город или я, теперь двигается силой моей мысли.
Ясно зрение для мутного слегка ума. И я вижу. Как на нитях, поднимаются в воздух стулья, стол уверенно начинает движение вверх со всем, что находится на его поверхности, диван с нашими гостями, ковёр под ногами, вода из крана, тянущая стакан с собой несётся в мою руку, движением которой вверх визуально запускается весь процесс, но это лишь видимость, достаточно мысли, достаточно желания.
Но… Это лишь желание…
В один момент десятки людей восклицают, слышны крик страха, ругань, кто-то моментально падает со своего сутула, некрасиво ударяясь подбородком о стол, другие удерживаются, или более успешно сползают вниз. Пенью чуть не уносит взлетающий стул, на который она опиралась, опрокидывая на идущий волнами ковёр, в котором она неуклюже барахтается, ведь он также несётся вверх. Лус до побелевших костяшек цепляется за столешницу, чтобы лучше балансировать в сидении. Больше повезло сидящим на диване: мягкое глубокое сидение им должно напоминать движение аттракциона больше, чем шаткий стул. Все друзья стоят в стороне и только Дин, закинувший лихо обе ноги на стол, с довольнейшей улыбкой взмывает на своём стуле.
– Что! Это! На!.. Такое?! – кричит Тьер, глаза круглее, чем очки на его носу, лицо бледное от гнева, а брови, кажется, сейчас полетят с его лица. – Я не понимаю! Что… Как?!
– Простите, простите, – стараюсь извиниться, когда осознаю, что затея провалилась с крахом.
– Опустите. Нас. Всех.
– Да-да, конечно… Умоляю, это случайно…
Все плавно опускаются вниз. А мне становится жарко от крови, что подступила к красным щекам.
К этому моменту комнату заполняет многоголосый шум: все обсуждают с соседями произошедшее, ударившийся подбородком подтирает платком кровь, что выступила из разбитого места. Диванные выглядят менее бледными, чем их коллеги за столом, что даже и не собираются занимать места. Тьер поправляет себя, и по выражению лица видно, что он пытается что-то понять, напряжённо ищет внутри себя ответ. Моё же лицо полностью заливает краска. Стыд. Я сел в лужу, чуть не захлебнувшись.
А если бы я всем сильнее навредил? О чём я вообще думал? В руке дрожит стакан, вода идёт рябью. Ставлю его на стол, теперь обе руки дрожат, опираясь о край, я криво склоняю голову. Как же сложно стало дышать. Проклятье. Противно до крайности, тошнит от себя. Падаю в стул, стоящий за спиной, и рука с яростным хлопком закрывает лицо, потирает его не с меньшей яростью. Хоть провались сквозь землю, о которую нервы стучат ступнёй.
И лишь некоторое время спустя по залу идёт смех.
– А я же вам говорила! – широкая улыбка мэра доставляет слова с помощью потрясения открытых рук, что ладонями-веерами направлены на всех присутствующих.
– А нам что, легче от этого? – с раздражением отвечает кто-то из гостей.
– Да, это что вообще такое?! – второй голос.
– Объяснения. Патриция, – дрожащий голос с другого края стола. Лус сыт по горло ожиданием.
– Я, эм, министр Лус, комиссар Сантен… Эм, бригадир Кляйн, спокойствие, прошу, – я освобождаю глаза и вижу, как с увещеваниями бедная Патриция метается глазами по лицам мужчин и женщин, обращаясь к троим, подавшим голос. – Мы вам сейчас всё объясним.
– Не надо, Патриция, пожалуйста, не надо успокаивать никого, – подаю голос. – Я виноват, я сейчас всем всё объясню. Садитесь, пожалуйста.
Все неуверенно занимают места, а сидящие ранее на диване встают за спинами стульев, чтобы видеть меня не со спины. Интерес к моей персоне в данный момент невозможно описать словами. А я стыжусь. Сильно. Внимание я получил. Хоть это успешно. Пора им все рассказать.
Брутализм
– Пойдём уже! – мама зовёт отца к машине, пока он, абсолютно поглощённый телефонным звонком, стоит под крышей стоянки. – Нам уже пора!
– Одну минуту ещё! – отец поворачивается с ответом к нам, прикрывая рукой часть телефона, в который он наговаривает, видимо, заклятия. С концентрацией, которой может позавидовать каждый, он неустанно что-то твердит и совсем не шевелится.
Если бы я не знал, сколько требуется контроля в некоторых вопросах его дела, то точно бы поверил, что он накладывает чары на собеседника. Но чары мы сегодня ещё увидим, точнее подражание: мастерство двух фокусников обмануть аудиторию. Зал открытых глаз и ртов. У нас билеты на вечернее шоу в концертном зале «Гало». Я ни разу не был в этом внушающем некоторое благоговение строении железобетонного массива. Его острые пики, восходящие из неравномерно уложенных плит фасада, не грызут своей высотой небо, однако точно царапают глаза всем, кто был не согласен с решением отца построить в центральном районе «серое пятно непропорционального уродства», что высокими окнами глядит на остальные дома улиц центрального района с голодным интересом.
Этим вечером мы едем в концертный зал на представление, что редкость для нас, целой семьи. В моём возрасте родители уже не таскают на культурные сборища, да и мне хватает учёбы. Тем более, я первый из Дривов, кто выбрал дизайн интерьеров в качестве своего пути в строительстве людского жилья, так что за мной, а скорее за моими успехами происходит жёсткий контроль.
– Клар, у нас ещё куча времени, – отец завершил разговор и подходит к нам, приобнимая за талию жену, – мы всё успеем. А также… Неужели ты правда думаешь, что без нас всё начнут?
– Нет, конечно, нет, – мама дарит свою улыбку в ответ, поправляя галстук отца, что не скрывает расстёгнутое пальто, – я думаю о других.
– Абсолютно справедливо, – короткий ответ и поцелуй в щёку – отец идёт к водительской стороне дверей. – Мэт, не стой, надо ехать.
Я молча сажусь с мамой в машину, она также дарит мне улыбку и подмигивает, кивая головой в сторону двери. Отец поправляет зеркало заднего вида, точнее, ловит меня им, и, глядя в глаза отражения, спрашивает: